Альбом

Мы, конечно, помним Стивенсона: Эта книга — не про нас!

Ю. Ким

Если бы Айрис умела рисовать… Нет, конечно же, она умела — конечно же, ее, как и любую девицу из хорошей семьи, немного учили и танцам, и музыке, и пению, и вот живописи: ментора нанимал для них с Диконом еще отец, и матушка потом рассчитала его не сразу, так что Айрис знала и композицию, и перспективу, и не путалась в тенях, и твердой рукой накладывала штриховку, и линии у нее не дрожали, и краски ложились ровно, и портреты получались похожими и даже не очень косили. Не так: если бы Айрис была настоящей художницей, если бы слава о ней гремела на весь Талиг, если бы, только кинув взгляд на картину, искушенный ценитель сразу замечал бы: «О, новый пейзаж юной герцогини Окделл — хорош, до чего же хорош» — так вот, если бы она была известной художницей и вздумала бы превратить свой альбом в серию гравюр — пусть печатают и продают, — или выставлять в салонах, то назвала бы его «Альбом страданий». Селине, с которой Айрис поделилась, название отчего-то не понравилось: слишком претенциозно, слишком печально, лучше бы что-нибудь жизнеутверждающее, да и неточно, ведь там не только страдания, там же разные эскизы, все подряд, ну что ты, нужно смотреть вперед, Айри, не цепляться за свою тревогу, и вообще — все еще наладится, все уже налаживается, посмотри, ведь все почти хорошо. Айрис тогда на нее рявкнула, Селина с обиженным видом отошла, и они не разговаривали два вечера, пока Луиза их не помирила. Альбом этот и карандаши Айрис купила еще по дороге, на ярмарке в Фирзее — они ехали Торским трактом, чтобы держаться подальше от столицы, — и собиралась вообще-то подарить его Дикону на день рождения, хотя до дня рождения, правда, оставалось еще целых два месяца. Но получилось так, что в первый же день альбом как будто сам собой оказался у нее на коленях, и пальцы сами собой взялись за карандаш: ей надо было успокоиться, чем-то занять руки и мысли — на вышивание и смотреть-то было неприятно, — а Дикону пока было совсем не до рисования, так что Айрис решила, что купит для него новый поближе к делу, если, конечно… (продолжение мысли Айрис старательно отгоняла: если, конечно, он доживет; если он очнется; если он сумеет удержать карандаш; если…). И вот все те дни, что они гостили в Ноймарском замке — прошла только неделя, а как будто целая вечность, — Айрис старательно рисовала. Наброски, то небрежные, то более четкие, покрывали страницу за страницей, теснились, наползали друг на друга, заполняли все свободное место, не оставляя пустым ни уголка: заснеженный сад, вид на флигель, крыльцо флигеля, оконная рама — прочерчена каждая трещина, обведен каждый сучок; цветы из зимней оранжереи на подоконнике; Дикон на подушках, арфа ее величества, ее величество с сыном, Гизелла, присев, завязывает ленты на туфле, лицо Дикона, голова запрокинута, губы полуоткрыты; ее величество с дочерью; брат Гизеллы Маркус верхом, в вихре метели, размытая фигура; склянки с тинктурами на столике; морда лошади, чернильный прибор, вазочка с яблочным вареньем, голая ветка дерева, узор из виньеток, две чашки шадди и сливочник; головка Сэль, белокурый локон Сэль, шпилька с россыпью рубинов в прическе у Гизеллы, цветок в прическе у герцогини Георгии, Дикон в профиль, Дикон зажмурился, прикусил губу; рука Дикона (левая, на одеяле), рука самой Айрис (очень детально), Луиза за пяльцами, снова рука Дикона (правая, в бинтах). Айрис еще думала: если собрать все рисунки и — нет, не показывать в салонах, не сделать из них гравюры, не издавать — собрать все вместе; нет, собрать только те, которые с Диконом, вложить в письмо и отослать матушке — то, может быть, матушка простит его: проникнется, посочувствует; испугается, как сама Айрис; снимет проклятие, снова признает сыном. Из-за ее проклятия, наверное, все и разладилось: когда Айрис получила те письма — получается, уже чуть ли не месяц назад, а отослали их еще раньше, — то ведь писали, что Дикон, хоть и был ранен, но уже пришел в себя, и Айрис рассчитывала, что застанет его вполне