Мученик

      Он всегда волновался перед каждодневной тренировкой с учителем, в груди ближе к назначенному часу нарастала тяжесть. Приятное чувство. Сегодня оно сильнее, поскольку он обременён постыдной тайной. Будет ли он хорош в выполнении упражнений или в этот раз снова не сможет показать высоких результатов контроля? Если да, значит, он вырос над собой, и учение, наконец-то, пошло в прок. Если нет… Если нет, значит у него будет причина истязать себя со сладострастием маньяка, утопать в прекрасной жалости к себе и наказывать за эту жалость, за слабость, за саму нужду в наказании. Бесконечный цикл боли и покаяния. Что ни делается, всё к лучшему, когда Император держит искру твоей души на ладони!       Хелдан всё ещё был полон томления. Оно состояло пополам из физического удовлетворения и стыда, но очень отличалось от того, что он чувствовал раньше, когда сам причинял себе боль. С тем человеком было так хорошо!.. так хорошо, но мало. Не в силах не думать о случившемся, он, заложив руки назад и выпрямив спину, стоял в кабинете учителя, дожидаясь указаний. Стоять смирно было комфортно. Даже если бы его спросили, Хелдан не смог бы ответить, отдавал ли он себе отчёт, что всякий раз раздражал учителя, демонстрируя показную дисциплинированность. В бою и расследованиях Хелдан бывал, порой, слишком инициативным, в быту любил прикидываться предметом мебели.       — Сядь, Хелдан, — прозвучал приказ. Кажется, сегодня наставник не в духе. Обычно он называл его по имени, когда они бывали наедине.       Он сел за широкий почти пустой письменный стол напротив инквизитора Вока, по привычке сгорбившись, положив руки на колени и опустив глаза.       — Сегодня ты бодро выглядишь, — сказал Вок, — если закрыть глаза на синяк, цвет лица здоровый. Прогулки на свежем воздухе пошли на пользу?       Хелдан внутренне вздрогнул.       — Да, наставник.       Между ними уже лёг мост психической связи, и инквизитор чувствовал его эмоции, как дрожание струн. Он снисходительно улыбнулся, и Хелдан, не решаясь поднять головы, чувствовал это.       Сила Хелдана — столь же сложно контролируемая, как огромная и сокрушительная горная лавина, распространялась кругом тяжёлой волной и таяла втуне. Сила Вока, не столь могучая, но управляемая виртуозно, сконцентрировалась в острый пронзающий луч. Инквизитор вскрывал ученика. Ничто не могло укрыться от его разума, ни эмоции, ни образы в воспоминаниях. И это было привычно и почти… приятно, но в этот раз присутствовал и страх. До сих пор, даже при том, что от Вока не ускользнули детали его эротических кошмаров, Хелдан не слишком стеснялся его, привыкший к отеческой опеке. Разве может связь между учеником и учителем быть слишком уж близкой? Его учитель знал его, как никто другой хорошо, за своего учителя Хелдан бы убил любого и пожертвовал собой без малейших колебаний… Он вспомнил, как Вок впервые положил руку ему на голову и потрепал по волосам так нежно, как гладят любимую собаку, и в тот миг он — ещё почти ребёнок — недоверчивый и злой ощутил в себе ответную любовь. Трэверс… Трэверс так же гладил по волосам.       — Кажется, вы с Трэверсом подружились, — заметил Вок. В его голосе была Воля. Он словно бы шагнул в воспоминание, вошёл под своды той маленькой беломраморной часовни, на прохладном полу которой Хелдан стоял на коленях, ни жив ни мёртв, и задыхался, переживая оргазм просто убийственный по интенсивности.       Хелдан начал дышать глубже, пытаясь сопротивляться, но не мог сосредоточиться. Воспоминание увлекло его.

