Чёрные пятна

━━━━━━━━━━━

      ...на его шее висел армейский жетон. И все сначала решили, что он Пак Чимин. И это было абсурдом. Его звали Ким Намджун. И он никогда не служил в армии.

━━━━━━━━━━━

      Сначала они достали его тело из утробы. Затем он сделал первый вдох и проглотил город, анатомическая жидкость вытеснилась из расширившихся лёгких. Он закричал, потому что крик – это естественная реакция, потому что он понял, что теперь ему до конца жизни придётся глотать боль вместе с воздухом. Город пережуёт и выблюет его на замызганной автостраде. Он всё это понял после первого вдоха. Да, именно поэтому дети здесь кричали, когда рождались.       Сначала было рождение, а затем – начало смерти.       Сначала была кровь, а затем – чёрные пятна.       Сначала была перерезанная пуповина, а затем – затянувшийся на плече жгут.       Сначала была боль, а потом – он.       Наверное, он родился с мыслью о смерти. Плацента была фильтром, которая преобразовывала белки, углеводы, жиры, витамины и минералы в мысли о собственной лёгкой сокрушимости и хрупкости сознания. Можно было бы предположить, что он пытался обвязать свою шею пуповиной, чтобы умереть, но ничего такого не происходило. На всех этапах беременности он вёл себя как послушный мальчик, славный мальчик. Поэтому мысль о желании умереть стала причиной, по которой он открыл рот и завопил, пока его обхватывали руки акушера в холодных перчатках. Он завопил очень сильно, потому что хотел обозначить своё желание умереть. Они не слушали его. Они никогда его не слушали, а ведь он родился обычным мальчиком с самым простым желанием умереть. Им не было дела до его желания. И он привык. Всегда привыкал.       — Я хочу убить себя.       Вдох. А затем выдох. Выдох до сжавшихся в комок лёгких.       Перед глазами всё помутнело.       Он рос в городе, в котором однажды умрёт. Это не расстраивало, потому что многие об этом подозревали. Он представлял себя телом, из которого выкачали всю кровь, на столе патологоанатома. Он только шёпотом молил, чтобы город вскрывал его нежнее. Ведь он боялся боли, но продолжал смотреть, как город разрезал диафрагму, отделял брюшину, выделял органы таза, разрезал диафрагму рта и отсекал органы шеи, а затем вываливал эту скомканную кучу на препаровальный столик. Он был всё это время в сознании и всё это видел – именно так он ощущал свою жизнь в этом городе. Город потрошил его наживую.       Это был город вечных дождей. Небо, измазанное промышленными выбросами. Здания, облизанные кислотными дождями. Лужи не по колено, а по шею. Бессонница, растянутая по линиям электропередач, как бельё на сушилке. Отчаянье, свистящее в закипающем чайнике. Безнадёга в шуршании пересчитываемых купюр у кассы ломбарда. Несмываемая грязь на подушечках пальцев. Налёт несчастья на безэмоциональных лицах, которые в общем потоке превращались в морды сардин, запечатанных в стеклянной банке. Стоны несчастья перед зеркалом в половину шестого ледяного утра. Город всегда стонал от боли и людей. Люди ни на минуту не давали ему передышку. Они кусали, били, терзали зубами, рвали его, они блевали на него, они мочились на него и смывали в канализацию. И это всё было взаимно. Солнце, которое пыталось прорваться сквозь оборону пережаренных облаков, не было способно дотянуться до человеческих голов. Они забыли о том, как выглядело солнце. Но они отчётливо помнили, как выглядел рис в луже блевотины, крысы, бегавшие под ногами, раздавленная грудная клетка младенца, валявшегося у мусорки, жидкость из раздавленного таракана и гной из открытой раны у медленно умирающей кошки. Когда солнце светило, это было похоже на луч лампы, пущенной через стеклянные зелёные стенки пивной бутылки.       Здесь не рекомендовалось дышать. На каждом шагу должна была висеть табличка, предупреждающая о токсичном воздухе. Наверное, именно поэтому здесь долго никто не жил, они просто не способны были на это. Эволюция проиграла, и их средняя продолжительность жизни стремительно сокращалась. Как только люди рождались здесь, руки жизни сразу же перекладывали их на конвейер до загробного мира. Иногда конвейерная полоса барахлила, и им удавалось выиграть себе пару лет. Так было не со всеми и не всегда.

━━━━━━━━━━━

      Мечту о самоубийстве умело маскировали разными фразами.       Я хочу лишить себя жизни.       Я хочу покончить с собой.       Я хочу уйти из мира навсегда.       Я хочу уснуть вечным сном.       ВОЗ утверждали, что примерно 9 или 10 процентов людей посещали мысли о самоубийстве. Эти данные были обоснованными? Они незначительные. Потому что Намджуну казалось, что процент должен был зашкаливать за 30 или все 50 процентов. Неужели человек за всю свою жизнь ни разу не задумывался о самоубийстве? Он живой? У него есть чувства? Нет. Невозможно. Это только среднестатистический здоровый человек. А как часто о самоубийстве думал человек, страдающий от психологических расстройств и прочих душевных мук? Намджун был уверен: на один квадратный метр такого сознания приходилось не менее ста мыслей о смерти. Они думали об этом стабильно или нестабильно? Динамично или статично? Раз в неделю или раз в день? Сознание таких людей было буквально суицидальным зиккуратом.       Пока существовали страдания, существовало и самоубийство. Пока существовал свет, существовала и тьма. Пока существовала жизнь, существовала и смерть. Пока существовал Чимин, существовал и Намджун. И это всё – непреложная истина в последней инстанции. Это конечная остановка на маршруте жизни, и Намджун боялся выйти на ней и понять, что сел не на тот поезд. Это было слишком сложно. Многогранность положения убивала. Намджун не мог осознать природу человеческого стремления убить себя. Феномен самоубийства был за гранью его понимания. Как там говорил Зигмунд Фрейд? Самоубийство и война являются разными аспектами одной проблемы? Он говорил об инстинкте смерти. И Намджун ненавидел этот инстинкт, потому что они оба страдали от него. Мир как воля и представление. Парадокс самоубийства. Высмеивание.       У них была не жизнь, а только этюд. Мрачный, бесцеремонный и отвратительный, как некроз после попадания в систему дезоморфина или как пожиравшие заживо человека опарыши.       