Мученик

      Трэверс навсегда запомнил тот день, когда над ними довлели события, впоследствии наречённые Геликанским расколом, когда Хелдан страдал от полученных увечий, когда Трэверс впервые назвал его «хозяином», а он, его суровый хозяин, припёр его к стенке, а потом поволок, пылая праведным гневом, на исповедь.       В тот день, а вернее ночь, добродушный священник по фамилии Линдгрен принял немного напуганного Трэверса с пониманием. Исповедовал довольно формально, а потом достал вино и крекеры. Скоро Трэверс пришёл в себя, этому поспособствовало и значительное удаление от него жуткой ауры Хелдана, и приятное тепло от нескольких глотков хорошего красного с местных предгорий, и у него с Линдгреном завязался дружеский разговор, суть которого, совсем не легкомысленная, отложилась в памяти.       — Мальчишка суров, — сказал священник, усмехаясь, но при этом чувствовалось, что он не склонен принимать эту «суровость» несерьёзно.       Трэверс кивнул, жуя солёный крекер. Ему всегда казалось символичным, что среднее имя Хелдана — Константин — так перекликается с его упрямством и ригидностью характера. Суров — это мягко сказано. Он непреклонен, как сам примарх Дорн, да святится Его имя.              — Не пойму, — сказал Трэверс, — погубит ли его это или поможет сделать блистательную карьеру.       — Я думаю, если тебе интересно моё мнение, господин Трэверс, что из него вырастет достойный продолжатель дела инквизитора Вока. Парень — монодоминант от рождения, слепой и, прости мою прямоту, недалёкий. И это воистину хорошо.       — Если вернуться к сути нашего раздора и к этой бессмертной теме вообще, — проговорил Трэверс решительно, — что вы, как человек Эклезиархии, думаете о разногласиях монодоминантов, в нашем случае, и радикалов? Ей Богу, я так и не понял, отчего мне запрещено размышлять, если я всего лишь стал свидетелем беседы инквизиторов о мотивах еретиков, и чём, собственно, суть разницы подходов к работе у фракций. Так или иначе, мотив нужно узнать, нужно приблизиться к пониманию образа мышления преступника, чтобы изловить и уничтожить его!       — Всё это верно, — ответил священник, подумав над словами отчаянного Трэверса и медленно размешивая вино в бокале. — И одновременно не верно, потому что не имеет значения.       — Что вы имеете в виду?       — Суть разницы не важна, важен только мотив, господин Трэверс.       — Так я об этом и говорю!..       — Нет, — оборвал его Линдгрен, хмурясь. Однако взгляд его оставался спокоен. — Послушай. Загвоздка морально этических дилемм в том, что иногда человек становится неспособен отличить правду от лжи и добро от зла, поскольку его ослепляет эгоизм. Только эгоизм, забота о собственных выгодах. Я кое-что покажу тебе… — Он поднялся с кресла и потянулся, чтобы достать с одной из полок планшет. — Аналогия всегда ложна, но это поможет проиллюстрировать мою мысль. Буквально. А ещё это очень красивая аналогия, господин Трэверс. Погляди на это.       На экране большого информационного планшета, специально сконструированного для воспроизведения изображений высокого качества Трэверс увидел репродукцию картины. Это был великолепный ростовой портрет рыцаря-космодесантника из Ордена Чёрных Храмовников. На чёрную с белым броню падал яркий направленный луч золотого света, за спиной воина рвался по ветру белый плащ.       — Какого цвета плащ этого почтенного воина, Трэверс? — спросил Линдгрен.       — Очевидно. Белого.       — А керамит доспехов — вот здесь на свету?       — Чёрного.       — Это один и тот же оттенок, Трэверс, — сказал Линдгрен. — Они написаны одним и тем же красочным замесом — тёплым серым тоном.       