***

      Что бы ни говорил о намерении воспользоваться им как вещью, Трэверс дал ему некоторую свободу, словно ему хотелось пронаблюдать, как мальчишка станет себя вести в этой новой ситуации, такой смущающей, но такой горячей. Как же мальчишка себя вёл? Он был робким, но не замирал в бездействии, он получил приказ, и не в его правилах было противиться приказам. Отсосать? Это с ним впервые, но… Он делал это раньше, делал это в своих грязных снах, так что же медлить, если сейчас наяву сбываются эти постыдные фантазии? Если его рот желают использовать. Просто смелее прикоснуться к этому удивительно красивому чужому члену сперва руками, а потом… Трон! Он был таким горячим, и эта странная фактура под рукой — твёрдость и рельеф металла под нежным шёлком кожи, пульсация вен, легших меж имплантов. Сколько в нём мощи! И эти небольшие светлые рубцы у основания, оставшиеся после хирургического вмешательства, следы проколов от носимого когда-то пирсинга, и круговой след у самого навершия… Крайняя плоть была удалена, он совсем беззащитный. От внимательного взгляда Хелдана, привыкшего откладывать в памяти каждую даже самую мелкую деталь, ничего не ускользнуло, он хорошо запомнил этот член, согревая его дыханием, робко касаясь пальцами, придерживая его. Пытаясь взять его весь, полностью. Бугристость так странно ощущалась на языке, но необычнее было понимать, что он живой, наполненный кровью до каменной твёрдости.       — Слишком нежно, делай это сильнее. Обхвати губами и соси.       Рука на затылке. Хотелось бы, чтобы он делал это более жестоко, заставлял насаживаться. Горячий запах кожи, запах мужчины. Рвотные позывы на удивление легко оказалось сдерживать, видно, в некоторых моментах он уже научился жестоко подчинять тело даже в рефлексах. Но из-за этой беспощадной толщины в горле с трудом удавалось дышать, заложенный напрочь нос отнюдь не помогал, отчего Хелдан издал постыдный задыхающийся хрип. Трэверс чуть отстранился, вынул член из его рта, теперь толкаясь головкой в приоткрытые губы, потираясь о щёку.       — Что, не получается?       Хелдан слышал его, но не понимал, голова кружилась, сердце заходилось так, что болело в груди.       — У тебя слюни текут на штаны, а ты даже не замечаешь, — тихо сказал Трэверс. — Знаешь, для того, кто много лет носил форму, ты слишком неряшливый, грязный такой мальчишка… Эта твоя затасканная линялая маечка, обтягивающая сиськи, то, как ты ходишь в таком неуместном виде, как маленькая глупая потаскуха, то, как ты жрёшь, не в состоянии не заляпаться!.. Такие как ты меня злят, так и хочется подзатыльник отвесить, но, Трон пресвятой, как же это возбуждает! Тебя нужно е***ь, дознаватель, наказывать твою шлюшью душонку во все твои голодные дыры. Если бы я не был готов разорвать любого, кто посмеет покуситься на тебя, моя любовь, я бы признал, что меня одного для тебя недостаточно, одного моего члена тебе будет мало…

***

      Хелдан, дрожа от нервного напряжения, сидел, положив локти на стол и закрыв лицо ладонями.       Помолчав, инквизитор Вок недовольно цыкнул и заговорил, нарушив кошмарное гнетущее молчание:       — Ты даже не сопротивляешься. — В его голосе уже различался гнев. — Хоть немного сосредоточенности, Хелдан!       — Пожалуйста, простите меня, наставник!..       — Замолчи. Мне нужно, чтобы ты закрылся. Все твои эмоции на виду, не говоря о мыслях! Сегодня твоя несобранность начала граничить с некомпетентностью.       Хелдан застонал сквозь зубы, и воздух вокруг его головы заискрился. Вок вздохнул и устало прикрыл глаза.       — Послушай, — заговорил он снова, чуть смягчившись, — я понимаю, что сейчас ты физически и эмоционально взвинчен. Я сержусь не на тебя, а на твою неспособность подстроиться под своё состояние. С чувствительными людьми, склонными к влиянию извне, чаще, чем с другими случаются неблагоприятные дни — по разным причинам — но это не значит, что ты можешь себе позволить быть не готовым к тяжёлым условиям работы. Вспомни простые дыхательные упражнения и считай вдохи…       Хелдан судорожно вздохнул, пытаясь выполнить приказ.       — Голеш, — окликнул его Вок. — Посмотри на меня.       Он опустил руки и подчинился. Во взгляде инквизитора была непреклонная воля и привычно подавляющая власть… И не было ни доли презрения. Как и раньше, как и всегда, Вок был одним из тех, кто ценил его таланты куда больше, чем опасался его природы. В отличие от него самого, учитель его за слабости не осуждал.       — Верно, — проговорил инквизитор. — Особенности твоих вкусов — дело десятое, если они помогают сбросить напряжение. Забудь о стыде. Сейчас дыши и защищайся.

