Мученик

      Казалось бы, операция по зачистке была проведена едва ли не блистательно, но масштабные последствия вскрытия ереси оказались слишком неожиданными, отчего все сотрудники Вока и других оперативников, спешно составивших коллегию, сновали по коридорам Дворца Инквизиции в Дорсае очень озабоченные. Трэверс был мрачен ещё и потому, что, к своему удивлению, ударил лицом в грязь. Он не мог расколоть пленного. Никто из палачей Инквизиции не мог. Неспособность его и его ассистентов разговорить еретика бросала тень на инквизитора Вока и угрожала его репутации. Всё, связанное с процессом работы в последние дни озадачивало и почти… пугало. Трэверс был не робкого десятка. Оттого лицо его становилось всё мрачнее, чем больше он думал о пленнике и о пятерых без малого инквизиторах, которые наблюдали за продолжительной, лишь ненадолго прерываемой работой.       У него вообще не было на чём отдохнуть душой. Даже краткое общество Хелдана тревожило, поскольку у Трэверса к парню был вопрос, никак не шедший с языка, но заставляющий болеть сердце. Сердце Трэверса болело от одного вида Хелдана, буквально всего скрытого повязками. Он уже вырвался с больничной койки. Под майкой у него виднелся бандаж, туго стягивающий переломанные рёбра.       Узнав подробнее о всём, с чем Хелдану пришлось столкнуться в доме этих трижды проклятых Императором, с позволения сказать, людей, Трэверс снова ужаснулся и преисполнился отвращением пополам с состраданием. Кровавый спорт, травля диких зверей и несчастных пленников на арене амфитеатра — вот, что составляло развлечения развращённых аристократов. Святой Трон!.. Мальчишка, как мученик прошлого, один из поборников веры, что несли свет Имперских Истин в отсталые миры, должен был принять смерть на песке арены, но вышел оттуда живым. Зануда Хелдан тихо сокрушался, что его вынудили убить одного из карнодонов, а ведь это исчезающий вид, стало быть он совершил преступление против гудрунских законов. Трэверс за эти слова ударил бы его, если на нём было хоть одно живое место. Удивительно, что он не остался инвалидом после того, как столкнулся с пятистами килограммами живого веса. Это просто чудо господне, но ему всё мало!       Отёки уже почти спали, но из-под бинтов было видно, что не пострадавший правый глаз Хелдана густо обведён чёрной гематомой. Трэверс, чьи ноздри хищно дрожали от запаха крови, думал, что многое бы отдал, чтобы посмотреть на его изуродованное лицо сейчас, ещё в свежих рубцах прихваченных хирургической нитью. Раненный, с опущенными плечами Хелдан выглядел будто бы меньше, и ещё более уязвимым, хрупким. Без лица, тело сияло собственной, отдельной красотой, как мраморная статуя, разрушенная вандалами. Он казался более андрогинным. Трэверс видел в глубоком вырезе майки розоватые, как свежее мясо, испортившие рисунок татуировки рубцы на его мощных грудных мышцах, и это вызывало боль и страшное странное возбуждение, похожее на голод. Сливаясь с неудовлетворением раненого честолюбия и пустотой неизвестности, это чувство толкнуло на вопрос.       — Я хочу знать, — услышал Трэверс свой голос, — если ты считаешь нужным ответить, конечно… Ты был в плену и достаточно долго. Если ты подвергся насилию, можешь мне сказать.       Хелдан поднял на него взгляд, полный яда.       — Ты надо мной издеваешься? — выплюнул он.       — Ты понял, о чём я.       Хелдан свирепо задышал и скрестил руки на груди.       — Нет, — выдал он, спустя полминуты молчаливой злобы. — Меня не трогали.       — Слава Императору! — У Трэверса свалился камень с сердца.       — Я бы не дал себя тронуть!       — Да, конечно! — воскликнул Трэверс, маша руками. — Эти сукины дети бросили тебя на растерзание огромной зверюге, да и только! Ты это позволил с собой сделать, я правильно понимаю?       — Поверь, я бы скорее наложил на себя руки, чем позволил коснуться себя этим еретикам, хоть кому-то из их… окружения… Да что, варп тебя дери, у тебя за мысли такие! Есть что-то кроме траха в голове?!       От крика у Хелдана закровил шов, и он осторожно прикоснулся к верхней губе, сердито шипя, как схваченный хорёк. Трэверс на радостях расцвёл к нему невыразимой нежностью. Захотелось поцеловать его и собрать этот клюквенный сок.       — Оказывается, не всё так уж дурно! — сказал он, сдержав в себе порыв. — Может быть, и этого выродка Гло удастся-таки заставить говорить. Должен признаться, что я удручён своей неспособностью это сделать, но уповаю на великое мастерство инквизитора Шонгарда и его специалистов. Он принялся за дело с завидным энтузиазмом и при этом предложил последовательный и красивый план работ…       — О-о-о, — простонал Хелдан с плохо скрываемой завистью, — я слышал, что Шонгард прибыл не так давно. Как бы мне хотелось поработать со столь прославленным человеком! Ты счастливчик, Трэверс, что тебе выпал шанс. Ты должен перенять его знания.       — Всенепременно. Он мастер допроса, но даже он… — Трэверс приумолк. Его досада вернулась.       — Наставник рассказал нам, что у него и у господина Шонгарда вышли разногласия с этим оголтелым Эйзенхорном, — проговорил Хелдан, поджимая губы, — но я не знаю подробностей.       — Кстати, что ты думаешь о нём?       — Был бы высокого мнения, не будь он радикалом.       — Это громко!       — Наставник тоже так считает.       — В таком случае, не удивительно, что наш хозяин и Эйзенхорн не сошлись в мнениях по поводу генеральной линии допроса.       — Что считает Эйзенхорн?       — Он, как и его коллега по Ордосу инквизитор Эндор, высказался в пользу того, что интенсивный допрос следует прекратить. Мол, промаринуем его несколько недель в полной изоляции, и он сам будет рад разболтать свои секреты. Они считают, что с пленником следует беседовать, насколько я понял. Аристократы крови горделивы. Уризель Гло даже в своём нынешнем положении не преминёт возможностью блеснуть властью и влиянием…       — Мерзость! — прошипел Хелдан. — Идиотизм!       — Учитывая интимность нашей беседы, тоже посмею высказаться, что инквизитор Эйзенхорн не прав…       — Разумеется! Эйзенхорн — лицемер. Он кичится своими умеренными воззрениями, в то время как возил подручных того несчастного капера мордами по столу, а самого его угрохал. При этом учитель, имеющий репутацию человека, жёсткого в методах, счёл нужным войти в отельный номер Эйзенхорна тихо и незаметно, чтобы не поставить на уши всех постояльцев.       Говоря это, Хелдан неосознанно прикоснулся к горлу и, кажется, нахмурился. Чего говорить, у него не могло быть хороших ассоциаций со временем, проведённым с этим инквизитором. Ещё в первую встречу бедный мальчик оказался морально травмирован, впервые в жизни столкнувшись нос к носу с неприкасаемой — женщиной из свиты Эйзенхорна — из-за этого показал себя не лучшим образом в драке и перепугался буквально до потери сознания. Нет для псайкера существа страшнее, чем человек с аурой ментальной пустоты.       Оба они задумались на минуту. Хелдан сидел на своей кровати в немного вынужденной из-за неудобных повязок позе. Трэверс подпирал спиной стену. Его беспокоила не только бесплодность трудов, но и невольно услышанные беседы, звучавшие меж инквизиторов. Эйзенхорн высказывался смело. Он говорил, что пытки — лишь временные трудности для Уризеля Гло, что его неведомые покровители обещали награды, несоизмеримые с болью, претерпеваемой сейчас, силу, покрывающую увечья тела, власть, могущую повергнуть в пучины ужаса миллионы душ… О чём он говорил? Что могут дать еретику его покровители, и что же они такое? По долгу службы Трэверс знавал, что среди поклонников Хаоса бывают такие, кто не только презирает боль, но с радостью её принимает, что возможности их тел и душ уже превосходят возможности простого человека. Что боль делает их сильнее. В это можно было поверить, глядя, как тот человек только хохочет и глумится над ними в ответ на истязания. Трэверс закусил губу и, испытав желание закурить, порылся в кармане. Он был готов клясться, что крики пленника под его руками порой звучали криками наслаждения. Что это за сила, дающая такой дар — наслаждаться самыми страшными пытками из арсенала Инквизиции? Есть ли у неё имя?       Вдруг он понял, что Хелдан стоит напротив. В комнате стало холодно, будто откуда-то налетел порыв зимнего ветра. Взгляд единственного не скрытого повязками глаза Хелдана был направлен Трэверсу прямо в душу. Чёрный провал в тьму.       — Ты слишком громко думаешь, — тихо, но яростно прошептал Хелдан. — Не смей и в мыслях задаваться подобными вопросами! Опасность этих размышлений ты не способен даже представить!       — Я всего лишь повторил слова инквизитора Вока!.. — попытался оправдаться Трэверс, — Я не...       — Нет! Ты повторяешь слова радикала!       И Хелдан, схватив за грудки, сильно приложил Трэверса спиной о стену. Трэверс почувствовал холодное прикосновение жути. Не страха, а именно жути, как при взгляде вниз с обрыва. Одновременно его взяла лёгкая досада из-за своего, вновь им покорно принятого, положения жертвы. Хелдан, очевидно, просто вымещал на нём злость и раздражение, а Трэверс и не сопротивлялся.       Он никогда не станет для Хелдана по-настоящему важен, с тоской осознал Трэверс. Только долг и убеждения ведут Хелдана. От резких телодвижений у него сильнее разошлись швы, и ткань серого комбинезона на боку начала напитываться кровью.       — Прекрати, ты вредишь себе. Я тебя понял…       — Знай своё место, мясник! — прорычал Хелдан, не слушая. — Едва ли думать — это твоя работа. Или ты возомнил себя следователем? Что дозволено инквизитору уж точно не дозволено тебе!       — Прости меня… пожалуйста прости!       — Извинишься перед Императором.       Хелдан, заломив руки за спину, вывел его из комнаты и куда-то поволок. Они шли спокойно, если не считать молчаливой ледяной злости этого упёртого юнца, и Трэверс смирился с участью. Как выяснилось, Хелдан притащил его к покоям одного из священников Эклезиархии, что проводили богослужения для многочисленного штата инквизитора Вока, регулярно читали проповеди и утоляли все прочие, относящиеся к вере, нужды сотрудников, и Трэверс понял, что притащили его на исповедь. Нисколько не смущаясь поздним часом, Хелдан решительно постучал в дверь кулаком.

***

      Посреди ночи Трэверс открыл глаза, разом полностью сбросив с себя сон. Сработали инстинкты. Хелдан очень тихо открыл дверь и вошёл. Трэверс проснулся от его взгляда, а если точнее — во сне ощутил его давящую бурную ауру. Глубоко вдохнув, Трэверс уловил его взбудораженность не как аромат, а как некий ментальный флёр, витавший в эфире. Они были так близки, что Хелдан, уже не спрашивая и не боясь возмездия, вторгался в разум.       Настроение у него в последние недели было просто ужасное, впрочем, как у всех. Половина субсектора пылала в огне гражданской войны, и позор её жёг сердце каждого. Конечно, инквизитор Вок оказался прав по большому счёту, когда закрыл дело о ереси Гло, вопреки протестам Эйзенхорна. Никакие добытые секреты мятежного клана не могли бы покрыть масштабы урона, уже нанесённого Империуму этой воистину масштабной ересью. Хелдан места себе не находил. Был мрачен, Трэверса к себе не допускал. Оставалось только гадать, что варится в его дурной голове, но, конечно, Трэверс знал, что рано или поздно мальчишка не выдержит и придёт плакаться. К вящей радости Вока, теперь он приходил, весь в соплях или пылая в любовной лихорадке, только к Трэверсу, только к своему палачу…       — Что случилось, дитя моё? — прошептал Трэверс.       Он знал, что. Мальчишка был голоден, жутко голоден. Его потряхивало. Хелдан стоял, обхватив одной рукой предплечье другой и впиваясь пальцами в кожу под стерильной повязкой. Эти бинты он будет носить ещё долго, хотя раны на сильно пострадавших руках мало по малу начинали заживать.       — Кошмары? — снова спросил Трэверс и похлопал по кровати рядом с собой. — Ложись. Скажи мне, что такое?       Сопя, Хелдан улёгся и ткнулся Трэверсу горячим лицом в шею, прижался, как ребёнок жмётся к матери. Трэверс всякий раз удивлялся, как странно всё-таки невинность сочеталась в нём с самой развязной похотью. Он пришёл не только за защитой и утешением. Ему нужен был секс — слово, которое он стеснялся произносить вслух, только, краснея и бледнея, посылал в разум Трэверса полные сладострастия образы. Трэверс погладил его по влажному виску, прошёлся пальцами по металлу, очень осторожно спустился к щеке и ощутил грубую фактуру рубцов на коже. Хелдан тяжело дышал и вздыхал. Казалось, он копит в себе какой-то порыв, чтобы сокрушить им, или хочет сказать что-то, чего страшится.       — Что ты видел? — мягко начал Трэверс. Он обнимал его, просунув под его широкие плечи одну руку. больших зверей       — Меня это тревожит, — сказал Хелдан. — Я снова не могу спать. Сны яркие… они… иногда более яркие, чем сама реальность. Раньше сны, из тех, от которых резко просыпаешься, были… почти приятны, но теперь…       Он бормотал, всё прячась в объятьях, и его губы касались шеи Трэверса, горячие и нежные.       — Это вернулось после того, как ты получил все эти раны… Ах, малыш, тебе бы уметь справляться с посттравматическим стрессом.       — Я справился со стрессом! — воскликнул Хелдан, почти рыча, и вскочил рывком. — Меня это возбуждает, как ты не поймёшь?! большое, непомерно тяжёлое животное наваливается сверху, и его горячее тело обжигает сквозь мех, язык облизывает, проходится по лицу и губам, по груди и ниже       — Ты грёбаный извращенец, — сказал Трэверс, скаля зубы в усмешке. — Фантазируешь о том, как тебя животные трахают?       Хелдан отвесил ему такую тяжёлую затрещину, что зазвенело в ухе. Нависая, он, бледный, что делало эти безобразные швы на лице ещё заметнее, стиснув губы, сурово смотрел на Трэверса.       — Скажи-ка ещё что-нибудь, палач, — прошипел он, потирая руку.       — Я уже говорил, — ответил Трэверс смело, — и придерживаюсь старого мнения, что только одного моего члена тебе будет вечно мало. Этим ты разбиваешь мне сердце, но я ничего не могу поделать с твоей природой голодной шлюхи! Ты всегда такой недоё*анный!       Хелдан оседлал его, лежащего на спине, и снова с силой хлестнул по щеке. Отвернувшись только на секунду, Трэверс вскинул голову, жадно осматривая его — нависшего над ним. Лицо Хелдана не выражало эмоций, было замершим, только взгляд его сверкал, жуткий, жаждущий. Он весь обратился в слух. Чёлка, неряшливая и сильно отросшая, падала ему на чудом непострадавший правый глаз, в остальном волосы с левой стороны головы не сохранились — их заменила сплошная рубцовая ткань. Из-за кожи, стянутой многими десятками швов на несчитанных ранах, лицо казалось немного перекошенным, и как же мило выглядели его старые почти призрачные рубцы по сравнению с этими ужасными рваными ранами! Но даже такой, даже так жутко изуродованный он казался Трэверсу неизъяснимо красивым. Он стал ещё более красив — страдания его облагородили. Так ещё острее чувствуется утраченная прелесть, так невольно наслаждаешься печалью от вида сломанного бурей дерева или цветка, втоптанного в грязь.       Трэверс, не спрашивая дозволения, поднял ладонь и пустил её Хелдану под тесную майку, прошёлся по животу к его прелестной груди, на которой тоже цвели, медленно заживая, рубцы от когтей гигантского хищника. Кожа была горячей. Внутри он ещё горячее. Трэверс, замирая от обожания и сострадания, вылизал бы каждую его рану, если бы это могло исцелить их. И, о, как же мальчик стонал бы под ним!..       — Как же мне нравилось драть тебя, когда все эти чёртовы раны кровоточили! Каждое отверстие в твоём теле хочет быть использованным, даже дыры в разодранной плоти. Ты бы кончал, даже если бы я трахал тебя, всунув пальцы тебе под кожу, так ведь? — Трэверс всё усмехался, говоря это. В голове у него шумело. От приятного веса Хелдана на теле, член уже крепко стоял. И у него, наверняка, тоже.       Почуяв мысль, Хелдан, подрагивая руками, но внешне каменно-сдержанный, приподнялся на коленях, расстегнул тяжёлую пряжку ремня, расстегнул брюки. Вынул наружу всё, чем наградил его Бог. Его член стоял в полную свою длину, такой красивый с ракурса Трэверса, такой ребристый, налитый любовью и соками. Трэверс нежно пересчитал пальцами металлические гантели, бегущие рядком вниз. Деликатные голубоватые вены, как паутинка лежали на сильно натянутой крайней плоти.       — Расстегни… — пробормотал Хелдан, — прошу, расстегни их, расстегни!..       Трэверс подчинился. Действуя осторожно, но твёрдо, как хирург, он разомкнул одно из схваченных в замок колец и высвободил головку его члена. Крайняя плоть сползла. Всякий раз глядя на этот, с позволения сказать, «портрет» Трэверс не мог не думать о том, как удивительно хорошо будет смотреться массивное металлическое кольцо, если продеть его в уретральный канал и вывести вниз. Просто очаровательно хорошо. Есть на свете такие удачные сочетания генов, что порождают воистину скульптурную гармонию, и грехом было бы не довести её до подлинного совершенства, поскольку совершенство достижимо только в жертвенности. Хелдан носил и боевые раны, и следы плетей, и пирсинг как подношение своему возлюбленному бессмертному Богу.       