Зеркало еретиков

      Первое, что он почувствовал, это настойчивый и резкий запах лекарств, витавший в воздухе. Какое-то время он размышлял над ним, словно бы пробуя на вкус, пытался понять, что за лекарственные травы использовали. Пришёл к выводу, что марьяницу и шалфей. А может, кленник. Или даже зверобой. На кой хрен им зверобой? Полынь? Леший их разбери. Так и не поняв, Миша оставил это занятие. Потому что скоро начала болеть голова. И он снова отключился.       Потом, как будто издалека, до него стали доноситься звуки. Поначалу они звучали так, словно бы его самого опустили на дно наполненной водой ванны, а все присутствующие стоят вокруг и о чём-то шепчутся. Были тщетные попытки уловить суть разговора, но до мужчины доходили лишь обрывочные фразы. И снова заболела голова. И снова он отключился.       И, наконец, пришла боль. Она свалилась так резко и неожиданно, что грудь сдавило, не давая возможности дышать, а перед глазами поплыли цветные пятна. Кто-то позвал на помощь. Но в ней не было необходимости, потому что боль ушла так же быстро. Перед тем, как провалиться в очередное забытьё, Миша сумел разобрать лишь слово «остановка». Какая ещё остановка? Они куда-то едут?       Потом всё повторилось снова. Только в этот раз мужчине показалось, что женский голос, звавший на помощь, ему хорошо знаком, хотя память долго отказывалась сложить два и два. Он видел её лицо, светлые волосы, большие серые глаза и нос с горбинкой. Слышал, как она напевает до боли знакомую песню. Чувствовал, как девушка проводит мягкими пальцами по его лицу, что-то шепчет. Но только он собирался позвать её, как снова терял сознание.       Но в этот раз мужчина понял, что все чувства вернулись одновременно. И назойливый аромат лекарств, и приглушённые голоса, и тянущая боль, у которой не было какой-то конкретной точки. Болело буквально всё, хотя Миша и вынужден был признать, что терпеть её он был в состоянии. Сам не зная зачем, Орлов попытался немного сместить тело, покоившееся на жёсткой постели, но тут же пожалел об этом, со стоном сжав зубы.       — Очухался, наконец, — явно к нему обратился знакомый басовитый голос. Тонаев.       С трудом приоткрыв болевшие глаза, Миша, щурясь от яркого утреннего света, бегло огляделся. Он лежал в небольшой больничной палате, сияющие чистотой стены которой были выложены белой плиткой. Стеклянные бутыли капельниц тянули к нему свои щупальца, а в углу, развалившись в сером кожаном кресле, действительно сидел капитан чёрных. Наёмник не мог не заметить его помятого и уставшего вида, но сочувствовать Стражу в его планы не входило.       — А ты живучий. Когда тебя достали из-под завалов, ты не дышал. Откачали. Потом десять часов по кускам собирали. Сердце не выдержало. Остановилось. Снова откачали. Потом ещё раз. И вот ты лежишь и смотришь на меня. Как ни в чём не бывало. Скажи мне, Орлов, почему хорошие маги каждый день отправляются на тот свет, а такая мразь, как ты, всё никак не желает сдохнуть?       Миша молчал. Не потому, что не знал, что ответить надменному Стражу. Как раз, вариантов у него было много. Но все его скупые силы уходили банально на то, чтобы не отключиться снова. Ощущал он себя настолько паршиво, что больше всего на свете хотел спросить: а зачем они его вообще доставали? Или зачем откачивали? Миша не припоминал, чтобы Тонаев испытывал к нему тёплые чувства. Более того, Мише было прекрасно известно, что капитан его на дух не переносит и связь поддерживает исключительно из производственной необходимости. Но сейчас он сидит здесь. И вряд ли ради того, чтобы удостовериться в его безвременной кончине лично.       — Снести крышу завода, — говорил Тонаев, — было бы хорошей идеей для кошки, у которой девять жизней. Или ты тоже в себя поверил? Зеркальце поднести, чтобы разувериться? Да хер бы с тобой! Из моих магов от твоих чудачеств чудом никто не пострадал. Не смотри на меня так, да, мы уже были там в тот момент!       