Говорили, если находиться рядом с человеком, который притягивает к себе неудачи, то в итоге они найдут и вас. Погоня. Потная. А душевные страдания – они передаются, как болезнь? Намджун любил жизнь, любил, несмотря на свой пережитый опыт, несмотря на все гематомы, оставленные городом. Опыт расползался по его телу чёрными кляксами. И каждый раз, когда Намджун с головой погружался в воспоминания прошлых годов, которые были забетонированы сеансами у психолога, его чёрные кляксы дымились, плевались новыми судорогами боли и подогревали кровь, как на высоком огне. Потому что в их жизни душевная боль осязаемая, она всегда физическая, и этот закон не действует в обратную сторону.       Когда Намджун впервые встретил Чимина...       Это было так давно.       Это было так нереально.       Некрополь воспоминаний.       Это было как сказочный сон, нарисованный мультипликаторами 80-х годов.       Это было...       Одна из чёрных клякс начала жечься где-то в области сердца. Да. Всегда, когда Намджун думал о Чимине, чёрные пятна обжигали его сердце, которое пыталось спастись в углу рёбер.       Они встретились с ним на фестивале, посвящённом чему-то там. Наверное, это был японский фестиваль. Это была суббота. Или это была среда? Это был май. И это было что-то. Потому что мир расцветал, не обращая внимания на всю боль человечества, которая приводила планету в движение, как металлическую юлу. Мир пах разными красками. Мир чувствовался нотами. Мир раздавался маем. Намджун знал, как пах каждый месяц года, и май для него всегда звучал по-особенному. Именно этот май был наполнен не зловониями, а ароматами. Мир чувствовался дыханием жизни. Мир чувствовался надеждами на счастье. А Чимин пах железом и бинтами. Чимин пах мыслями в небо и мечтами в почве. Он был токарем душевных мук.       Температура тогда была чуть выше нормы, это Намджун отлично запомнил, потому что об этом говорили по радио и уже тогда он носил тонкую весеннюю олимпийку с застёгнутым горлом. Он бесцельно бродил по ярмарке и наблюдал за людьми, которые отзывались взрывами хохота, отсвечивали улыбками, пахли объятиями и были чем-то так не похожи на Намджуна. Они все отличались от него: на них почти не было пятен или их не было вовсе. Они были чистыми, кожа у них была светлой или просто загорелой. И от этого факта нагрелась клякса на предплечье. Намджун еле заметно потёр её и попытался отвлечь себя мыслями о том, что он хотел поймать золотую рыбку в кингё-сукуй. У него в детстве здорово получалось выигрывать в ней.       Намджун встал в очередь, насчитал в кармане несколько купюр с мелочью, дождался, оплатил попытку и довольно быстро справился с игрой: он выбрал самую быструю и юркую рыбку. Он решил, что это очень хороший знак, поэтому даже успел забыть о горящем пятне на предплечье. Ему в руки отдали рыбу в пакете, Намджун поблагодарил, затем купил себе бутылку кока-колы в соседнем ларьке, присел на каменный бордюр и принялся разглядывать девушек в кимоно. В это время он параллельно раздумывал над тем, как ему стоило назвать его золотую рыбку. Не было никаких подходящих идей, хоть Башмаком её называй. Краем глаза Намджун заметил приближающегося к нему человека, но решил не обращать на него внимания, хоть ему и хотелось с кем-нибудь заговорить. Пожалуйста. Мамочка, пожалуйста, неужели ты родила меня таким? Когда через минуту этот человек присел рядом с Намджуном, он заволновался. Этот парень дышал так, словно его тошнило, и выглядел очень беспокойным. Намджун украдкой взглянул на него, пока тот смотрел куда-то в землю, восхитился его красотой и подумал: «Я назову её Фанта». Парень, который боролся с приступом тошноты, был рыжим, а рыба в пакете была золотой.       — Извини. Может, ты хочешь попить? — с вежливым беспокойством спросил Намджун у парня, тот, полностью бледный, активно закивал головой и прижал ладонь ко рту. — Я сейчас.       Когда Намджун вернулся, тот парень вышел из-за кустов и выглядел более живым, а после выпитой бутылки воды он даже сказал: «Спасибо». Уже давно начало смеркаться. Было девять вечера, но народу не становилось меньше. Они разбавляли свет фонарей своими смешанными голосами. Мягкий смех. Звучание каягыма. Стук гэта. Шуршание листвы. Перешёптывание ветра. Стрёкот сверчков. Всегда приятно было находиться в обществе людей. Он завидовал им, но всё ещё любил их и жизнь. Намджун старался концентрироваться на всём вокруг, но этот парень перебивал своим присутствуем все элементы мира. Его рыжие растрёпанные волосы, сбитые рукой, напоминали солнце, вокруг которого крутилась планета. Намджун чувствовал, что в этом парне заключена звезда. Он был волшебным. Он был одним таким на всё человечество. Бог послал ему его в этот день, когда он выловил золотую рыбку с первой попытки. Это был знак удачи.       — Тебе уже лучше? — уточнил Намджун и, приняв пустую бутылку от парня, выкинул её в мусорку, затем вернулся и сел на бордюр. Из рук он всё ещё не выпускал пакет с плавающей Фантой. Наверное, она даже не плавала, а просто висела в воде, как в космосе. Она ничего не понимала. Она что-то могла видеть? Она понимала, что Намджун обязательно позаботится о ней?       — Да. Лучше. — Замолчал. — Спасибо. Меня стошнило за кустами. Так что мне гораздо лучше. Но ты меня выручил. — Он говорил короткими предложениями, разбивая их паузами. Ему, конечно, стало лучше, но лёгкое ощущение тошноты ещё не отпускало его. — Ты здесь один?       — Да. М. Нет. Я с Фантой.       — С фантой? — неловко и болезненно ухмыльнувшись, переспросил рыжий парень. Его волосы очень красиво переливались под уличными фонарями. Намджун хотел прикоснуться к ним. Но он спугнёт. Нельзя.       — Да. Я поймал рыбку. Решил назвать Фантой. — Он старался придумать ещё какие-нибудь темы для разговора, но чувствовал себя неловко.       — Прикольное название. Блин. А у меня не получилось. Десять попыток – и все сачки были порваны. Я не мастак.       — Хочешь, я подарю тебе её? — Намджун протянул пакет парню.       