Зеркало еретиков

      Город пестрил огнями.       Пушистые ели, припорошенные снегом, стояли в убранстве белых, красных, золотых огней. Цветные гирлянды, украшенные венками и колокольчиками, перекинулись между домами, при каждом дуновении ветра наполняя кварталы переливчатой мелодией. Серебряные мерцающие сосульки тянулись вдоль резных крылечек, чередуясь с аккуратно нарезанными еловыми ветками. Огромные зеркальные шары покачивались на сейчас голых сучьях деревьев, ловя в отражении падающий снег, фонарики, смеющиеся лица. А сотни праздничных лавочек, рядами тянувшихся на городских площадях, в парках предлагали стеклянные ёлочные игрушки, конфеты в пёстрых обёртках, глазированные пряники и медовую пастилу.       Анясмотрела на всё это праздничное убранство сквозь покрытое морозными узорами окно пекарни, вполуха слушая щебетавшую о чём-то Ди.       На календаре было двадцать восьмое число месяца студёного. Близился Новый год, и ребята, уже дождавшись каникулы, но всё ещё замершие в ожидании поездов до дома, решили прогуляться по суетившемуся в преддверии праздника городу. Тем более, что, как сказала Лиза, ей сейчас было очень важно отвлечься.       С той самой ночи прошло почти две недели. Девочка смутно помнила, как именно узнала о смерти бабушки. Когда она проснулась у дяди Миши дома, помимо Славы и Кости там оказались её крёстная Саша, Маргарита Владимировна, Сара Яковлевна, психолог академии, которую девочка видела впервые, а также женщина из Тайной Стражи, чьё имя Аня вообще не запомнила. Она, также, никак не могла вспомнить, кто же именно сообщил ей страшную новость. Да и было ли это вообще важно? Сара Яковлевна о чём-то долго говорила, Саша не отпускала её ладошку ни на секунду. Потом кто-то предложил отвезти её домой, к родителям, в Липовск.       — Нет, — уверенно ответила Аня, — я хочу вернуться в Китеж.       И она вернулась. У самых ворот академии её встретили все друзья: Андрей, Ди, Лиза, Даша. Даже Ярый с друзьями пришёл, хотя и выглядел с заплывшим синяками лицом весьма плачевно. Они все ничего не сказали. Просто молча обняли её. И девочка, наконец, дала волю слезам.       Она плакала и в первую ночь, и во вторую, а Ди лежала рядышком с ней, гладя по волосам и напевая незнакомую колыбельную. Каждое утро Андрей встречал Аню у самой двери спальни и везде провожал. На его скуле красовался лиловый синяк, как напоминание о том, что мальчик не испугался громил-бандитов, кинувшись защищать подругу. Вдвоём они каждый вечер навещали в больничном крыле Ярого, которому в ту злополучную ночь досталось намного сильнее, приносили парню пирожки и фрукты из столовой, болтали с его друзьями. Подружились.       Аня всё прокручивала и прокручивала в голове те месяцы, что они провели у бабушки Эмиры, их прогулки по Петрограду, утреннюю готовку завтраков, каждый раз сопровождавшихся погромами на кухне, вечерние посиделки. Вспоминала, и слёзы наворачивались на глаза. День за днём, пока однажды всё не прекратилось.       На третий день, надев красивое платье, девочка, крепко сжимая руку Андрея, в компании Маргариты Владимировны села в запряжённые парой вороных коней сани. Тронувшись, полозья заскользили по скрипучему снегу, везя ребят на прощание с бабушкой. Они остановились на высоком каменном мысу, остриём упиравшимся в реку, разделяя её. На самом краю стояла раскидистая ива, чьи ветви были увенчаны тысячами и тысячами цветных лент, сейчас поникших под тяжестью укрывшего их снега. Невдалеке были сложены в высокий помост дрова и охапки хвороста, вокруг которых полукругом стояли трепетавшие на ветру факелы. Здесь уже собралось много магов. Аня с надеждой окинула их лица, ища взглядом дядю Мишу. Но его здесь не было. Девочка не хотела думать, почему.       Морозный ветер обдувал их, колол щёки, сбивал разгорячённое от страха неизвестности дыхание. Девочке показалось, что стояли они долго. Пока, наконец, не заиграла музыка. Такая тягучая, грустная, а потом её подхватили десятки звонких голосов, запев чужую песню, слов которой Аня никак не могла разобрать. И тогда впереди показались они.       