Миша был абсолютно уверен, что взгляд его единственного открывшегося глаза совершенно не менялся на протяжении всего монолога Стража. Интересно, а второй глаз вообще на месте?       — Знаю, что ты хочешь сказать. Какого хера мы так долго.       Да, пожалуй, это он действительно хотел бы сказать.       — Да потому, что мы Тайные Стражи, мать твою! И мы не можем седлать коней по первому зову клятого наёмника! У нас есть правила. Обязанности! Мы отвечаем не только за себя, в отличие от некоторых!       Это он, конечно же, о нём.       — А, что толку теперь распинаться. Ведь опоздал. Всю жизнь бегал, спасал кого-то, а как помощь понадобилась своим… чтоб их всех духи имели на том свете!       Пошарив по карманам покоившейся на спинке кресла шинели, капитан достал смятую сигаретную пачку. Закурил. Едкий дым быстро окутал туманом маленькую больничную палату — Орлов поймал себя на мысли, что жадно вдыхает его.       — Ты всё бросил и помчался за ней, — после долгого молчания тихо продолжил Тонаев, — даже мне позвонил, хотя догадывался, что ничем хорошим для такого, как ты, это не закончится. Один попёрся. А я, как дурак, бумажки собирал. Разрешения. Не мог так пойти. Боялся магов своих подставить. В итоге убил её.       Это всё больше напоминало исповедь. Но наёмнику она была не нужна. Потому что он-то точно знал, что Мира погибла по его вине. Плевать, сколько их там было. Хоть сотня! Он должен был её спасти. Не он, она должна была выбраться живой с этого проклятого завода. Но он допустил ошибку, одну единственную: позволил себе поверить, что вот оно, долгожданное отмщение. Агнесса была у него в руках, сломленная, побеждённая. Одно движение — и её больше нет. Рассыпалась прахом воспоминаний, как и все те, кого она когда-то приказала убить. Но Штейнова была той, кто никогда не сдаётся. Она выберется, даже если вокруг мир рушится. Останется одна на всей земле, но выберется. И он, Михаил Орлов, позволил себе на секунду забыть об этом.       Тонаев не пришёл. Он же стоял рядом. И ничего не сделал.       Капитан, докурив, огляделся в поисках места, куда можно было бы закинуть бычок. Не найдя такового, он просто распахнул окно, впустив внутрь свежий морозный воздух.       — Мерзко признавать это, — продолжил он прерванный монолог, оставив окно открытым, — но я тебе должен.       В этот раз Миша, вместо ответа, едва приподнял скованную ссадиной бровь, тем самым давая Стражу понять, что не плохо бы добавить больше информации.       — Ты девочку спас, Аню. Даже думать не хочу, что ублюдки бы с ней сделали. Они ведь уже пытались её похитить, десять лет назад. И, кажется, тогда её тоже ты спасал. Судьба странная штука, да? А всё это велесово видение. Мира рассказала мне. Хотя, что от них толку, этих видений. В наш век почти никто в них не верит. Но всё ещё верят в закон и справедливость! И ты, мудак отбитый, здесь снова загнал меня в должники, потому что перебил половину стражи Штейновой, а её саму преподнёс нам на блюдечке, хоть и с выщербленной каёмочкой.       Тонаев замолчал, но продолжил буравить наёмника своим проницательным взглядом бывшего дознавателя. А Орлов на последних словах Стража даже второй глаз приоткрыл от удивления (и глаз оказался на месте). Он не врёт. Не станет о таком врать, потому что знает, что эти слова значат для него.       — Ну чё ты так вылупился? — даже немного улыбнувшись, спросил Рома. — Твой фокус с крышей заставил растеряться не только нас, но и их. Изгнанники не были к такому готовы. И легли под завалами ровно рядышком с тобой. Кому-то повезло меньше, но туда им и дорога, мне с лишней макулатурой не возиться. Но Агнесса, мать её, Штейнова оказалась такой же везучей, как и ты. Да, сейчас она в служебной больнице под неустанным присмотром десятка Тайных Стражей. Но она жива. И она у нас. Благодаря тебе. Хотя, вряд ли ты планировал всё провернуть именно так. Чтоб тебя, Орлов, скажи хоть что-нибудь!       Миша, борясь с неожиданно навалившимися головокружением и тошнотой, с трудом разлепил пересохшие губы.       — Воды дай.       