Он не понимал, почему так поступил тогда. Он почувствовал себя гораздо легче, когда кто-то обратил на него внимание. Ведь это означало, что он всё-таки ничем не отличался от других людей. Значит, они видели его. Значит, он был видимым.       — Я не умею ухаживать даже за кактусом. Он буквально сгнил у меня. Прости, но рыбка – это слишком большая ответственность. Меня зовут Чимин, — и парень со звездой в сердце протянул руку. Намджун, дёрнув рукав олимпийки как можно ниже, пожал её в ответ.       — Меня зовут Намджун. Приятно познакомиться. Ты здесь с друзьями?       Его рука была тёплой и маленькой. Намджун не хотел выпускать её, но сделал это, потому что всё ещё боялся отпугнуть. И в этот момент Намджун понял, что влюбился в парня по имени Чимин.       — Да. Но они пошли кататься дальше, а я решил передохнуть. Так говоришь, ты пришёл сюда без друзей?       — Есть такое.       — И без девушки?       — У меня её нет, — чуть смутившись, ответил Намджун.       — Ни с кем не встречаешься, значит?       Намджун скромно кивнул.       — Вот как. Знаешь, без отношений иногда даже лучше. Девушки, они… — и замолчал, ухмыльнувшись. — И парня у тебя нет, да?       Намджун неловко улыбнулся. Он хотел задать ему тот же вопрос, но постеснялся. Он боялся спугнуть чем-то подобным. Это могло выглядеть подозрительно?       Чимин вытянул ноги вперёд, немного расставив их в стороны, и, склонив руки вниз и задрав голову, выдохнул в небо. Намджун смотрел на его профиль, очерченный светом фонарей и зелёным маем. Он выглядел безумно красивым, он был таким притягательным и тёплым, как разогретое под летним солнцем поле. Он продолжал смотреть в небо, и его кадык дёргался от проглатываемой слюны. На нём была надета чёрная олимпийка с 14-й олимпиады в Корее, чёрные штаны «Адидас», спортивные кроссовки и белая футболка с изображением разбомблённой Хиросимы. Закатанные рукава. Напульсники с рок-группами на запястьях. Цепочка с армейским жетоном.       — Ты служишь? — отвлёк Намджун Чимина от неба и кивнул на жетон.       — Нет. Я закончил службу. — Чимин ещё раз взглянул на рыбу в пакете, а затем зарылся ладонью в свои рыжие волосы. Это были не просто волосы, это были солнечные волны.       — Но откуда жетон?       Чимин поднял глаза на парня, потом, задумавшись, посмотрел ему за спину, приоткрыл рот и признался:       — Я сейчас думал, говорить тебе или нет. Но ты парень добрый.       — Добрый? Как ты это понял?       — Люди с ямочками добрые. Это закон вселенной.       — Какой вселенной?       — Моей. Я этот жетон украл.       — Украл? Это как? — Намджун положил на раскрытую ладонь пакет с рыбой, и эта тяжесть была для него приятной и даже прохладной. Рыба зашевелилась. Она всё ещё не плавала, но шевелилась. Наверное, пыталась осознать пространство.       — Ага. На службе сказал, что потерял, мне сделали новый, а якобы потерянный забрал с собой домой.       — Вот как. И где ты служил?       — Корейский морской корпус.       — Морской? Ты... — Намджун ненадолго замолчал, подумав, стоило ли ему говорить сейчас такое малознакомому парню. Ведь главное – не спугнуть, потому что он нуждался в общении с ним. В общении с человеком, который заметил его. С человеком, в которого влюбился с первого взгляда. Ни за что нельзя отпускать его. Сердце беспокойно билось в груди. Дышать стало немного тяжелее. Такое волнение он не испытывал уже давно.       — Я не выгляжу как солдат, который служил в морской пехоте? Ха-ха, да, мне многие так говорят, да и мало кто верит, но вот такой вот я.       — А где именно ты служил?       — В Пхёнчхане.       — Далековато.       — Да. Слушай, Намджун, не хочешь поесть? Я бы отведал рыбных палочек. — Улыбнувшись, Чимин зыркнул на рыбку Намджуна в пакете.       Это была самая ослепительная улыбка в мире.       — Тебя разве не тошнит? — Намджун поспешно поднялся с бордюра следом за парнем.       — Знаешь, у меня предчувствие, будто от рыбных палочек мне станет лучше.       — Но как же?.. — Намджун хотел спросить Чимина о его друзьях, но осёкся. Ведь у них появился шанс.       — Друзья? — сразу же понял Чимин.       Он всегда читал мысли Намджуна. Тот кивнул. Стоял, испуганный, с пакетом с рыбой в руке. Чимин умилённо улыбнулся.       — Я найду их попозже. Пойдём?       — Да. Да. Пойдём. Когда ты заговорил про еду, я понял, что не ел с самого утра.       — Это не очень хорошо, дружище. Эй, мы не будем походить на парочку на свидании? — пошутил Чимин.       — На п... парочку? Почему? — смутился Намджун.       — Не знаю. Два парня на японской ярмарке. Ходят с добычей в руках, едят и шутят. М?       — Я...       — Да я пошутил, не бойся!       Чимин выглядел совершенно здоровым парнем. Он так сильно веселился тогда на том японском фестивале, что Намджун заразился его смехом и почувствовал облегчение впервые за долгое время. Его и вправду видели. Его замечали. С ним было очень весело, с ним можно было согласиться на любую авантюру, даже на внезапный переезд в другую страну. И Чимин искренне сказал, что Намджун очень красивый парень, сказал, что хотел бы быть таким же высоким и что хотел бы дружить с ним.       По началу между ними и вправду завязалась дружба. Они в первый же день обменялись номерами и почтами. У Чимина был серый кнопочный Самсунг с брелком Пикачу, и каждый раз, когда он пихал в карман свой телефон, Пикачу выглядывал из него и при ходьбе бился о ногу. У Чимина были ногти, накрашенные чёрным лаком. У Чимина были поношенные конверсы. У Чимина была коллекция напульсников со школьных годов. У Чимина были очень модные широкие джинсы. У Чимина был CD-плеер, изрисованный маркером и обклеенный наклейками. У Чимина было сердце, влюбившееся в Намджуна с первой секунды. И оно тревожно маршировало в такт бушующим мыслям, когда Намджун был рядом.       Как позже признался Чимин, он тогда намеренно долго катался на аттракционах и подсел именно к Намджуну на бордюре. Было ли это ложью? Намджун размышлял об этом чуть позже. Чимин заметил его на фестивале ещё где-то при входе и всё то время набирался решимости. Ему было так же одиноко, он чувствовал себя безумно плохо, а за полчаса до прихода на фестиваль справился с истерикой в парке. Намджун был ему искренне необходим. Без него он погиб бы. Если бы он не заметил Намджуна на фестивале, то сбросился бы с железнодорожного моста. План того дня был расписан. Чимин сразу же влюбился в него и пообещал себе, что добьётся его. Поклялся своим жетоном. И на фестивале он следовал за Намджуном по пятам, не выпускал его из поля зрения, но и не подходил близко. Чимин заметил, что тот был без друзей, поэтому ему проще было заговорить с ним.       