Несколько крепких мужчин, чьи лица скрывали ниспадающие медвежьи шкуры, медленно прошли сквозь окружившую помост толпу. На плечах они несли небольшую лодку, борта которой были сплошь покрыты замысловатой резьбой и выведенными золотой и серебряной красками символами. Невероятные белые цветы свисали по её краям. А песня всё звучала и звучала, становясь громче, заглушая даже завывающий ветер. Достигнув помоста, мужчины опустили на него лодку, и тогда Аня увидела её.       Эмира лежала в синем бархатном платье на ложе из нежно голубых незабудок, а в сложенных на груди руках её покоился букет белых лилий. Она совсем не казалась мёртвой, скорее, уснувшей, вот-вот готовой открыть глаза. Девочка не отрывала от неё взгляда, а пришедшие проститься друзья несли к помосту цветы. Вскоре, цветов стало так много, что они скрыли собой женщину. Аня поняла, что всё это время крепко-крепко сжимала пальцы Андрея. Испугавшись, что ему больно, она захотела было убрать руку, но тот лишь сильнее ухватился за неё. Ему тоже было трудно.       Песня замолкла так же неожиданно, как и началась. Тишина окутала их. Лишь завывавший ветер да шумевший в дали порт не давали забыть, что мир никуда не исчез. И что там, за снежной линией обрыва, продолжала теплиться жизнь. В этой морозной тишине девочка неотрывно смотрела на белые и голубые цветы, на узорные снежинки, что уже начали покрывать их. Отделившись от толпы, вперёд шагнула Маргарита Владимировна. Она тоже запела. Красиво и грустно, а слёзы бежали по её румяным щекам. Может, и Аня должна плакать? Но ей совсем этого не хотелось. Подойдя к самому помосту, женщина протянула бледную руку к одному из факелов. Мужчины в медвежьих шкурах, всё это время недвижимо стоявшие позади, шагнули вперёд, накрывая лодку, а, вместе с ней, и тело бабушки белым, как сам снег, полотном. Допев последние строки, Макеева поднесла огонь к цветам. Оранжевое пламя тут же принялось за них, быстро перекинувшись на сухой хворост, поленья, лодку. И вот уже всё превратилось в огромный столб пламени, взвившийся до небес.       Вот и всё.       После прощания ребят привезли в большой просторный зал в центре города, где потемневшие деревянные колонны уходили ввысь, теряясь в темноте свода. Здесь уже были накрыты для тризны длинные столы. Есть не хотелось, но так было принято. Совершенно незнакомые Ане маги подходили, выражали свои соболезнования, говорили о бабушке много хорошего и доброго. Вспоминали, как она помогала им словом и делом. В ответ девочкв лишь тихо лепетала слова благодарности, не зная, что же можно сказать ещё. Может, рассказать им, как бабушка Эмира иногда приезжала к ним в гости в Липовск? Привозила подарки, гуляла с внучкой, рассказывала истории, а потом надолго исчезала? Или о том, как полгода назад они с дядей Мишей примчались за ней ночью, увозя в неизвестность? А, может, спросить их про дядю Мишу? Жив ли он?       Вернувшись к себе, девочка просто уснула и спала без снов. А утром, отдохнув, поняла, что странный тянущий комок, стоявший в горле, прошёл. И дни как будто пошли своим чередом. Разве что теперь Аня снова и снова задумывалась о том, что же будет с ней дальше?       Потом был праздник Коляды, день зимнего солнцестояния. Город и все его жители, по твёрдому заверению Андрея, сошли с ума. Нарядившись в шкуры животных, скрыв лица яркими и страшными масками, маги гурьбой, с песнями и плясками, высыпали на улицу. Смеясь, они приговаривали забавные народные стишки, которые, как объяснила Даша, были призваны развеселить и задобрить заскучавшего за долгие месяцы на дальних звёздах изгнанного отцом-Родом зимнего бога Хорса.       — Наступает его время, — говорила девочка, приподняв над разрумянившимся от плясок лицом ярко-красную маску хитрого лиса, — зима. Хорс — суровый бог, грозный. И сильный. Но справедливый. Когда-то давным-давно он пытался стать самым главным, оттеснив своих братьев и сестёр от земли. Отец-Род, проснувшись и увидев это, сильно разозлился и наказал сына, отослав его далеко во тьму. Хорс провёл там в одиночестве долгие годы, пока, наконец, его сёстры, сжалившись, не уговорили отца простить их брата. Тогда-то Род и позволил сыну возвращаться на землю. Но только один раз в году, зимой. От того-то Хорс и такой суровый, что жизнь у него несладкая. Но, благодаря его сёстрам, Макоши и Земле, в его сердце есть место и добру. Только за месяцы во тьме он, бывает, забывает, что это такое. Коляда — не просто праздник. Это встреча Хорса, его приветствие. Очень важно, чтобы он помнил, как мы рады ему. Ведь без хорошей снежной зимы ничего не уродится. Ледяные ветра побьют озимые, а иссушенная земля по весне ничего не родит.       — И вы правда во всё это верите? — скептически протянула Аня, крутя в ручках широко улыбающуюся зубастую маску волка.       Даша улыбнулась, и на её пухлых щеках мигом расцвели ямочки.       — Мы это знаем. И ты тоже скоро всё узнаешь.       И, схватив Аню за руку, она утянула её в водоворот пёстрых хороводов, круживших по всему городу. Мелькали расшитые цветные подолы платьев, искрились инеем красные ягоды рябины, вплетённые в венки. Очень скоро Аня перестала ломать голову над истинным глубоким смыслом праздника, а просто позволила себе отдохнуть и повеселиться.       — Колёдушка — коледа!       Вшивая борода.       Как не дашь пирога —       Так корову за рога!.. — пели девочки, бегая от одного дома до другого. И везде радушные хозяева, смеясь, угощали их пирогами и сладостями, желая в дорогу доброй зимы.       Ночью же, когда на улицах остались лишь пьяные гуляки, подружки, вооружившись свечами, зеркальцами, иголками и сапогом, отправились гадать. Взобравшись на чердак и миновав стайки таких же, как они, хихикающих девушек, они забрались в самый дальний угол, под большое круглое витражное окно, сейчас рисовавшее на их взволнованных лицах радужные узоры.       — Подвиньтесь-ка, — шепнула Ди. Подхватив в охапку подол ярко-зелёного платья, она, выудив из складок белый мелок, принялась чертить вокруг них широкий круг.       — Это зачем? — шёпотом спросила Аня у Даши.       — Чтобы духов не разозлить. Да и себя защитить. Мало ли что.       — Это что, опасно? — выдохнула побледневшая златовласая красавица Лиза.       — Конечно! — взмахнула руками Ди. — Мы же сейчас будем по ту сторону Яви заглядывать. В Навь. Духи предков все там. И только они могут дать дельный совет.       — Ой, что-то я передумала, — пробормотала девочка и уже собралась было уходить, но Савина схватила её за руку.       — Теперь уже поздно. Не ломай круг! Тем более, что внутри него нас никто не тронет. Давайте-ка сюда лапки. А теперь все вместе, три раза: щур меня, щур меня, щур меня!       — Щур меня, щур меня, щур меня! — в один голос повторили подруги.       Даша, раздав каждому по восковой свече, молча зажгла их. Девочки смотрели на трепетавший огонёк, боясь вздохнуть.       — Чей огонёк горит ярко, не мерцает — у того жизнь будет лёгкая и спокойная, — говорила Хайрим, — а чей шипит да колышется, того впереди ждёт немало трудностей.       Замерев, они неотрывно вглядывались в такое спокойное пламя свечи. Аня чувствовала, как бешено заколотилось в груди сердце, когда её собственный огонёк, вздрогнув, заметался из стороны в сторону, словно бы бесплотный ветер отчаянно пытался погасить его. Испугавшись, она взглянула на подруг и увидела, как те также тревожно переглядываются друг с другом, а каждое крохотное пламя отплясывало дикий танец.       — Что-то нас всех ждёт, — прошептала Ди.       — Чья свеча будет гореть дольше прочих, — не обратив внимания, продолжала Даша, — у того и жизнь будет самой долгой, а чья погаснет раньше…       В ту же секунду две свечи, Даши и Лизы, погасли.       