***

      — Одного моего члена тебе мало, маленькая шлюха. Ты так старательно его глотаешь… Ох, смогу ли я утолить такую ненасытность?       От этих слов, сказанных низким от страсти голосом, почти рыком, от небрежных прикосновений, когда эта массивная горячая штука… Прости меня, пожалуйста, прости мою податливость, прости, что я такой мерзкий, только не отворачивайся, не бросай!.. Хелдан, поскуливая от боли где-то в глубине, от того как судорожно дрожат бёдра, прикрыл глаза, так что видны стали только белки, открыл рот и подставил язык под головку члена. Трэверс потёрся и толкнулся глубже. Снова сильная рука на затылке, снова его запах, изысканный и пугающий, такой, какому хочется подчиниться, лечь в беззащитной позе, так близко.       — Тебя совсем не выворачивает, даже если я делаю так? У нас тут съеденный стейк на полу не окажется? — тихо проговорил Трэверс, снова надавливая ему на затылок и тут же позволяя выпустить член изо рта.       Хелдан отрицательно помотал головой.       — Поразительно… Вот уж природный талант. Но, пусть ты со своим подбитым глазом до ужаса похож на уличную проститутку, нужно поработать над техникой: хотя и получается задвигать тебе в самое горло, ты делаешь это без должного энтузиазма. Эй!.. — Трэверс слегка похлопал его по щеке. — О, Трон Терры, да ты же ничего не соображаешь, дурачок… Какая ирония, что сейчас ты сам как кусок мяса.       — Ч-что?..       — Я сказал, что ты сейчас — кусок мяса. Просто плоть.       Хелдан уткнулся лбом ему в живот, продолжая прижимать член Трэверса к щеке. Другой рукой он вдруг схватил его руку, сжал крепко, будто умоляя о помощи.       — Трэверс!.. — прошептал он горячо, — ох, Трэверс, я сейчас… Ах!.. А-а-ах, Трэверс…