Была ещё одна вещь, которую стоило знать о Чимине. Но о ней Намджун расскажет позже, потому что это именно то воспоминание, от которого все кляксы на его теле вопили в унисон.       Чимин очень часто звонил Намджуну, приглашая его на разные сходки, в центр города, покататься на велосипедах или скейтах, прогуляться по заброшенным зданиям или по кладбищу в полночь. И это даже вводило в приятный ступор. Они проводили много времени вместе и почти никогда не хотели расставаться, поэтому по очереди провожали друг друга до остановки и потом сразу созванивались в пути до дома. Им было о чём поговорить, у них было очень много тем для обсуждений. Город намеренно их свёл, потому что от каждого самоубийства его болезнь развивалась быстрее. Чимин был неординарным. У него было очень много интересных вопросов, над которыми стоило порассуждать, у него часто менялось настроение, но перед ним никогда не было стыдно плакать, потому что он заплакал бы с тобой. На него никогда не было жалко потратить деньги, потому что он отдал бы за тебя свои последние сбережения. Чимин звучал песней Луиса Армстронга «Как прекрасен этот мир». От Чимина приятно пахло морскими водорослями и морским фенхелем, и когда они обнимались, Намджун не хотел выпускать его, он хотел прижаться к его груди лицом и уснуть. Объятие с ним напомнило тот случай, когда в детстве однажды мать Намджуна после принятия ванны укутала его в махровое полотенце, взяла на руки и села вместе с ним в кресло. Он едва не заплакал. Такое было с ним впервые. Чимин – человек, который накрывал тебя лучами счастья, как покрывалом из полевых одуванчиков, он заряжал Намджуна теплом, пока сам заряжал для себя баяны. Намджун не знал, что ему делать, он боялся ему навредить.       Клубы пара изо рта. Пузырьки воздуха под водой в ванне в отчаянном крике. Потное дыхание. Взбитая ногами простынь из-за выкрученных суставов.       Они виделись едва ли не каждый день и старались развлекаться прогулками по заброшенным местам. А когда встречались, то не могли сдержаться от прикосновений, они задевали друг друга частями тела невозможно часто: когда сидели, то прижимались ногами, когда ходили, то прижимались плечами, когда прощались, то обнимались целую минуту, когда ехали в наполненном автобусе, то прижимались вплотную друг к другу со спины или вставали близко лицом к лицу. И когда они поняли, что нравились друг другу, Чимин сделал первый шаг: он первым поцеловал Намджуна, хотя невозможно волновался. Он боялся, что Намджун отвергнет его, потому что тот никогда не обозначал свои гомосексуальные наклонности, и сам Намджун придерживался таких же мыслей о Чимине.       Ругань до треснувших потолков. Истерика, рассыпанная по половицам. Разбитые паранойей окна. Страх до окоченевшего рассудка. Нож в шее. Хлюпающие звуки.       Им было так хорошо друг с другом, что они не хотели расставаться даже на сутки. Всё это время Намджун упорно прятал свои чёрные отметки под одеждой. Он носил водолазки, худи и любую другую одежду с длинными рукавами. Он никогда не оголял ноги. Даже если ему было жарко, он всё равно носил закрытую одежду. Почему-то думал, что Чимин разочаруется в нём. И когда между ними произошла первая интимная близость, Намджун долго убеждал его и просил остаться в одежде.       В тот день Чимин потерял голос.       — Джу, как я сделаю тебе минет, если ты будешь в одежде? — Чимин изнывал от желания взять в рот член Намджуна. Сдерживал себя с самой их первой встречи, и теперь, когда они были очень близки, что-то мешало им.       Стояла невыносимая жара. Стояла ночь. Стояли сомнения в виде расставленных домино.       Белый вентилятор шумел и работал на износ. На кухне гудел холодильник. В стакане с колой таяли кусочки льда. Матрас был твёрдый. Постельное бельё было чистым. Окна были открыты настежь. Напольная лампа на длинной ноге роняла свет на тело Намджуна, с которого вот-вот должны были сорвать одежду. Он в панике убирал тёплые пальцы Чимина, тяжко дышал и отодвигался на другой край кровати. Чимин воспринимал это как часть игры. Ему нравились прелюдии и эти заигрывания, ему нравилось, когда подогревали интерес.       Когда Чимин, задорно улыбнувшись и закусив нижнюю губу, начал стягивать водолазку, он понял. Его улыбка медленно начала затухать и растекаться. Водолазка остановилась на шее. Чимин, приоткрыв рот, почувствовал, как у него надломлено стонет сердце в грудной клетке. Он не мог этого выдержать. Он закончился. Минута молчания. Дрожащие пальцы впились в матрас. Чимин прикрыл глаза и прислонил ко рту вторую ладонь. Она едва дрожала.       — Что с тобой было? — шёпот со слезами наружу.       Чимин всегда был таким. Он был жутким эмпатом и ненавидел человеческие страдания. Он служил в армии, но ненавидел войну. Он был патриотом своей страны, но любил Японию. Он молился, когда его друзья попадали в беду, но не верил в Бога. Он боялся бездомных бродячих собак, но каждый раз подкармливал их. Чимин именно такой. И это самая любимая противоречивость для Намджуна.       — Что с тобой случилось, Намджун?       Чимин всегда страдал сам, считал себя ничтожеством, считал себя никем, считал себя недостойным жизни, но когда он увидел эти пятна на Намджуне, тогда он впервые захотел умереть так сильно. Но тогда он не признался ему. Скрыл это за своими слезами, посвящёнными боли Намджуна. Чимин очень любил жизнь, но боялся проживать её, потому что проживал не так, как надо.       — Много... много всякого.       