Он готов был поклясться, что это самая вкусная вода в его жизни, а мир сразу после буквально заиграл новыми красками.       — И сигарету.       — А может, тебе ещё отсо…       Нет, этого Мише совсем не хотелось. От табачного дыма голова закружилась ещё сильнее, заставив стены хороводом плясать вокруг него. Но проверенный способ ещё ни разу не подводил наёмника, поэтому он покрепче сжал онемевшими после долгого отсутствия движения пальцами край кровати. Заземлился. Постепенно стало легче.       — Сколько я пролежал? — постепенно приходя в себя, спросил, наконец, Орлов.       — Одиннадцать дней.       — Блять. И ты всё это время ждал меня, чтобы спасибо сказать?       — Не дождёшься, — усаживаясь обратно в кресло, огрызнулся капитан, — считай одним грехом в твоей жизни меньше.       — Ещё чёрные меня праведной жизни не учили.       — Поучу, если понадобится! Ты у нас сегодня герой: Штейнову взял, девочку спас. А до этого ещё и племянницу Гростом. Ты хоть представляешь, каких трудов мне стоит всю эту историю держать в тишине? Эдуард Рауфович требует тебя чуть ли не с фанфарами и в медалях отсюда вывозить.       — Лучше выброси меня в окно.       — С удовольствием. Второй этаж. Боюсь, не помрёшь.       — Обмотай шею капельницей. Скажи, что я сам. Уверен, десяток свидетелей уже ждёт за дверью.       — Заткнись, Орлов, не искушай! И так всё это достало. С меня отчётности требуют: откуда источник, кто таков, как связь держали, почему ничего не знаем о нём. Твоя выходка такой маховик запустила!       — От меня-то ты чего хочешь?       — Чтобы ты заткнулся и слушал! — Рома прямо-таки вскочил на ноги и принялся мерить скупые метры палаты шагами. — Не могу же я генералам сказать, что восемь лет к ряду вожу дружбу с бывшим Изгнанником, а ныне наёмником! Повиснем мы тогда на одной балке. И промолчать тоже не могу, потому что шуму ты много наделал. То есть, мне надо тебя им предоставить, но сделать это так, чтобы всё выглядело, как упакованный на именины пирог.       — А пирог-то с дерь…       — Я сказал заткнись и слушай! Мне нет охоты из-за тебя с жизнью прощаться. Тем более, так глупо. Итак того рыжего придурка отпустил… как же его… Бахаев. Дел бы ты его куда-нибудь на пару лет от греха подальше! Мне возиться ещё и с ним желания нет, потому что, пока ты тут под капельницами откисал, я носился, как сраный веник, легенду твою лепил. Благо, было с чего начинать. Документы-то уже давно готовы.       — Не понял. Какие ещё документы?       — Ах да, — спохватился Тонаев. Вновь нырнув в бездонные карманы шинели, он выудил увесистый серый конверт и бросил его Орлову на грудь со словами: — Мире скажи спасибо.       Миша заметил, как на секунду уверенность и твёрдость покинули взгляд Стража. Растерявшись от своих собственных слов, забывшись, он потерял бдительность, хотя и быстро взял себя в руки. Им обоим понадобится время, чтобы привыкнуть, что её больше нет рядом.       Конверт, на счастье Орлова, оказался не запечатан, потому что мужчина не был уверен, что легко справится с ним со сломанной рукой. Внутри лежали документы. Выписки, удостоверения, справки. И паспорт. Странная мысль закралась к нему в голову. Пугающая, но, в то же время, такая желанная. Что, если… нет, это невозможно. Он умер десять лет назад.       Мужчина аккуратно открыл потёртый переплёт, выглядевший точно так, будто документами пользовались не один год.       Орлов Михаил Константинович. Дата рождения — пятого травного тысяча девяносто пятого года. Город Казань. Это был его паспорт.       Он очень долго вглядывался в пожелтевшие страницы, медленно перелистывал их. Тонаев не мешал. Миша не сомневался, что остальные документы тоже на имя мертвеца.       — Зачем? — прикрывая глаза, спросил он.       — Затем, что ты снова живой.       — Невозможно. Меня…       — Убили вместе с женой в двадцать первом году во время облавы. Я знаю. Видел дело. И всё это действительно было. С той лишь разницей, что всё подстроено. За четыре года до этого ты стал тайным агентом Стражей, под прикрытием внедрённым в одну из ячеек. Тебе удалось невероятно близко подобраться к Совету Одиннадцати, но тебя раскрыли. Пришлось сымитировать твою гибель. Смерть жены — несчастный случай. Потом ты два года служил в контрразведке в Германии. Вернувшись, стал нашим главным осведомителем. Деятельность наёмника — всего лишь прикрытие. Ничего не было. Теперь же, когда главная задача, а именно, арест Штейновой, выполнена, ты получил возможность вернуться к нормальной жизни.       Миша проговаривал в голове каждое сказанное Стражем слово. И все они звучали… безумно.       — Ты ебанулся, Тонаев.       — Да, я тоже сначала так подумал. Но, знаешь, в нашей стране в госструктурах такой кавардак, что сам Велес ногу сломит. Поэтому подсунуть, где надо, а где не надо — убрать некоторые документы оказалось намного проще, чем я представлял. И, повторюсь, за это всё спасибо Мире. Твоя амнистия — её идея.       Это всё было настолько же странно, насколько и смешно. Миша не сдерживал себя. Хохотал так сильно, что заболели переломанные рёбра. Тонаев, снова закурив, не мешал. Миша остановился, лишь когда на глазах выступили слёзы, а в голове вновь зазвонили колокола.       — Хорошо, — прохрипел он наконец, — допустим, я тебе поверил. Могу догадаться, зачем это было надо Мире. Но вот почему согласился ты — вопрос открытый. Ведь тебе даже не нужно было ей отказывать. Мог просто сказать, что ничего не вышло. Она бы, несомненно, расстроилась, но ничего не смогла сделать. И ты бы отправился дальше предаваться ненависти ко мне. Что же случилось?       — Она рассказала мне про сделку, — не глядя на Мишу, ответил Страж. Наёмник опешил. Рома, заметив это, добавил: — знаю, она не говорила тебе. Не хотела нагружать своими проблемами. Почему-то, ей всегда казалось, что они-то уж точно посерьёзнее, чем её. Десять лет назад она проиграла Агнессе. И та предложила сделку. Десять лет жизни с внучкой, после которых они должны встретиться вновь и сразиться. Поэтому она пошла на тот завод. Её держало слово. Мира знала, что вряд ли сможет выстоять. Поэтому подготовилась.       Какое-то странное чувство чернильным пятном расползалось в груди, наслаиваясь на боль. Это была… обида. Миша явственно ощутил неподдельную обиду на Миру. Почему она рассказала об этом Роме, но не сказала ему? Неужели, так и не смогла довериться до конца? Он не смел её винить за это после того, что сделал. Но ведь она говорила, что давно простила его. Или это были лишь слова? Да плевать на слова! У неё же осталась внучка! Она могла сколько угодно держать злобу на Орлова, видят боги, он это заслужил, но как она посмела не подумать об Ане? Расскажи она ему всю правду, он бы обязательно сумел найти Агнессу раньше. Не спал бы, не ел, но нашёл её и убил. Тогда узы сделки были бы разрушены. Мира, какого…       — Она любила тебя, — словно бы прочитав его мысли, вырвал мужчину из раздумий голос Тонаева, — и старалась сберечь. Знала, что, если расскажет правду, ты загонишь себя на костёр. Она этого не хотела.       — Мне-то что без неё делать, — почти прошептал Миша, всё сильнее сжимая ненавистный конверт.       — Жить, — просто ответил Рома. Её словами. — Дальше, как все нормальные маги. Работать. Любить. Она чувствовала свою гибель. И подготовилась к ней.       Встав, капитан подошёл к нему. Не без усилий забрав у него из руки конверт, он достал один из документов. Неприметный серый лист, похожий на те, что обычно адвокаты использовали для составления завещаний.       — Она доверила тебе самое дорогое.       Миша, развернув жёсткую бумагу, прочитал:       «Я, Вишневская Эмира Олеговна, будучи властна над своими помыслами и желаниями, осознавая серьёзность и ответственность принимаемого мною решения, с совета и благословения древних богов наших предков, чью веру мы чтим от родителей наших к детям, дарую свою последнюю волю: мою внучку, Воронову Анну Антоновну, после моей гибели вверяю названному отцу Орлову Михаилу Константиновичу».