Когда Трэверс дал его члену волю, Хелдан тихо простонал с облегчением, но настоящее освобождение было ещё далеко. Трэверс собирался его дать. Он потянул его ближе к себе за шлёвки брюк, и Хелдан подвинулся. Теперь можно было коснуться его языком, и прикосновения эти заставили Хелдана запрокинуть голову с выражением едва ли не боли на лице. Он постанывал и шипел сквозь стиснутые зубы, но не замирал в неактивности. Его прохладные пальцы коснулись лица Трэверса, осторожно прошлись по скулам, зарылись в волосы… Он подтолкнул его под затылок и сам двинулся бёдрами.       Это было приятно. Трэверс не контролировал ситуацию в таком положении, оставалось только принимать, и вновь это положение жертвы его странно распаляло. Да, малыш… Боже, это для меня тяжеловато, пожалуйста, в порыве любви не придуши меня… я тоже тебя люблю. С членом Хелдана было очень сложно сладить, его габариты не давали дышать, вторгаясь глубоко, но Трэверс старался применить всё свое мастерство на самых нежных и чувствительных местах — на самом сердце, истекающем солоноватой, как кровь, влагой. Металл тихо постукивал о зубы, и Трэверс проходился языком по каждому проколу и украшению, пронизавшему шелковистую кожу.       Когда Хелдан, наконец, дал ему дышать полной грудью, он сам дышал часто и глубоко, раскрасневшийся, распалённый. Да, этих ласк ему явно было недостаточно — это только дразнящая аппетит закуска перед основным блюдом.       — Ты этим… не отделаешься, — с трудом прошептал Хелдан.       Трэверс лежал перед ним и смотрел вверх глазами, затуманенными любовью.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя, хозяин? — прошептал он.       Ноздри Хелдана задрожали. Он испытал шок, услышав последнее слово, и Трэверса окатила холодная волна его гнева и смятения.       — Я сделаю всё сам, — отрывисто бросил он.       И Трэверс, конечно же, снова подчинился. Это была тирания, но такая сладкая, что он боялся совершить резкое движение, могущее отпугнуть этого парня — этого молодого зверя, когда он, сорвав с Трэверса одежду, взял в руки его член и приник к нему ртом, как причастию на Сретение.

***

      С ним он переставал стыдиться своей сексуальности. Временно отпустив стыд, откладывая расплату за это удовольствие в будущее, Хелдан почти яростно отдавался радости впустить твёрдость и восхитительный напор члена в рот и в самое горло. Фактура, ставшая привычной, ибо другой он наяву не знал, скользила по нёбу и языку, и запах тела Трэверса дурманил ум. Что этот дерзкий тип себе позволяет?! «Хозяин»? Они, варп его возьми, так не договаривались… Хелдан, забывшись в мстительном желании наказать, ласкал всё грубее, помогал себе рукой, превращал нежность в пытку. О, он такой горячий в его ладони! Эта твёрдость восхитительна… Хочется… хочется не только вылизать с него вкус, нет-нет, если он не сдержится, это будет катастрофа. Хочется использовать его, крепкого, как скала, хочется напороться на него, вонзить в себя, погрузить глубоко в себя, как клинок!..       Только подумав о этой боли, несущей облегчение от страданий одиночества, Хелдан тихонько заскулил и заёрзал. Бёдра его ныли, тело тянуло. Скорее бы… Хватит с него, ещё, чего доброго, Трэверс истечёт спермой прямо ему на язык, и член его на время потеряет боевой настрой.       И скоро он, почти обнажённый, если не считать откровенной чёрной майки, не скрывающей его мускулистых рук и плеч, его широкой спины, покрытой заживающими ранами, оседлал Трэверса, не чувствуя необходимости видеть его лицо. Он только несколько раз обернулся через плечо. Он сел на его член, дрожа от удовольствия, сел снова, дразня себя и его, привстал. Руки Трэверса легли на его крепкие ягодичные мышцы, сильные пальцы растянули его.       — Ты сзади очень милый, — хрипло прошептал Трэверс. — Я бы целовал тебя сюда, малыш… Ох, малыш, полегче, ты себе навредишь!.. Ах, святая кровь!..       Он себя не жалел, рвал своё тело, напарываясь на член снова и снова. Это было восхитительно… так холодно, так остро… Он уже чувствовал, что оргазм просто разметает его душу, вырвет из тела и вывернет наизнанку. Швы, каждый из едва схватившихся рубцов его тела натягивался от движения, грозясь разойтись, но он не щадил себя, он с радостью истекал кровью. Смотрел он на образ Императора над дверным проёмом, и его Бог благосклонно улыбался ему.