Даже в тусклом свете Аня хорошо увидела, как побледнели лица подруг.       — … тот раньше других отправится в Навь…       — Аня? — вырвал её из раздумий тихий голос Ди.       Оторвав взгляд от празднично украшенного Китежа, пестрившего красками и огнями за окном, девочка обернулась к подруге. Они сидели в небольшом уютном кафе со странным названием «Ирий». Заказав себе клюквенный взвар и медовик, Аня долгое время с удовольствием поддерживала разговоры подруг, обсуждавших, что они будут делать на зимних каникулах дома. Но очень скоро на неё вновь накатили непрошенные мысли о том, что у неё самой, собственно, и дома-то теперь нет.       — Мм?       — Всё хорошо?       — Да, — улыбнулась Аня в ответ, делая большой глоток уже остывшего взвара, — просто задумалась. Я пропустила что-то интересное?       — Да, меня, — прозвучал над ухом недовольный мальчишеский голосок. Вздрогнув, Аня резко обернулась. За её спиной стоял румяный Андрей, а на его голове и плечах таяли снежные хлопья, — я тут, значит, ради неё пораньше пересдал географию, а она и ухом не ведёт!       Девочка ехидно прищурила зелёные глаза.       — «Пересдал» — это пересдал, или отправился на новую пересдачу?       — А вот это было обидно! — притворно надув губы, сложил на груди руки в синих варежках мальчик. — Не просто пересдал, а пересдал на «хорошо»! И примчался сюда за тобой. А ты тут сидишь!       — И правда, Птичка, — решила подыграть Андрею Ди, — чего ты тут расселась? Ради тебя такие жертвы, а ты тут медовик лопаешь? Ну-ка живо на мороз!       Под общий хохот Аня оделась и отправилась за другом на улицу.       Они говорили об экзаменах, пересдачах, предстоящих каникулах и праздниках. Говорили о своих планах, о том, что обязательно будут делать этим летом. Говорили так, будто знали, где они окажутся. Каждый из ребят понимал, что очень важно озвучить то, что томилось в душе, но никто не мог решиться на это первым.       Они дошли до большого парка в самом центре города. Здесь было много магов. Они гуляли парами, семьями, ели разноцветную сладкую вату, катались на мигающих огнями и играющих музыкой каруселях. Вот по кругу несутся белые лошади, сияя золотой сбруей, выбивая чёрными копытами серебряные искры. А следом, крича и смеясь, толпа ребят кружится на цепочных каруселях, помахивая родителям ладошками. Зелёный дракон, стуча по рельсам металлическими колесами, летит над головами, то скрываясь в каменной пещере, то вновь вырываясь на волю. И резная ладья, ведомая вперёд смелым богатырём, раскачивается влево-вправо.       — Я вернусь домой, к папке, — уверенно сказал Андрей. Аня не смотрела на него, приковав взгляд к огромному колесу обозрения. Но мальчику и не нужны были слова. Он продолжал: — это не из-за того, что случилось с Эмирой Олеговной. Мы говорили с ней раньше. Ещё осенью.       Вот теперь девочка взглянула на друга, вопросительно подняв брови.       — Когда мы только приехали сюда. Она позвала меня к себе в кабинет и спросила, хочу ли я вернуться в Липовск или остаться с вами. Знаешь, наверное, это был самый сложный вопрос в моей жизни. Сложнее географии! Мне ведь очень понравилось это лето! Оно было… волшебным! Но потом я, вдруг, вспомнил о папке. Знаешь, он ведь не всегда был таким. Раньше он был очень хорошим. Когда… мама была с нами. Но я тогда подумал: ведь не могут же хорошие люди вот так просто исчезать, как будто их никогда и не было! Скорее, они просто прячутся глубоко внутри тех, плохих людей. И они могут вернуться, надо им только помочь, дать шанс. Так я и ответил Эмире Олеговне. Что хочу дать папке второй шанс стать хорошим. Поэтому я вернусь домой.       — Почему не рассказывал? — немного подумав, спросила девочка.       Мальчик быстро пожал плечами.       — Подумал, что ты на меня обидишься.       — За что? — искренне удивилась Аня. — За то, что ты замечательный, добрый и хороший? За то, что ты видишь в людях только самое лучшее? Знаешь, Фёдоров Андрей, иногда ты такой странный!       