***

      Трэверс вспоминал, как это было.       Его стон перешёл в жалобный вскрик, и его широкая спина, пересечённая цепью, содрогнулась. Он кончил, не прикасаясь к члену, без каких-либо прикосновений вообще. Это было с остановкой дыхания, с закатыванием глаз, очень бурно и… весьма обильно. Тогда Трэверс впервые слегка испугался. Закралась мысль, что в парне физически сломалось что-то, что это агония, а не оргазм. Но вот он, снова и снова вздрагивая, начал дышать, а не с жуткими хрипами хватать воздух, всхлипнул и посмотрел снизу-вверх с видом глупым, но вполне осмысленным. У Трэверса отлегло от сердца.       — В самом деле, пёс! Посмотри, ты же здесь всё залил…       — Трэверс… — прохрипел Хелдан, едва ворочая уставшим языком, но с твёрдостью в тоне. — Ты не закончил.       — О, малыш…       «Я хочу попробовать твою сперму на вкус, Трэверс. Ты использовал меня не до конца, ты не получил удовлетворения. Верни свой красивый член в мой рот и излейся в меня».       Эту тираду, жестоко внедрённую в сознание, Трэверс ощутил, как насилие над собой, но это толкнуло его к грани. Он выполнил приказ, грубо, без нежности и церемоний, и вспышка наслаждения получилась острой, как боль.       Его сперма холодела на полу и у Трэверса на мыске сапога. Горячая сперма Трэверса стекала из угла его губ. «Кажется, мной воспользовались, — проплыло в мыслях, — но как же это было горячо…»       Утерев пот со лба, Трэверс присел на колени рядом с ним, стёкшим на пол в немного раненой позе. От его большого влажного тела шёл жар, майка, в начале задранная до ключиц, в какой-то незамеченный момент сползла. Осторожно приподняв её снова, Трэверс отцепил стальной карабин от одного кольца, от другого… Пирсинг в сосках был сделан давно, проколы не только полностью зажили, но и кольца эти — довольно толстые — были не первыми. До сих пор парень в одиночестве неуверенно продвигался по тернистой тропе пыток и покаяния. Теперь это непаханое поле лежало перед Трэверсом, и, о, Император, сколько же работы предстояло проделать, какую взрезать целину!.. У дознавателя Хелдана оставалось ещё бесконечно много мест на коже, сквозь какие можно пропустить сталь.       О! Вспоминая те дни, Трэверс тосковал по его невинности, нетронутости, девственной чистоте и красоте его белоснежной кожи, на которую такие незначительные в сравнении шрамы легли словно для контраста с гладкостью, по этим ключицам, по широким округлым плечам. Очень скоро, за какие-то месяцы, Трэверс досконально узнал его тело. Даже те несколько родинок, что удалось отыскать, были бледны до прозрачности, весь меланин сконцентрировался в поглощающей черноте радужки, где почти не виден зрачок. Казалось, его зрачки всегда расширены. Всегда возбуждён. Всегда в эйфории. И как же больно ударила эта его белизна и по нему, и по терзаемому сочувствием Трэверсу в последствии, когда эта нежная кожа оказалась или содрана вместе с кусками мышц или иссечена на лоскуты, и рубцы спустя время, как раз из-за генетически обусловленных особенностей кожи, начали вырождаться в опухоли.       Сейчас нужно быть нежным. Трэверс убрал цепь, одёрнул на нём маечку и приобнял.       — Не надо плакать, малыш, — прошептал он, — Ну, бедный ты мой…       Трэверс коснулся губами его виска, солёного от пота, и щеки, солёной от слёз. Очень хотелось поцеловать его в уголок губ, но он неимоверным усилием сдержал себя. Его первый настоящий поцелуй должен быть другим.