***

      Он сидел, запрокинув голову, на деревянной скамейке напротив телефонной станции. Крупные снежные хлопья падали ему на лицо, мгновенно тая, остужая разгорячённую температурой кожу. Медсестра всё никак не желала выпускать его из больницы, но, услышав, куда именно его тащит Тонаев, сдалась, хотя и предварительно накачала обезболивающим и антибиотиками. Но, похоже, их чудесные свойства стали сходить на нет.       Рядом, болтая в воздухе ногами, сидела Аня. Она крепко сжимала его руку и не отрывала взгляда от посиневшего от точного прилёта куска бетона лица. С другой стороны стоял ярко-оранжевый детский чемодан. Тонаев болтался где-то неподалёку, не столько переживая за Орлова, сколько за девочку, которая явно впадёт в панику, отключись Миша сейчас.       — Выглядишь ужасно, — после долгого изучения, вынесла свой вердикт Аня.       — Чувствую себя ещё хуже, — ответил мужчина. И это было чистой правдой.       — Что с тобой случилось?       Немного улыбнувшись, Миша повернулся в сторону девочки, открыв, наконец, глаза.       — Тебе с какого момента?       — С самого начала.       — О, это длинная и неприятная история.       — Значит, придётся тебе больше не умирать, чтобы рассказать её.       Она была невероятно похожа на Миру. Не внешне. Лицом девочка была копией матери, за исключением отцовских глаз. Но характер она унаследовала бабушкин. Миша увидел это ещё тогда, в травном. Весь её привычный мир рушился, но она стояла посреди него твёрдо. Вот и сейчас Аня держалась так, будто за её плечами тянется целый шлейф обязанностей, который она никому не смеет передать, и от этого не позволяет своему собственному горю взять верх. Им всем было чему поучиться у десятилетней девочки.       Обняв её за плечи, Миша прижал к себе нежданно свалившуюся на голову названную дочь. Крепко ухватившись за промокшую от снега ткань его пальто, Аня уткнулась носом мужчине в плечо.       — Я так рада, что ты жив, дядь Миш! Я боялась, что ты тоже умер! Но до конца не верила, честно-честно! Лежала, думала, что вот сейчас ты придёшь. Как летом! Сначала пропадаешь где-то, а потом ­– раз! — и появился! И ты пришёл за мной! Ты же меня не бросишь, да?       Она подняла на него полные надежды зелёные глаза. В них было столько страха и неуверенности, что в груди болезненно защемило.       — Не брошу, но только при одном условии, — улыбнулся Миша. Девочка замерла в ожидании: — пообещай мне больше не нести подобную чушь.       Широкая улыбка, которой не хватало одного выпавшего молочного зуба, расплылась на счастливом детском лице. Думал ли он тогда, почти одиннадцать лет назад, чем обернётся для него отчаянное решение? Сколько всего произошло задолго до её рождения, и сколько уже выпало после. Всего лишь ребёнок, судьбу которого возомнили достойными решать престарелые маги. Но они больше не посмеют её преследовать. Иначе он убьёт их всех.       — А ты правда Тайный Страж? — заговорщическим шёпотом спросила Аня.       — Видимо, теперь да, — неуверенно протянул бывший наёмник, с сомнением озираясь на подпиравшего вековую ель и нервно вглядывавшегося в дорогу Тонаева.       — А я сразу поняла, что ты из полиции.       — Да что ты! — наигранно удивился Орлов. — И как же?       — У тебя есть пистолет.       Вот теперь он удивился по-настоящему.       — Это откуда же тебе известно?       — Сама видела. В нашу первую встречу. Когда ты пытался его незаметно спрятать.       Миша подавил улыбку.       — Видимо, у меня не получилось. Неужели это было так заметно?       — Ооочень!       Не удержавшись, мужчина рассмеялся.       — Только не рассказывай эту историю своей крёстной. Мне показалось, что я и без неё не сильно ей понравился.       — Это правда, — важно сложив руки на груди, подтвердила девочка, — но мне всё равно, что она думает. Я вообще теперь не знаю, можно ли ей верить.       Мужчина напрягся.       — Звучит, как начало нехорошей истории.       — Так и есть.       — Расскажешь?       Девочка замялась.       — Даже не знаю. Ты только не подумай, что я тебе не доверяю! Просто… я вообще не уверена, что всё это правда.       И Аня поведала ему о разговоре с крёстной. Миша слушал внимательно и с каждым словом становился всё мрачнее. Он никогда не сомневался в том, что история Ани Вишневской-старшей будет сильно отличаться от правды. Но даже и предположить не смел, что девушка, умирая, преподнесёт всё вот так. Когда Аня закончила свой рассказа, мужчина понял, что крепко, до боли в костяшках пальцев, сжимает кулак. Он знал, что не ему злиться на мёртвую девушку, но ничего не мог с собой поделать. Мысль о том, что из-за её страха кто-то теперь думает про Миру так, была, как удар силовым наговором под дых.       — Я очень хотела обо всём расспросить бабушку, — донесся будто издалека до него голос Ани, — но уже не успела. Наверное, теперь никогда и не узнаю правду.       — Она этого не делала, — проговорил Орлов. Наверное, его голос прозвучал слишком грозно, потому что девочка с сомнением покосилась на него. Он постарался взять себя в руки, — Мира любила твою маму всем сердцем.       — Откуда ты знаешь? — с сомнением спросила Аня.       Он должен ей сказать.       — Потому что был там.       Миша не смотрел на неё. Не мог заставить себя. Ведь она и вправду была так похожа на ту глупую и несчастную девчонку. Краем глаза он видел, что Аня внимательно вглядывается в его лицо. Что он скажет ей дальше? Как объяснит? А, главное, простит ли она?       — Ты знаешь, кто это сделал? — спросила она наконец.       Он кивнул.       Девочка долго молчала, словно бы взвешивая что-то очень важное у себя в голове.       — У него были на то причины?       Мужчина, борясь с накатившей дурнотой, сглотнул.       — Были. И если бы кто-то спросил его, поступил бы он так снова, он, не раздумывая, сказал бы да.       Она, не мигая, буравила его взглядом.       — А я смогу его простить?       — Он очень на это надеется.       Вдали, на дороге, запрыгали огни машины. Миша почувствовал, как детская ладошка крепко сжала его собственную.       — Тогда передай ему, что уже простила. И вообще никогда не злилась! Только он должен мне пообещать рассказать всю правду. Всю-всю! Ничего не скрывая!       Он заставил себя посмотреть на неё. И, вдруг, увидел, что, хоть девочка и похожа на мать, она — совсем другой маг. И она не допустит тех же ошибок, не поступит так с теми, кто её любит. Она сильнее. Она — внучка Эмиры Вишневской. И его названная дочь.       — Обещаю.       Серебристая Audi затормозила напротив. Тонаев, выругавшись, пошёл навстречу. Водительская дверь медленно открылась.       — Слава! Привет! — замахав ручкой, радостно воскликнула Аня.       — Привет, — краснея и скромно улыбаясь ответила девушка.       Она не смотрела прямо на него, лишь бросала беглые взгляды, полные одновременно ужаса, радости, страха и сомнения. Можно было только гадать, что сейчас творилось в её голове. Миша же просто не отрывал от неё взгляда, глупо и счастливо улыбаясь, наслаждаясь каждой чёрточкой её лица, одной лишь возможностью снова увидеть её. Смел ли он надеяться на то, что её приезд что-то значит?       — А по-твоему, нам дано любить лишь в юности?       — Так, вы двое, — вырвал его из мыслей недовольный детский голосок, — скажите мне уже, наконец: вы встречаетесь или нет?       Они ответили одновременно.