Сердце Чимина дрожало и вибрировало. Он попробовал дотронуться к оголённой груди парня, но не смог. Боялся, что, как только прикоснётся к ним, его согнёт, сожмёт, испепелит. Ведь так происходило всегда. За спиной по телевизору показывали рекламу молока. Свет от телевизора накладывал на согнутую спину Чимина белый свет. Намджун сидел на кровати, раздвинув ноги, и его лицо наполовину было покрыто жёлтым светом лампы. Руки Чимина были тёплыми и живыми. Листва за окном шумела. Один из немногих дней, когда дожди не пытались затопить город. Этот город был невыгодным для всего остального человечества. Рак на планете.       — Кого ты потерял?       — Я потерял... — Намджун старался признаться. Ему стоило открыть себя Чимину, который любил его и которого он любил. Быть откровенным – невозможно сложно, когда эта откровенность буквально отталкивала от Намджуна людей и заставляла его чувствовать себя самым одиноким человеком на свете. Он долго думал, как будет объяснять эти пятна Чимину, решение так и не нашло его, и он сказал правду.       — Кого?       — Знаешь, что подарила мне моя девушка на день рождения? — Намджун скрестил ноги на кровати, полностью снял с себя водолазку, кинул её на подушку и опустил голову к сложенным рукам.       За окном раздавалась полицейская сирена. Она шла откуда-то издалека. Где-то за горизонтом. И они не могли дождаться, когда же машина промчит мимо них. Она будто и не торопилась. Вот сирена влетела в окна. Вот она разбудила всю улицу. И вот она улетела вперёд. Остался налёт тревоги. Залаяли собаки. Они лаяли так громко и так близко, словно находились под окнами, и из-за страха разозлённые псины могли запрыгнуть в спальню Намджуна.       Чимин шёпотом спросил: что?       Намджун сказал: предсмертную записку.       Тишина треснула, как стена дома.       Чимин заплакал.       Намджун почувствовал себя скверно.       Намджун попробовал его утешить, но не знал, как прикоснуться к нему.       Чимин сам потянулся, прижался, обнял.       Намджун почувствовал тепло и родной запах морских водорослей и фенхеля.       Успокоение овеяло Намджуна, как церковный ладан.       Господи, помилуй, Господи, прости.       — А где твои пятна? — догадался Намджун.       — Они на лопатках.       — Ты ненавидишь себя?       — Я ненавижу себя.       — Мне жаль.       — Нет, Намджун, это мне жаль.       Чимин проплакал в его спасательных руках где-то с четверть часа, он впервые видел что-то такое в подобных масштабах. Складывалось ощущение, будто перед ним человеческий труп, который захватило начавшееся разложение. Он пришёл в себя и принялся изучать тело Намджуна. Оно было покрыто пятнами, как карта материками и островами. Будто на него, как на холст, вылили чернила. Будто его выдернули, погребённого, наружу и не стряхнули комки сырой земли, пропитанной гнилью. Намджун лежал на постели и не делал лишних движений. Если Чимину требовалось, то он переворачивался, приподнимался и нагибался, чтобы дать ему разглядеть получше. Его сердце пылало не от пятен, а от того, с какими осторожностью и интересом Чимин знакомился с его болью. Остальные люди, с которыми он вёл общение, постепенно исчезали из его жизни, как только Намджун открывал им свою историю, намеченную на теле. Они не хотели больше с ним контактировать, боялись притрагиваться к нему. Пальцы Чимина дарили ему тепло, они всегда были горячими и мягкими. Чёлка была зачёсана назад, кожа на голове была немного вспотевшей, рыжие локоны переливались под лампой. По телевизору показывали «Король лев». За окном стояла вечерняя тишина.       Чимин шумно дышал через нос, его губы выглядели надутыми, и на его лицо легла детская сосредоточенность. Он был одет в серые спортивные штаны и белую майку с тонкими лямками, через большой вырез открывалась бледная плоская грудь и жетон, который вывалился наружу. Намджун следил за его руками, на которых были видны крепкие, но небольшие мышцы.       — Чем ты ещё можешь поделиться, Джу? Боль от утраты близкого человека – это очень сильно, но... слишком много пятен, — пояснил свою догадку Чимин.       — Ничего, вроде.       — Ты не готов говорить об этом?       Намджун поднялся на кровати, оторвавшись от подушки, отвернулся от парня, развернувшись к телевизору, и задумался. Его взгляд упёрся в круглый аквариум с Фантой. Она очень хорошо прижилась и чувствовала себя отлично. Намджун поймал себя на том, что у него появилась привычка вслух говорить с Фантой. Это успокаивало его. Она принесла ему удачу. Удача до конца жизни. Но Чимин... Столько раз он уже рассказывал о своей жизни, что устал повторять это раз за разом, в конце концов они никогда не дослушивали его. Они стирали его из своей жизни, как карандашный набросок ластиком. И вправду, а готов ли сейчас к этому Намджун? Что ему стоило предпринять? Готов ли он довериться Чимину и снова понадеяться на то, что его не оставят, как старый телевизор возле мусорных контейнеров? Когда раз за разом теряешь лица из своей жизни, больше никому не хотелось открываться, это изнуряло, потому что это было самообманом. Намджун мог ещё в самом начале их знакомства показать ему свои пятна, и тогда он больше никогда не увидел бы его в своей жизни. Мог ли он перечеркнуть свою любовь с первого взгляда? Но Чимин молча смотрел на него и продолжал водить кончиками тёплых пальцев по спине. Чимин выжидал. Чимин был слишком искренним в касаниях, он был слишком сердечным в своих взглядах, направленных на пятнистую историю Намджуна. Чимин пах чистосердечностью. Чимин пах так, что кружил голову. Чимин пах чистым небом над головой. Чимин пах крепкими отношениями до конца жизни. Чимин пах совместным желанием о парной татуировке.       — Ну... — Намджун не знал, куда ему смотреть, но точно не в глаза Чимину. Если только он в них заглянет, если только вдохнёт его в лёгкие, сердце лопнет от ноющих струн его души.       — Когда у тебя появилось первое пятно?       И этот вопрос стал таким вопросом, на который Намджун резко поднял голову, расширив глаза, обернулся к Чимину и поцеловал его. С признательностью, с любовью. Чимин не был похож на остальных людей, с которыми когда-либо общался Намджун. В нём было необычно всё, начиная внешностью и заканчивая причинами для улыбок. В нём вечно жила противоречивость. Он будто ненавидел жизнь и любил весь мир. И однажды Чимин поправил Намджуна: «Я ненавижу не жизнь, а человечество. Жизнь первоначально справедлива. Нет. В ней даже нет такого понятия. Жизнь – это жизнь. Она не добрая и не злая. Она не чёрная и не белая. Человечество – вот причина всех бед».       — Это...       Чимин накрыл ледяную ладонь Намджуна своей тёплой ладонью. Живительное тепло.       — Ты помнишь первые ощущения от появления пятна? — подсказывал он Намджуну, чтобы помочь ему раскрыться. Кажется, он чувствовал себя некомфортно, чтобы делиться прошлой жизнью.       — Боль.       — Конечно. Жгучая?       — Да. Словно меня пометили штампом, как скотину раскалённым железом. Я учился во втором классе младшей школы, — Намджун уселся на кровати и прислонился спиной к изголовью. Чимин повернулся и посмотрел на грудь. На ней почти не было белых пятен прежней кожи. Оставался только чистый пустырь по середине груди. Эта боль захватила его, словно чума. Поэтому они и боялись. Вздох. С потугами совести. — Мы пошли купаться на реку вместе с моим другом. Я почти ничего не помню с того времени, но мне рассказывали. Мне достаточно было услышать это один раз, чтобы навсегда запомнить. Наши семьи запрещали нам ходить на ту реку, течение там иногда было сумасшедшее. Погода была неспокойная. Я чувствовал себя достаточно уверенно, когда друг позвал там покупаться, и предложил проплыть до середины реки и вернуться обратно. Когда мы проплыли уже достаточно, было поздно что-то предпринимать. Там изредка появлялись эти воронки. И нас затянуло двоих. Я помню, как был напуган, потому что понимал, что могу умереть. В этот момент рядом с берегом проходил мужчина. Он успел спасти только одного. Чимин ничего не говорил. Его взгляд не выражал никакую эмоцию, он боялся спугнуть ей откровенность Намджуна, на которую тот не мог решиться. Было десять часов вечера. Стояла жуткая жара, в которой они выживали под вентилятором и с колой со льдом. В раскрытое окно влетело карканье вороны. Звёзды статично были прибиты к небу гвоздями. Луна, занавешенная тонкими и редкими облаками, будто влюблённая, пыталась проникнуть в их комнату. Рядом проезжали автомобили, шурша шинами по асфальту. Чимин сглотнул крупную слюну. Он чувствовал, как у него начинала потеть спина. Плохой признак.       — Я очень долгие годы думал о том, как так получилось, что спасли именно меня, а не его? Почему тот мужчина сначала попробовал вытянуть именно меня? Я был уже тогда похож на живучего? Я как таракан. Меня жизнь травит, но у меня иммунитет.       — Она тебя не травит, Намджун, жизнь выбрала именно тебя. В тот день.       — На похоронах я помню лица его родителей. Я так и не понял, ненавидели они меня или нет.       — Ты не виноват.       — Они наверняка думали, что лучше бы умер я, а не их сын.       — И в тот день у тебя появилось первое пятно?       — Когда я очнулся в больнице, мне всё рассказали. И оно появилось. Наверное, я тогда проснулся не от того, что просто выспался, или не от кошмара, которые долго мучили меня, а от той боли в районе рёбер. Это было очень больно. В комнате никого не было, чтобы попросить о помощи.       — Но твои родители были так рады, что тебя спасли.       — Вряд ли.       — Почему?       — Почему? Ну... я не уверен, что они любили меня.       — Не говори так.       Намджун встал с кровати и снял с себя штаны. Все бёдра были заляпаны пятнами. Нестираемыми. Чёрные пятна – как чёрная дыра. Если в них погрузить руку, они проглотят её.       — Что было? — со скрытой тревогой в голосе спросил Чимин. Ему становилось всё хуже. Пота на спине было так много, что Чимин чувствовал, как он скатывался вниз и облеплял всё тело. Он такой липкий и грязный. Дышать становилось тяжелее. — Что сделали твои родители?       — Я не уверен, что ты захочешь это слушать, — запротестовал Намджун и, чтобы не смущать парня, надел домашние шорты, завязал узел и допил колу, весь лёд в ней уже давно растаял. На экране была картинка маленького Симбы в компании Тимона и Пумбы. Намджун только один раз смотрел этот мультфильм и больше не хотел его пересматривать. Почему именно сейчас?       — Что было, Намджун? Что было? Что они сделали?       — Их нет в живых сейчас. Так что всё это позади.       — Что было?       И его глаза были наполнены решимостью. Он ни за что не уйдёт без ответа отсюда. Чимин не умел отступать, наверное, в нём это выковала либо армия, либо жизнь. Может, это была его какая-то идеология? Чимин зачесал назад мокрые возле корней волосы, и он чувствовал, как от каждого лишнего движения пот выступал по всему телу всё сильнее и сильнее, будто его выжимали, как кухонную губку.       — Моя мама, кхм, она убила папу. Это было в средней школе. Зарезала.       — Зарезала? Почему? Самооборона?       — Нет, у неё была шизофрения с глубокой депрессией. Она была неуправляемой, особенно когда пила. Папа был против того, чтобы класть её куда-то.       — В тот день она выпила?       — Ага.       — Как ты узнал об этом?       Чимин не спрашивал, комфортно ли было Намджуну сейчас исповедываться в прошлых грехах семьи, но он нутром чувствовал, как ему это сейчас необходимо. Они всегда друг друга отлично понимали. Их эмоции были синонимичны. Чимин чувствовал желание Намджуна оправдать как-то свои пятна, потому что он будто бы стыдился их. Но разве он был виноват? А в чём? Намджун считал, что он виноват в том, что родился. Как же они были похожи друг на друга.       — После школы вернулся. Кухня вся в крови была. Я не знаю, что она сделала с его головой, потому что его тело было обезглавлено, но от кастрюли на плите исходил отвратительный запах. Я никогда не пытался узнать детали этого дела. Я не… — ему стало тяжело говорить. Перед глазами всё поплыло. От боли. Боль на правом боку начала постепенно волнами находить на его тело. Отвлечься. Надо встать.       Намджун, встав с кровати и принявшись медленно ходить по комнате, и сам не до конца понимал, был ли он готов говорить обо всём этом, ведь он давно закрыл этот вопрос на приёме у психолога, но Чимин, кажется, заслуживал знать правду. Он заслужил её в первую же секунду, как только подсел к Намджуну на ярмарке. Он очень храбрый маленький мальчик. Он ничего не боялся и нырял в чужие и свои страхи с головой. Он был факелом. Он был маяком. Он был последней свечой в доме. Он был рыбацкими сетями. И сейчас Чимин со стороны выглядел так, будто его может стошнить. Его кожа выглядела зеленовато-бледной, Намджун встревоженно поинтересовался, но от его заботы мягко отмахнулись.       — Её посадили?       — Нет, закрыли в психушке. Там она и скончалась.       — Шизофрения – это же наследственное?       — У тебя нет причин волноваться.       — Мне жаль. Говорят, кошки помогают справляться с этой болью, — подметил Чимин.       — Ты хочешь, чтобы она умерла от меня? — пошутил Намджун, и по его глуповато-искривлённой улыбке, которая должна была звучать подбадривающе, Чимин всё понял.       — У тебя уже была кошка.       — Не у меня, от моей девушки осталась. Я подарил ей кошку на день рождения, сам выбирал. Ласка звали. Она мне очень нравилась. Таких ласковых персидских кошек не встречал. И мне кажется, она меня любила даже больше, чем свою хозяйку. Умерла. Почечная недостаточность. Это было больно.       — Хочешь, посмотрим телевизор, — превозмогая тошноту и жар, предложил Чимин.       — Хорошо, я сейчас найду какую-нибудь кассету, — скривившись в лице, Намджун присел на корточки к полке с фильмами. Он выбрал фильм «Семь». — Посмотрим его?       — Давай в следующий раз. Ты говорил, что он какой-то жуткий и грустный. Что показывают по другим каналам?       Намджун хотел расспросить Чимина о его первых пятнах и ощущениях, но, посмотрев на него, он понял, что этот вопрос стоило бы лучше отложить. Чимин был каким-то беспокойным. Наверное, он думал о пятнах Намджуна и о том, стоило ли ему и дальше встречаться с ним. Да. Он думал именно об этом, верно?       По телевизору крутили первую часть «Зорро», и Чимин сказал, что в детстве хотел стать таким же, как и Зорро. Правда, через двадцать минут Чимину сделалось совсем плохо. Он едва ли мог усидеть на кровати, его бросало в жар, его конечности не могли остановиться, и тогда он, вспыхнув отчаянием, спрыгнул с кровати и сказал, что ему срочно надо домой. Очень срочно. Да Намджун прости но ты не понимаешь насколько срочно мне надо бежать очень срочно. Кажется, тогда он повторил слово «срочно» раз двадцать, не меньше. Он выглядел очень неважно. Весь вспотевший, его слабо колотило, кожа и губы были совершенно бледными, и когда он натягивал кроссовки, он два раза упал на полку с обувью.       — Так не пойдёт. Я провожу тебя. В больницу пойдём.       — Х... хорошо. — Он выглядел очень нервным, словно щенок, запуганный кладбищенским ночным завыванием.       Нет. Ничего не хорошо.       Когда Намджун быстро собрался и вышел из комнаты, Чимина уже не было.

━━━━━━━━━━━

      Они жили и страдали в городе, который был вечно промокшим насквозь. Нескончаемые грязные дожди. Город был живым, он был монстром, он был хищным раненым животным, он был живым существом, отягощённым отчаянием и болью. Город натягивал на лоб козырёк густо затянутых тёмных облаков. Дождь шёл в скорбной симфонии, и ритм города подстраивался под неё. Город был главной частью этой симфонии – кульминацией.       Обветшалые здания, искажённые дороги, дома, напичканные людьми, которые давно застряли в циклах зависимостей и морального разложения, воздух, пропитанный зловониями, кислая еда и серые разговоры. Город разлагался всё сильнее с каждым разом, с каждым новым криком новорождённого младенца. Город, покрытый шрамами времени, в его тени люди искали утешение. Чимин ненавидел этот город, но больше всего на свете он ненавидел себя самого. Больше всего на свете. Больше.       Он ненавидел себя. Смех. Глаза. Руки. Рост. Ноги. Волосы. Кожу. Слабости. Мысли. Он был ошибкой. Город не должен был изрыгивать его из себя. Почему он не переварил его, как и всех остальных нерождённых детей? Почему он выжил? Почему? Чимин просто хотел никогда не существовать. Никогда не рождаться. В этом был виноват чёртов эгоизм его родителей, был ли смысл в их браке? Я тупое животное, которое ни на что не способно. Нет ни одного грёбаного дня в моей жизни, когда я сделал что-то правильное. Каждый день – это ошибка. Такая же ошибка, как и я сам. Чувствую себя последним дерьмом. Ослом полоумным, которого намеренно оставили умирать в лесу, потому что ни на что не был способен. Такие уроды должны страдать.       Чимин боялся умереть на лавочке или в лифте. Чимин боялся умереть в одиночестве. Чимин боялся умереть за мусорными баками. Чимин боялся, что он умрёт и никто этого не заметит. А ещё Чимин боялся, что он умрёт и первыми его найдут голодные псы, выбежавшие из-за гаражей.       Почему Чимина атаковывали, как снарядами, именно эти страхи, он не рассказывал. Чимин в принципе слишком часто упоминал о своей смерти, и Намджун ругал его, говорил, что этими словами он и вправду накличет её на себя. Даже когда он шутил, в большинстве случаев его шутки были о смерти или суициде. Это тревожило.       Чимин не переставал говорить, что ненавидел себя. Каждый божий день он говорил об этом либо намёками, либо прямым текстом. Он не умел принимать добро и любовь других людей. Намджун каждый день говорил ему о том, что Чимин красивый и что он любил его, а ему не верили, сомневались в его словах. И это было обидно, но Намджун не сердился на него. Он был зол на мир, который воспитал Чимина именно таким образом. Как забитая собака. И Чимин и тут не признавался в причинах и следствиях. Он не умел принимать комплименты и чужую помощь. То ли слишком верил в себя, то ли, наоборот, боялся кого-то разочаровать. Две крайности одной проблемы – Намджун не мог заставить Чимина полюбить себя. Когда они попытались вспомнить, в какой момент Чимин начал ненавидеть себя, он вдруг пришёл к неутешительному выводу, что совершенно этого не помнил, и тогда он смирился с мыслью, что родился с этой самоненавистью, которая подпитывалась родительской нелюбовью. В его жизни не было ни одного дня, когда он отпускал хотя бы ненадолго ненависть к самому себе. Что-то вечно напоминало об этом. Даже старые встречи с друзьями были унизительными. Чимин говорил, что родители тоже ненавидели его, как и он сам. Иногда они были в хорошем настроении, а иногда они были жутко злыми, и в моменты откровенной злости они признавались, что их жизнь была гораздо счастливей до его появления.       