На пульсе

Наверное, всегда, когда Серафим в хорошем настроении он чуть ли на пьедестал Глеба не возводит. Обнимает со спины, нежно целует в шею и шепчет всякие приятности на ухо. Глеб всегда скромно хихикал и нежился в прикосновениях Сидорина, зная, что через несколько часов тот снова со скандалом вылетит на улицу. Возможно на час, а может и на всю ночь. После того случая Викторов старается не косячить, держать посуду в руках крепче, да так, что костяшки бледнеют. Все эти скандалы были уже как по традиции, к которым достаточно легко привыкнуть спустя пару месяцев и лишний раз ни звука не издавать. Но всё ли так просто на словах? Возможно ли так просто смириться с абьюзом и вести себя просто идеально, не раздражая любимого? Перевернувшись на другой бок на аккуратно застеленной постели, Викторов тихо застонал от солнца, что светило прямо в глаза. Оно уже заходит за горизонт, сменяясь на такую загадочную, на вид, луну. Всегда хочется разглядеть каждый кратер, что кое-как, но были видны невооружённым взглядом. Все так любили луну, находили особенную атмосферу в ночи. А Глеб испытывал страх, перед ночными приключениями, ведь знал, что Серафим вновь сорвётся из-за какой-нибудь мелочи. Вдалеке небо окрашивается в тёмно-серый, явно намекая на то, что скоро будет ливень и кудрявому вновь придётся прогуливаться под таким жестоким явлением погоды. Серафим его не пощадит. — Глеб, сюда иди.— Из кухни донёсся громкий возглас Сидорина, чем-то похожий на рычание дикого зверя. По спине пробежали мурашки, а в горле застрял комок, что практически невозможно было взглотнуть. На данный момент страх пробирал до костей, и, кажется, Глеб ощутил лёгкий скрип в суставах. Страшно. Раньше его так подзывала только мама, дабы отчитать за двойку в дневнике или предъявить за плохое поведение. Подойдя к двери на кухню, парень быстро перекрестился и медленно зашёл внутрь, где сидел Серафим, перекатывая дымящуюся сигарету от одного уголка губ к другому. — Что-то случилось? — Спросил Викторов трясущимся голосом, видя, как огонь агрессии в глазах Серафима разжигается всё сильнее. — Случилось, Глеб. Случилось.— Сидорин подошёл к кучерявому ближе, кладя руку на плечо.— Не поверишь, но кто-то выпил мою последнюю банку пива. Домовой что-то совсем распустился. — Домовой? — В непонимании переспросил Глеб, тут же оказываясь прижатым к стене. Будет бить. Он понял это сразу. Сильно или слабо — не известно, но поцелуй он точно не получит. Он провинился. Он виноват, и сейчас получит за свою наглость. — Кудрявый такой, — Почти со всей силой дал пощёчину.— С татуировками на лице.— Второй удар пришёлся на другую щёку.— Разве не видел такого? Глеб вовсе не слышал громких криков Серафима. Из носа по губам стекала горячая, алая кровь. Кожа разразилась пожаром, а на уголках глаз сверкали хрусталики, что наровили поползти вниз. Руки безудержно тряслись, ноги подгибались, пытаясь самостоятельно вырваться из захвата, но тщетно — Серафим подхватывает за подмышки и ставит прямее, глядя в карие глаза напротив, иногда кидая взгляд на алую струйку. Буквально на пару секунд. Если отрезвить ситуацию и заплывший от гнева разум Сидорина, то можно понять, что он и сам не может понять причину своего гнева. После принудительного ухода Глеба из квартиры, Серафим всегда садится на кровать, обнимая чёрный свитшот, вдыхая аромат любимого, даже представить боясь, что чувствует он. Снова побитый, выгнанный из дома, с ощущением, что он и вовсе лишний в этом мире. Сейчас же он и не думал о последствиях. Схватив кудрявого за затылок, и крепко сжав волосы, Серафим, попутно проклиная Викторова, выбросил того в подъезд, слыша, как тот скорее всего ударился головой о бетонную стену. Ему плевать. Прямо сейчас Серафиму действительно нужно было побыть одному. В квартире мёртвая тишина, слышно лишь чуть хрипловатое дыхание. Серафим опёрся рукой о стену, аккуратно опустив веки. Кажется, что от гнева и следа не осталось, Глеба было жалко, совесть начала пожирать изнутри. В этом проклятом мире он стал ему ближе всех. Почему же Серафим так легко причиняет ему боль? Никакие тёплые руки никогда не заменят его холодные. Хочется обнять кудрявого, уткнуться носом в холодную шею и прошептать тихое «люблю», в которое Глеб больше не верит. Все эти слова действительно звучали фальшиво, отзеркаливая его действия. Медленно войдя в спальную комнату, Сидорин по привычке отворил двери шкафа, хватая с вешалки зелёную зип-кофту, пропахшую сигаретами и дорогими духами, что вбивались в нос, словно лезвия ножей. Она пахнет им — его Глебом. Любимым. Родным. Когда тучи затянули небо, Сидорин вытащил телефон от заднего кармана джинс, судорожно ища номер в списке контактов. — Домой иди.— Как всегда сухо пробормотал Серафим, мигом сбросив вызов. От своего холодного голоса пробежались мурашки по спине. Он действительно любит его, но почему его действия показывают обратное? Глеб не был тем мальчиком, что когда-то в детском саду отобрал у него чупа-чупс, на которого можно было держать обиду и по сей день. В последний раз вдохнув аромат зипки, Серафим повесил её на вешалку.

***

Зайдя на порог квартиры, Викторов оказался вжатый в закрытую дверь. Глаза встретились с голубыми глазами, что были напротив. Злые, с огоньком в зрачках. Серафим не успокоился, а кажется, стал только злее. Глеб молчит, боясь и слова лишнего сказать. Сидорин вытащил руку из-за спины, где блестел холодный нож и представил сталь к дрожащему кадыку кудрявого. — Сим… Ты чего?..— Промямлил парень, переведя взгляд на нож, приставленный к горлу. Прямо сейчас всё и закончится. Одно резкое движение и Глеба больше не будет в живых. Его душа навсегда покинет этот мир от рук любимого человека. Ничего не ответив, Сидорин полоснул ножом прямиком по шее Глеба, откуда мигом потекла горячая, тёмно-бардовая кровь. Он больше не дышит. Лежит на полу в луже собственной крови и никогда больше не встанет, не улыбнётся и не обнимет Серафима. Из-за него умер его любимый человек. Собственный гнев убил часть его жизни. Опустившись на колени рядом с бездушным телом, Сидорин взял его руку в свою, проводя большим пальцем там, где раньше был пульс. — Прости меня, солнышко,— Прошептал Серафим, медленно наклонившись, дабы оставить на губах поцелуй. Не изменяет своим традициям. Действительно целует.