Трэверс набок склонил голову.       — Это не очевидно, но… — Он смотрел, как Линдгрен доказал правоту своих слов, выбрав цвет с указанных фрагментов картины с помощью графического инструмента и показав их на палитре. — Что ж, мысль ясна. Всё зависит от контекста.       — Но какого контекста, если вернуться к вопросам морали, Трэверс?       — Где же тот истинно белый и истинно чёрный? — спросил Трэверс. — Это я и хочу узнать.       — Должно быть, ты слышал расхожее мнение, что молодые инквизиторы на заре карьеры все, если не умеренных взглядов, то истовые монодоминанты? Никто не начинает с сомнительных крайних методов, все только скатываются вниз. На путь радикализма в этой службе ведут многие дороги: заблуждения, страх, наивность, но корень их един — эгоизм. Инквизитор становится радикалом, когда приносит в жертву интересы Императора в пользу личных мелких интересов. Наше мерило — это благо для Императора. Император — вот истинно белый. Если помнить о Его существовании вне контекста, всё становится очевидным.       — Ларчик просто открывался, — сказал Трэверс одновременно немного разочарованный и успокоившийся. — Во главе всего всегда только Император, а главный враг человека — гордыня…       Он не забыл слова священника, вторящего сотням и сотням прослушанных Трэверсом проповедей о зле эгоизма. А светоч его жизни — Хелдан — бывал, тем временем, порой очень эгоистичен, как эгоистичен любой, испытывая боль, поскольку не может думать ни о чём, кроме облегчения страданий. Но когда-нибудь он исцелится? Когда-нибудь он вырастет из себя и сбросит свои комплексы, как змея кожу? Трэверсу очень хотелось бы дожить до того момента, но время шло, а в их отношениях ничего не менялось. Страшно было от того, что Трэверсу они продолжали нравиться.       — Быстрее, мальчик, — шептал Трэверс, задыхаясь, — ох, мальчик мой, давай, давай же, не снижай темп!..       Он поддерживал его под бёдра, помогая привставать. С годами Хелдан, непонятно, как это было возможно, но становился тяжелее. Трэверсу не хотелось признавать, что это он сам теряет форму. Всё-таки в мелочах, но жизнь менялась, года шли, стачивая их, как морские волны точат скалы, придавая им странные формы, обнажая сильнее то, что скрыто внутри. Они становились всё более и более схожи с формами своих душ, если предположить, что у души есть форма.       Хелдан, к примеру, медленно превращался в чудовище. Люди сторонились его, и один только Вок, да Трэверс, ставший его неотлучным спутником, общались с ним близко. Хелдан так и не стал частью того общества, какое принято называть светским. Он был отшельником, всецело отдавшимся службе.       — Почему ты плачешь? — спрашивал его Трэверс, когда после апофеоза страсти Хелдан выпускал его из объятий и сжимался на постели в позе эмбриона. Огромное такое дрожащее животное.       — Потом что я профнепригоден! — выкрикивал он, скрывая ладонями лицо, — вся моя жизнь — это какая-то огромная ошибка! Когда Он, наконец, возьмёт меня к Себе?!.. Император! Как я могу надеяться получить чин, если неизвестно доживу ли я до будущего года или сдохну?! Зачем были все эти годы послушания?!       Он рыдал откровенно, как делал всё в безопасном присутствии Трэверса. Так он, например, ел, с неизменным аппетитом, который не могла повредить даже тяжёлая болезнь, и так он трахался — весь раскрываясь. Трэверс вздохнул и, взяв салфетку, утёр ему слёзы и подобрал прозрачную нить слизи и слюны, тянущуюся с подбородка.       — Ты сомневаешься в решениях своего наставника? — осторожно спросил он голосом нежным, каким говорят с собаками и детьми.       — Нет, нет! Нет! Никогда!       — В чём же тогда дело?       — Я всё ещё опасен, — тихо проговорил Хелдан. — Я всё ещё проклят.       Он отдышался от рыданий, но слёзы всё продолжали вытекать из его неизменно прекрасных глаз, которых не коснулось время. «Снова «я, я и я» — подумал Трэверс снисходительно. — Воистину, болезный не может говорить ни о чём, кроме своей боли».       — Я… хочу причинить боль тебе, — продолжал Хелдан. — Хочу, чтобы ты смог испытать то же, что чувствую я, чтобы ты прошёл через катарсис. Потому что я не знаю, как иначе выразить в полной мере, как сильно я люблю тебя.       — В одном мы схожи, мой мальчик. Ты думаешь только о себе, и я думаю только о тебе.       Да он и не мог не думать только о нём. Здоровье Хелдана год от года ухудшалось. Говоря точнее, келоидные рубцы, которые покрывали значительную площадь его тела, как и ожидалось, озлокачествились. Удаление и перекраивание помогало только на время. Сбылись худшие прогнозы специалистов, и метастазы распространились в другие ткани, в том числе в кости черепа. Лицо Хелдана окончательно потеряло прежний вид. Он не придавал этому большого значения, а вернее, заставил себя поверить, что это обстоятельство не важно и его не трогает до тех пор, пока он жив. Но Трэверс заметил. Он не мог не заметить, что теперь секс их свёлся к тому, что Хелдан ложился на постель ничком и лежал, прячась в подушке. Устраивало ли это Трэверса? О, Терра, да, это его устраивало. Ему бесконечно нравилось видеть это громадное неизменно крепкое тело, состоящее из боли, шрамов и перевитых мышц. Покрывая его, он целовал дрожащую спину Хелдана, утешал его, когда он снова и снова заходился в рыданиях и нечеловеческом рыке, а потом смотрел, как пот и семя стекает по всё ещё нежной коже. Хелдан навсегда остался невинным мальчишкой в том, как доверчиво подставлялся и поводил бёдрами, в том, как откровенно подавался Трэверсу навстречу… Теперь — всегда так, только отвернувшись от него.       Трэверс хорошо запомнил последний раз, когда ему удалось просьбами и угрозами развернуть Хелдана на спину. Это было как раз накануне того, как Хельга во главе консилиума хирургов-онкологов раскромсала ему лицевую часть черепа. И долго, долго Трэверс видел только грязные бинты, а потом… потом Хелдан мало по малу, но верно, начал приобретать тот вид, какой внушал и друзьям, и врагам отвращение, недоумение…страх.       Он лежал перед ним, невольно вызывая в памяти их первую встречу: сконфуженный молодой мужчина, будто не знающий, что его ждёт. Глаза подёрнуты мутной поволокой, на разодранном лице, слева сплошь покрытом рельефными багровыми рубцами, лихорадочный румянец, тело мягко мерцает от испарины. Он уже распалён. Трэверс не знал, какими словами благодарить Владыку Галактики за то, что грудь Хелдана, пусть и пострадавшая, всё-таки сохранила эти его крупные и нежные соски. Теперь небольшие кольца в них заменили довольно массивные гантели с накрученными шипами. Трэверс провёл пальцами по его шее, от чего Хелдан вздрогнул, как тревожное животное, прошёлся по ключице, перечёркнутой болезненным незаживающим рубцом к груди, на которой всё ещё был виден поблёкший и изуродованный двуглавый орёл в окружении грозных молний. Он сжал пальцами соски, уже совершенно твёрдые, и Хелдан тихо хрипло простонал. Всё такой же чувствительный к ласкам груди!       — Не отворачивайся, хорошо? — попросил Трэверс. — Смотри на меня. Хелдан тут же упрямо отвернул лицо в сторону, продолжая доверчиво подставлять грудь под ласки.       — Строптивый мальчишка! — Трэверс сжал уже болезненные соски пальцами сильнее, оттянул их, хорошо зная воистину безграничные пределы боли Хелдана. Это для него считалось милой нежностью. — Прячешь глаза, но эту здоровенную штуку тебе не спрятать! Мне нравится видеть, как сильно ты хочешь. — Он скользнул рукой по каменно-твёрдым напряжённым буграм косых и прямых мышц живота и коснулся колосса его вздыбленного члена. — Такой большой… и такой плохой мальчишка!..       Говоря, Трэверс начал неумолимо ласкать его рукой, и эта горячая гладкость под ладонью была невыносимо хороша. Кольца на его пальцах тихо постукивали по целому массиву металла в огромном члене Хелдана. Он украшался символом его мученической жизни — лестницей страданий — рядом из тринадцати мелких стальных гантелей, пущенных от уздечки вниз. Более длинные и массивные штанги пронизывали тело этого прекрасного горячего члена, как и тяжёлое кольцо в самой головке, плачущей прозрачными слезами нетерпения. На фоне очень светлой кожи, глянцевые рубцы, припухшие соски и обнажённая головка пламенели, как розы.       Не церемонясь слишком долго и видя его возбуждение, Трэверс только осторожно коснулся его в самом трепетном месте и подхватил под бёдра. Его собственный член упёрся в горячее и влажное препятствие, которое, он прекрасно знал, расступится пред ним слишком податливо. Годами Хелдан впускал в своё тело только его одного, всякий раз со страданиями, достойными девственника.       — Впустишь меня?.. — хрипло прошептал Трэверс, нависая. Конечно, он впустит. Это было сказано только для формы.       Хелдан замер в трансе. О, это его совершенно лишённое мысли выражение лица, когда он весь сосредотачивается на тактильных впечатлениях… Он ждал сладкого момента, когда член погрузится внутрь, разрывая его, заполняя эту невыносимую пустоту. Его глаза медленно закатились, рот приоткрылся. Он тихо выдохнул и застонал.       Трэверса объяло тепло. Он толкнулся, натягивая его на себя неторопливо, но неумолимо, одним долгим уверенным движением. Их бёдра соприкоснулись. Трэверс склонился к нему, прижался губами к его мягким безвольным губам, завладел его языком и ртом. Хелдан совсем не сопротивлялся поцелую, весь отдавшись чувству наполненности. О, это была особенная поза. В ней он был сильно уязвим.       — Это слишком… — прохрипел он, когда Трэверс оторвался от его языка и грубовато стёр слюну с его губ. — Слишком…       — Что такое?       — Слишком… глубоко!..       Его лицо очаровательно раскраснелось, и выражение, застывшее на нём было такое доверчивое, что Трэверс ни на секунду не верил его жалобам. О, мальчишке было так хорошо, что отключались мозги. Трэверс, сперва действуя как можно медленнее, наращивал темп. Не мог быть нежным слишком долго. Это было тяжело.       — М-м-м… П-пожалуйста!.. Ах, Итан, хватит…       — О, нет! — усмехнулся Трэверс. — Твой глупый вид говорит, что тебе очень хорошо, любовь моя.       — Пожалуйста, прекрати!.. Прошу!.. Слишком быстро…       — Скажи это ещё раз, — прорычал Трэверс, склонился и приник к его груди губами.       Хелдана выгнуло в пояснице. Скользнув рукой по его животу, Трэверс обнаружил влагу, много влаги. Его член истекал предэякулятом, и Трэверс сжал его в кулаке так сильно, как только мог. Хелдан глухо зарычал, и слюна потекла по изуродованной щеке, сочась между зубов. Такой красивый, такой отвратительный, такой любимый… От движения каждый старый гипертрофический рубец тянуло, внутренности разрывало сладкой болью, но Хелдан никогда не жалел себя. Во время любви, как во время сражения, он превращался в живую боевую машину, неутомимую и неутолимую, вечно голодную до крови, чужой или собственной. Кончай! — подумал Трэверс, — или сейчас, или я сдамся раньше тебя. И в ответ ему прозвучало в самих его мыслях:       Нет! Не смей!.. Ещё, ещё, ещё! ЕЩЁ!