Блаженная улыбка расползлась на тонких губах мальчика, а красные от мороза щёки заалели ещё сильнее.       — Хотя, — продолжила девочка, — не будь ты таким, наверное, не подошёл бы ко мне в школе. И мы бы не подружились. Вообще всё было бы по-другому. Поэтому, я рада, что ты — это ты. С таким другом, как ты, мне тоже не страшно возвращаться в Липовск.       — Думаешь, тебе придётся поехать обратно?       — А как иначе? Там мои родители.       — Но… твой папа… он же… — неуверенно начал Андрей, не зная, как подобрать слова.       Он же хотел отдать тебя в сумасшедший дом, ударил маму и чуть было не ударил тебя? Эти слова никак не желал произносить мальчик. Да, всё было именно так.       — Мне больше некуда идти, — глядя себе под ноги, на утоптанный сотнями пар ботинок снег, грустно и тихо сказала Аня, — я знаю, что бабушка оформила на себя опеку. То есть, я могла жить с ней. И никто бы не посмел меня забрать. Но теперь…       — Но ты же этого не хочешь! — воскликнув, всплеснул руками Андрей, резко останавливаясь прямо перед подругой. — Ты сама мне говорила!       — А что мне ещё делать? — огрызнулась Аня. — Остаться здесь до своего семнадцатилетия, пока я не стану взрослой и не смогу сама решать, что делать и куда идти? Думаешь, я не просила об этом Маргариту Владимировну? Она только руками развела! И сказала, что так нельзя! Что летом академия закроется, и я должна буду поехать домой! Вот и вся сказочка!       Мальчик, понимая, как тяжело подруге, и стыдясь своей резкости, потупил взгляд, заливаясь краской.       — Может, твоя крёстная тебя заберёт? — помолчав, неуверенно предложил он.       Аня качнула головой.       — Сомневаюсь. Если бы хотела, то уже давно пришла бы.       Понурив головы, дети брели дальше, миновав и веселящийся парк, и украшенную огромной елью главную площадь, и узкие жилые кварталы.       — Ты уже звонила маме? — спросил наконец Андрей, когда впереди замаячили резные ворота академии, сейчас широко распахнутые.       Аня коротко кивнула.       На самом деле, это мама позвонила ей, и очень долго говорила. Но девочка совсем её не слушала. Потому что знала: всё, что она слышала от женщины, ни коим образом не касалось папы, решившего просто-напросто позабыть о старшей дочери. За те месяцы, что Аня не видела его, он ни разу не позвонил и не прислал письма. Было ли ей грустно от этого? Сначала, да. Тяжёлая, давящая тоска наваливалась раз за разом, словно бы тянула на дно. Но время шло. И всё проходило. «Время лечит», — любила приговаривать Людмила Тихоновна, которую дети летом в шутку звали Людоедом, но сейчас, почему-то, перестали так делать. Аня всё пыталась себя убедить в том, что ей будет хватать маминой любви, шумной маленькой сестрёнки Оли, прогулок с Андреем, который, теперь уж наверняка, тоже вернётся в Липовск. Но у неё ничего не получалось. Противный голосок внутри неустанно шептал, что тогда, в месяце травном, её оставил не только папа. Мама тоже осталась. И так и не приехала. От чего-то вышло так, что самыми родными для Ани за последние полгода стали совершенно чужие и незнакомые люди. Маги. Но их всех она так же в одночасье и потеряла.       — Точно! — неожиданно воскликнул Андрей, заставив девочку подскочить. — Дядя Миша!       — Что, дядя Миша? — не понимая, к чему клонит мальчик, переспросила Аня.       — Помнишь, как он сказал, что «зубы пересчитает этому… не помню слова… если он ещё раз на тебя руку поднимет»?       — И что? — всё ещё не улавливая ход мыслей друга, продолжала недоумевать девочка.       — Тьфу, тормоз! Дядя Миша тебя ни за что не бросит! Уверен, он заберёт тебя к себе. В домик на море. Он же говорил, что живёт на море. Помнишь?       Тянущий комок в горле неожиданно вернулся снова, разрастаясь внутри, выталкивая воздух. Она этого не хотела, но слёзы, такие непрошенные, почти забытые, навернулись на глаза.       — Ты разве ещё не понял? — дрожащим голосом прошептала Аня. — Дядя Миша тоже умер.