бодрым и выспросит, что у них там произошло в столице и как же они все оказались в Ноймаре; а вышло так, что, приехав, она нашла его совсем больным, в ужасной горячке, без памяти — и никто не мог толком сказать, когда же и отчего же ему стало хуже. Слуга, приставленный к нему, здоровенный широкоплечий детина, только чесал в затылке да считал на пальцах: «Почитайте, неделю назад — или две — или три — нет, три многовато: две или одну, ваш-свет»… Три недели означало, что виновато проклятие, а одна — что Дикона подкосили новости из столицы, которые на самом деле, если Айрис все правильно поняла, вроде бы должны были его только порадовать. Сама Айрис узнала подробности тоже уже только в Ноймаре. *** В тот день Айрис получила три письма сразу: привез их армейский курьер, запыхавшийся, весь взмыленный — Айрис, увидев его у ворот, сама чуть не задохнулась от волнения: неужели из Олларии, от герцога Эпинэ, неужели добрые вести? Или, еще лучше, от графа Савиньяка — войска на подходе, начинают марш на столицу? Новостей не было уже давно: сначала все дороги замело, потом вокруг трясло горы — в графстве Рокслей даже были разрушения (правда, вроде бы обошлось без жертв), так что гонцы или не могли проехать, или боялись. И вот наконец-то метели стихли, успокоились и горы, и Айрис с прежней силой начала ждать вестей. Все три письма, однако, оказались из Ноймарского замка: одно — от виконта Сэ (Арно: Айрис помнила его, Дикон много рассказывал, год назад, той зимой, когда Айрис еще надеялась, что из брата выйдет толк — теперь не хотела даже думать о нем; но виконт Сэ, кажется, служил на севере, не бывал в Олларии и уж точно не имел дел с узурпатором — может быть, хотел передать что-то от графа Савиньяка?), другое — от герцога Придда (к нему Айрис относилась двойственно: с одной стороны, он открыто недолюбливал Дикона, они даже дрались на дуэли — а значит, косвенно был на ее стороне, сходился с нею во взглядах; с другой стороны — так же открыто служил узурпатору и никак не мог по доброй воле оказаться в Ноймаре), а третье — от ее величества, подписанное ее собственной рукой (почерк Айрис знала: значит, ни фрейлин, ни секретаря при королеве нет, и как очутилась в Ноймаре она — еще одна загадка). Письмо от виконта Сэ казалось тоньше других, и Айрис открыла его первым. «Дорогая герцогиня Айрис, пишу вам на правах друга вашего брата, — начинал он неторопливо, с непринужденной учтивостью, но уже на третьей строчке словно пустился вскачь: — Дело в том, что Дикон и Придд, — (Дикон, значит, по имени, а Придд — по фамилии и без титула), — сумели выручить из тюрьмы герцога Алву и Их Величеств, — (герцог Алва у виконта был поставлен выше королевской четы, и Айрис с ним согласилась), — и переправить их в Ноймар. Дикон был тяжело ранен, сейчас немного поправился, но еще плохо себя чувствует, и, я уверен, был бы рад увидеть вас! Засим остаюсь… и т. д.». В конце перо оставило кляксу, как будто рука виконта немного дрогнула — как будто он хотел добавить что-то еще, но остановил себя. Голова у Айрис закружилась, а сердце едва не выпрыгнуло из груди: она так долго, так тщательно уверяла себя, что Дикон полностью пропал, безвозвратно потерян; что она всегда знала, каков он на самом деле, не ждала от него иного — не ждала ничего хорошего, сразу поверила в его подлость, низость; что он бесполезен, никчемен, глуп; что она не хочет о нем слышать, что он ей не брат — убеждала насильно, и вот — и вот как же обманулась; как же оказался неправ ее разум и как права — душа! Письмо от герцога Придда было более сухим и формальным («Дражайшая герцогиня…»): он писал обстоятельно, но обтекаемо и, сообщив много подробностей, так и не раскрыл, договорились ли они с Диконом заранее, всегда ли Дикон был на их стороне или вдруг передумал, а если передумал, то из-за чего же… и как же они сумели добраться до Ноймара незамеченными, и как же выдержали долгую дорогу, быструю скачку: Дикон — раненый, герцог Алва — после тюрьмы, ее величество — в положении. На суде, писал Придд, герцог Алва был признан