***

      Оба они, конечно, понимали, что связь их не останется незамеченной руководством. И Трэверса не могло не беспокоить, что с инквизитором Воком его ждал неизбежный серьёзный разговор. В тот вечер он, проделав собственную рутину, сперва крутился во дворе небольшого палаццо, занимаемого инквизитором и штатом сотрудников, но к часу окончания учения Хелдана начал подкрадываться ближе к кабинету.       Когда было почти ровно десять вечера, в глубине помещения за закрытыми дверями раздался резкий и мгновенный грохот. Это походило на выстрел из крупного калибра. Трэверс не вздрогнул, но взволновался. Он вошёл в гостиную, откуда двери вели в кабинет, одновременно с двумя телохранителями Вока, но дознаватель Шегрт — старший ученик инквизитора — остановил их. Он прислушался, предостерегающе подняв руку. В кабинете было тихо, но вдруг все присутствующие ощутили что-то похожее на толчок где-то в глубине груди. Одна из витражных панелей звонко треснула и стекло высыпалось наружу, в сад.       — Это Хелдан, — сказал Шегрт, морщась.       — Звучит пугающе, — сказал Трэверс. — Я слышал хлопок. Не хочешь ли ты сказать, что у парня башка взорвалась с таким звуком?       Дознаватель смерил его флегматичным взглядом.       — Император храни этого недоумка, — сказал он. — Нет. Когда впадает в истерику, он любит ломать мебель. Они с учителем снова поругались.       — «Поругались»? — съязвил Трэверс. — Что это за риторика, Шегрт? Ты изволишь выражаться о коллегах, будто они тётки на рынке или пара за десять лет семейной жизни. Не думаю, что инквизитор в самом деле будет всерьёз выяснять отношения с этим сопляком.       — Тебя давно с нами не было, — процедил Шегрт. — «Сопляк», как ты изволил выразиться, это проект, куда вкладывается уйма времени и сил.       — В кои-то веки мастер Вок начал выделять фаворитов? И что ты о нём думаешь? Сила есть, ума не надо?       Шегрт не удостоил Трэверса ответом и ушёл, имея весьма постный вид. Трэверс знал Шегрта, в общем-то, достаточно давно, и был удивлён, вернувшись с практики, застать его в составе свиты Вока. Дознавателю было уже без нескольких годов тридцать лет, и он несколько засиделся в ученичестве, ему давно пора бы самому вести дела и иметь собственную практику, но отчего-то ни он сам, ни его наставник не спешили отправлять его в вольное плавание. Выходки Хелдана — истерические припадки — как Шегрт их называл, как и бесконечные подколы Трэверса, его не то, что раздражали, он просто выбирал держаться подальше.       Телохранители тоже ретировались, получив из кабинета подтверждение, что всё в порядке. Трэверс остался один на один с безмолвствующими тёмными дверями. И они распахнулись, едва не задев его тяжёлой створкой.       Хелдан вылетел из кабинета быстрым шагом и остановился в центре гостиной, руки его были сжаты в кулаки. Вок вышел следом и неторопливо проследовал в сторону стеклянных дверей, ведущих во внутренний двор.       — Меня сложно вывести из себя, Хелдан, но сегодня это единственное, в чём ты преуспел. И, ради Императора!.. — Инквизитор приостановился и, обернувшись через плечо, бросил взгляд на замершего ученика. Комодус Вок был даже на то время старым, очень старым человеком, года иссушили его тело, только аугментика и поддерживала в нём боеспособность и здоровье, но в тот миг его беспощадная холодная и несомненная сила даже Трэверса заставила замереть от страха. Вок никогда не повышал голоса. Его доброжелательная деликатная речь, однако, порой звучала, как речь человека, готового тебе глотку вскрыть, и сомнений не возникало, что он это сделает.       — Я надеюсь, мы оба понимаем, — сказал Вок, — что это был последний раз, когда ты позволил себе такую безобразную выходку в моём присутствии. — Он показал рукой, затянутой в чёрный шёлк, в сторону пострадавшего кабинета. Там тяжёлый стол из массива дерева лежал, со столешницей, расколотой ровно по центру.       Хелдан стиснул зубы. Глаза его сверкали злобой, физиономия была как обычно вся раскрасневшаяся. Не услышав ответа, Вок чуть нахмурился. И Трэверс почувствовал, что между ними произошёл короткий и безнадёжный для мальчишки обмен силой, сразу за чем Хелдан тяжело рухнул на колени. Инквизитор ушёл.       Постояв с полминуты, Трэверс думал, как поступить. Сердце требовало пожалеть парня, но совсем не хотелось поощрять его в тот момент, когда он переживал наказание от учителя. Но тут он услышал всхлипывания и негромкий скулёж и, уже не думая, сел на ковёр рядом со вздрагивающим Хелданом. Он лежал, свернувшись калачиком и пряча лицо, как какое-то большое нелепое животное. Осторожно Трэверс коснулся его плеча.       — Не трогай меня! — злобно выдал Хелдан, вскинувшись.       Трэверс даже не отшатнулся. Он ловил каждый момент, связанный с этим странным парнем, плохой, хороший — не важно. Главное запомнить его всего, разного, настоящего… Он был невозможно очаровательный, когда злился, хотя весь в слезах и с перекошенным лицом представлял собой жуткое зрелище. Порывисто вытерев сопли ладонью, он вскочил, чуть качнувшись, и куда-то убрёл, на Трэверса даже не взглянув. Ну, да ничего… Всё равно ночью придёт каяться, придёт за наказанием. Трэверс ждёт.