***

      Она проснулась рано утром, если вообще спала. Сон никак не желал идти к ней, вынуждая девочку ворочаться с боку на бок, словно бы в предчувствии чего-то очень важного. Наверное, так и было. Сегодня Маргарита Владимировна должна была проводить её до Нижнего Новгорода, где Аня сядет на поезд, увозящий обратно, в Липовск. И рано утром следующего дня её уже будут встречать на вокзале родители. Обрадуются ли они? Обрадуется ли она?       Собиралась девочка очень вяло, неспешно, то и дело перекладывая с места на место вещи, решая, стоит ли ей вообще их брать. Может, папа уже через пару дней посадит её на поезд обратно, и ей придётся жить на вокзале до самого начала семестра. Может, ей хотя бы разрешат пожить на телефонной станции? Она могла бы им там помогать. Убирать или, например, готовить завтраки. За это лето она неплохо поднаторела.       — Не спеши, а то порвёшь.       — Он же не бумажный, чтобы его рвать.       — Согласен. Бумага крепче.       Они с дядей Мишей стояли возле плиты. Мужчина учил девочку готовить блинчики. Он ловко переворачивал их, подкидывая прямо со сковородки. Аня же отправила в мусорное ведро минимум три бесформенных комочка.       — Ты рано их переворачиваешь, — поучал он её, в одной руке держа чашку крепкого ароматного кофе, а в другой уже готовый блинчик с завёрнутыми в него засахаренными яблоками. На плечах у него лежало полотенце, а волосы были мокрыми после душа. Он пришёл рано утром, застав уже проснувшуюся Аню в кухне за жалкими попытками сварить кашу. Улыбнувшись, он бросил «дай мне пять минут» и ушёл в ванную, а после принялся учить девочку готовить, — поэтому они у тебя все похожи на дерьмовые пельмени. Почему ты вообще решила сварганить завтрак? Люда объявила бойкот вашей прожорливости?       — Хотела сделать бабушке сюрприз, — вглядываясь в несчастный блинчик, как гадалка в хрустальный шар, пробубнила девочка.       — Похвально, — склонил голову мужчина, допивая остатки кофе, — но могла бы начать с чего-то попроще. Яичница, например. Или те же пельмени.       — А кто научил готовить тебя? — сменила тему Аня.       — Никто, — пожал мужчина плечами, — как-то само вышло.       — То есть, ты просто однажды утром проснулся и такой «хм, пойду-ка жарить блинчики»? Так что ли?       Миша засмеялся.       — Почти. Однажды утром я проснулся и увидел своего зае... уставшего после работы брата, уснувшего на сундуке прямо в коридоре. И решил, что вкусный завтрак — это то, что он заслужил. Поверь, это был самый отвратительный омлет в мире, но Юрка съел всё и попросил добавки. К счастью для его желудка, добавки не было.       — У тебя есть брат?       — Был.       — А что с ним случилось?       — Он погиб. Ты бы, кстати, поменьше болтала, а побольше следила за плитой. Горит же!       — Ой! — и Аня кинулась к сковородке.       В столовой последнее время было мало народа, потому что многие уже разъехались по домам. Но в столь ранний час девочка и вовсе оказалась одной из немногих. Пара незнакомых старших ребят старательно набивали бумажные пакетики бутербродами и запеканкой, явно готовясь к дальней дороге, да ещё одна девочка, кажется, из дома Хорса, ковыряла ложкой рисовую кашу, задумавшись о чём-то своём. Аня, подхватив компот и блинчики, плюхнулась за первый попавшийся столик. Но не успела она расправиться со своим скудным завтраком, как в дверях возникла фигура Маргариты Владимировны. Завидев девочку, она уверенно направилась к ней, а её рыжие локоны, взметнувшись, шлейфом развевались за спиной. Аня с сомнением подумала, а не перепутала ли она время отъезда. Может, сейчас Макеева устроит ей взбучку за несобранный чемодан?       — Вот ты где, — начала учительница, усаживаясь рядом, — а я тебя в комнате искала. Думала, ты ещё спишь.       — Я всегда рано встаю, — пожала плечами девочка. Это, конечно, была правда, но не настолько.       — Сегодня это как нельзя кстати.       — Мы едем раньше?       — Нет. Мы вообще никуда не едем.       Аня удивлённо вскинула брови и уже было открыла рот для нового вопроса. Но женщина не дала ей заговорить.       — Кое-что поменялось. Дело в том, что сегодня с нами связался адвокат Миры. Он сообщил нам, что, незадолго до всех событий, твоя бабушка оставила кое-какие распоряжения на случай, если… с ней что-то случится. И касаются они тебя.       Аня сидела молча, не понимая, какие такие распоряжения касательно неё самой могла оставить бабушка. И почему она вообще их оставила? Она что же, знала, что умрёт? Неужели, ведуньи и такое могут видеть?       — Мира, — продолжала Маргарита Владимировна, — назначила свойника.       — Кого? — спросила, наконец, Аня.       — Свойника. То есть, названного родителя. Того, кто принимает на себя обязанности по воспитанию в случае гибели родных. Сегодня вы встретитесь.       — А кто он? — всё ещё недоумевая, что происходит, вновь спросила Аня.       — Мы не знакомы. Мне лишь сказали, что он из Тайной Стражи. Принимал участие в том рейде в Петрограде и был серьёзно ранен, поэтому не мог прийти раньше. Аня, если ты не хочешь с ним идти, а хочешь вернуться к родителям, в Липовск, только скажи! И мы отменим встречу.       Девочка задумчиво потыкала вилкой в блинчик. С засахаренными яблоками внутри.       — Как-то невежливо, — ответила она, — маг после ранения ко мне едет. Давайте хотя бы познакомимся.

***

      Встреча была назначена на двенадцать. И всё это время девочка не находила себе места. Распрощавшись с подругами, отправившимися сегодня по домам, Аня всё утро болталась по коридорам академии в компании Андрея, оставшегося на каникулах вместе с друзьями из дома Даждьбога здесь. Они всё гадали, кем же мог оказаться этот таинственный свойник, назначенный бабушкой, но все варианты заводили детей в тупик. Ведь у Эмиры было много друзей. Любой из них мог оказаться тем, кому бы она смогла доверить жизнь Ани.       — Мне кажется, — говорил Андрей, — она назначила свойником именно Тайного Стража не просто так.       — Поясни.       — Ну, она же была ведуньей. Может, догадывалась, что Изгнанники захотят тебя похитить. Вот и подстраховалась. С таким опекуном тебя ни один бандит не посмеет тронуть!       Девочка лишь пожимала плечами.       Но это было утром. Когда стрелка часов добралась до цифры двенадцать, Аня сидела в просторной учительской, внимательно рассматривая портреты, висевшие на стенах. Помимо неё в кабинете были Маргарита Владимировна, Таисия Николаевна, преподавательница литературы, сейчас исполнявшая обязанности лидера дома Симаргла, Сара Яковлевна, психолог, и Анина крёстная, Саша, отпросившаяся с работы, чтобы лично познакомиться с таинственным свойником. Время шло, но никого не было. Все, кроме Макеевой, тревожно поглядывали на часы. Преподавательница пространственной магии же была абсолютно спокойна, заверив всех присутствующих, что о возможном опоздании её предупредили. Но Аня от этого нервничать не переставала.       В коридоре послышался шум. Как-будто бы, даже кто-то ругался. Два мужских голоса. Один из них тяжёлый, басовитый. Второй же тихий, хриплый.       Дверь распахнулась.       — Какой мудак делал эти ступени?       Один из вошедших был высоким, крепким мужчиной, с завязанными в хвост длинными волосами. Он показался Ане таким огромным, что невольно напомнил медведя. На нём была надета чёрная форма с серебряными знаками отличия. Форма Тайного Стража. Поддерживая под руки, он буквально на себе тащил второго. Тот был в обычных брюках и футболке. Он тяжело опирался на трость, сильно припадая на правую ногу. Руку, до локтя облачённую в гипс, мужчина болезненно прижимал к груди, морщась от боли буквально при каждом шаге. Кожу везде, где её не скрывала одежда, покрывали ссадины, глубокие порезы, перехваченные ровными аккуратными швами, и чёрно-лиловые синяки. Такие же скрывали и половину лица, не давая возможности нормально открыть правый глаз. Мужчина ни на секунду не переставал ругаться, от чего лица всех присутствовавших вытянулись в безмолвном удивлении.       Он поднял на Аню взгляд.       Трость с глухим стуком упала на пол, когда мужчина отпустил её, рухнув на колени, здоровой рукой прижимая к себе кинувшуюся на шею девочку.       — Дядя Миша!