виновным (как проходил суд, он тоже утаил — Айрис надеялась выяснить и это у Дикона), но взят на поруки кардиналом Левием; когда его перевозили в Нохское аббатство, отряд Придда перехватил карету (где был Дикон?); потом они забрали из тюрьмы его величество (и почему нельзя было сделать этого раньше, до суда?), потом убедили ее величество ехать с ними (снова тайна), тут наконец спохватились солдаты; в них стреляли, ранен оказался только Дикон (да что же с ним?), и... и… (тут опять пробел) — и они все приехали в Ноймар. Герцог Алва созвал генералов, взял часть армии и отправился отбивать столицу, а Дикон остался в Ноймарском замке. Отложив письмо Придда, Айрис почувствовала, как будто вынырнула из-под толщи мутной воды, и, помотав головой и поморгав, взялась за послание королевы. Та, ни словом ни обмолвившись об их приключениях, писала, что создает в Ноймаре маленький, камерный, временный двор — пока не сумеет вернуться в столицу, — и призывает своих верных фрейлин к себе. Помолвка с герцогом Эпинэ, замечала королева, больше не имеет силы (почему же? — нужно будет спросить отдельно), так что Айрис снова свободна и должна прибыть ко двору как можно скорее. Айрис, поднявшись, направилась было искать Луизу и Сэль — сказать, чтобы собирались, что они завтра же выезжают, — и тут услышала грохот, звон стекла, крики; тут же, разбуженная шумом, зарыдала маленькая Розмэри; из своей комнаты, приоткрыв дверь, выглянула перепуганная Дейдри, и Айрис, приложив палец к губам, велела ей сидеть тихо, а сама бросилась вниз. Бушевала матушка: на полу валялся футляр от письма и обрывки бумаги, и Айрис, подняв один, различила знакомый почерк: «Дражайшая герцогиня…» — герцог Придд, по недомыслию или из коварства, отправил, видимо, матушке такое же письмо, как и ей самой. Тогда-то матушка и прокляла Дикона, и отреклась от него; и, слушая ее «У меня больше нет сына! Он мне больше не сын!» — Айрис слышала в ее словах — свои («Ты мне больше не брат, я тебя убью, убью…»), с горечью видела в ней — себя. Наутро матушка, конечно, не вышла их проводить, осталась с ней и тетушка Аурелия, и только дядюшка Эйвон, смахнув слезу, вздохнул: «Вот так, по этому же тракту, в этом же экипаже, еще лет семь назад, еще до всего, и ваши батюшка с матушкой отправлялись погостить к герцогине Георгии». *** — Все рисуете? — спросила Гизелла, перегибаясь Айрис через плечо и заглядывая в ее альбом. — Не хотите пойти помузицировать? Или прогуляться? Айрис прикрыла ладонью новый набросок — двор Надорского замка, уголок стены, три дерева; и все пропорции как будто искажены, потому что на месте фамильного склепа — пустота, белое пятно; Айрис запрещала себе думать о нем, но все время возвращалась к нему в мыслях, — и покачала головой: — Нет настроения. — Ох, понимаю, — сочувственно протянула Гизелла. — Знаете, когда Эрвин был ранен, лежал больной, мы тоже совершенно ни о чем не могли думать! Но вам все-таки стоит развеяться! Айрис поморщилась: опять этот фальшивый тон! Гизелла вообще, казалось, дружила с ней только потому, что так положено — потому что считала Айрис для себя ровней: они одного возраста, Айрис тоже герцогиня, из древнего рода, теперь уже не в опале; тоже еще девица, тоже помолвлена… хотя Айрис пора бы разорвать помолвку с герцогом Эпинэ, он ведь до конца оставался при узурпаторе, и даже если его помилуют, она не собирается иметь с ним дела, раз он бросил Дикона, и не подумал помочь, и вообще занимался неизвестно чем, пока Дикон… — Слышите, как будто едут! — встрепенулась Гизелла. — Интересно, кто бы это мог быть, — она передернула плечами. — Теперь всегда немного волнуюсь. Я ведь вам рассказывала, как случилось в тот раз? Мы сидели здесь же, в гостиной, все было тихо, и вдруг, как из ниоткуда — голоса, стук копыт; и вот во дворе уже стоят две кареты и два всадника. До сих пор не представляю, как же мы не услышали тогда шум издалека! Пойдемте посмотрим, — она потянула Айрис к окну. — Ого, какой роскошный экипаж! Чей же он? Никогда не видела, чтобы в карету запрягали чистокровных морисков!