Когда до его совершеннолетия оставался месяц, Чимин сбежал из дома. Он боялся того, что могло наступить, когда ему исполнится восемнадцать лет в родном доме. Они поздравят его вмятинами на теле? Или уже не будут бояться бить по лицу? Или прикончат и выбросят в овраг? Или зальют кислотой в бочке? Прошло несколько лет, и он до сих пор не пытался выйти с ними на связи, как и они сами. Всё. У него больше не было родителей. Они были для него мертвы. Он появился на этот свет не из женского влагалища, а под мостом. Его родила земля из-под свалки. Его просто отрыли под уличным мусором, отмыли и выпустили в мир, как ракету, которая обязательно должна была разбиться и что-то уничтожить под собой в момент смерти. Это ещё одно его предназначение, помимо страданий и унижений.       Чимина вырастили быть несчастным. С раннего детства его приучили принимать только всё плохое, что предлагала ему жизнь. Они давали ему отвратительные условия для жизни. У него не было нормального детства или хорошей детской комнаты. Ему не дарили достойные игрушки, и пару раз Чимин воровал чужие игрушки в детском садике или пытался найти их на улицах или мусорке. Он на всю жизнь запомнил игрушку в виде коровы на коньках. Единственная здоровая игрушка. Он украл её в магазине. Таких коров было так много в ящике, что никто даже не обнаружил её пропажу. И Чимин прятал её под подушкой или кроватью. Чимин никогда не жаловался на еду, приготовленную матерью, никогда не спорил с отцом, даже если тот был неправ или слишком несправедлив, никогда не перечил бабушке, которая относилась к нему пренебрежительно, и всегда принимал порку ремнём от дедушки, у которого была нестабильная психика.       Чимин боялся возвращаться домой из школы, но постепенно свыкся с этим. Он старался хорошо учиться, и этого всегда было недостаточно. Ведь они родили его, чтобы он страдал. Чимин был очень послушным и славным мальчиком, поэтому они не могли обвинять его в нынешней жизни. Слава богу, они не догадались завести второго ребёнка, иначе Чимин попытался бы убить его, чтобы ему не пришлось страдать в этом мире. Ведь так поступил бы каждый хороший старший брат.       Его учили не бороться с плохой жизнью, а принимать её, мириться и привыкать. Он привык привыкать. Его так воспитали. Он ничего не стоил, поэтому обязан был смириться. Его учили, что те ужасные формы поведения, с которыми он сталкивался в семье и школе, – являлись нормой. Только рядом с Намджуном Чимин начал понемногу привыкать к хорошему отношению, что его могли за что-то ценить. Он до конца не верил, что Намджун любил его, он знал, но не мог поверить, в это было сложно поверить, честно. В отношениях с ним он понял, насколько сильно и долго ненавидел себя, потому что как-то раз Намджун попросил Чимина показать его фотографии из детства или с подросткового периода. А у него не оказалось ни одной фотографии. Вообще ни одной. Начиная со средней школы, он не фотографировался. Никак и нигде. Пустота. Словно он перестал существовать в неопределённом возрасте. Он ненавидел своё лицо, тело, присутствие и существование. Если его фотографировали и передавали снимок, то Чимин рвал его. Втайне, конечно, чтобы не обидеть и не задеть человека. Чимин плакал и рвал. Он хотел, чтобы его полюбили, но как его мог кто-то полюбить, если он ненавидел себя? В своём живом журнале он выставлял странные фотографии, которые делал на заброшенных зданиях, или фотографии животных, но себя он никогда не выставлял.       Когда Намджун в доме достал толстый альбом со своими фотографиями и когда они досмотрели его, Чимин заплакал. От осознания. От тоски. Он привык, что другие люди не любили его, но почему он? Почему Чимин сам ненавидел себя? Он хотел увидеть себя в прошлом. Хотя бы просто на мгновение. На секундочку. На один кадр. Тогда он позволил Намджуну сделать его первые снимки за много-много лет. Чимин отвык от камеры, и он ещё долго смущался, когда на дверце холодильника в квартире Намджуна видел свою фотографию. Рыжий и неловкий. Благодаря Намджуну Чимин перестал хотеть быть пустым местом. Он хотел доказать своё существование.       Намджун запомнил, как однажды Чимин сравнил жизнь с балетом, хотя никогда не танцевал:       — Жизнь – это балет. Почему? Потому что балет – это самый жестокий вид искусства, где ты должен быть идеальным и соответствовать критериям.       Это был очередной вечер, который они проводили вместе. Чимин занимался осветлением отросших корней, он стоял перед зеркалом и размазывал оранжевую краску по волосам, пока Намджун, с любовью во взгляде наблюдая за ним, сидел на бортике ванны. Чимин только что принял душ, и в комнате приятно пахло гелем после бритья и шампунем. Постепенно Чимин привозил всё больше своих вещей в дом Намджуна, который был только этому рад. Ему приятно было наблюдать на полке в ванной комнате вторую зубную щётку, гели для умывания, губку и крема. Все эти вещи напоминали о Чимине, о его запахе. Он так сильно любил его. На кухне засвистел чайник, Намджун коротко поцеловал Чимина в щеку, вышел из ванной, а затем вернулся с двумя кружками чая с бергамотом.       — В балете рождаются депрессия, тревожность, стресс, боль, психические расстройства и отчаяние. — Чимин засёк время по часам. — В балете ты не только внешне деформируешься, но и внутренне, и многие эти деформации ты никогда не изменишь, они будут с тобой до конца дней. В погоне за совершенством ты ломаешь себя буквально. Ты страдаешь, но эти страдания возводят в норму, потому что страдают все. Именно так я вижу балет. Именно такова для меня жизнь. Беспощадная и деформирующая.       — Думаю, доля правды в твоих словах есть. Необычное сравнение. — И потом Намджун решил, что лучше будет перевести тему: — Минни, ты даже не представляешь, насколько ты красивый.       — Да? Спасибо, — но он думал о балете.       Чимин ненавидел себя за всё подряд: за свою внешность, за свои социальные навыки, за свою отстранённость, за творческую недоразвитость, за свои поступки, за свои слова, за детство, за тайны, за страхи. Он был мощной концентрацией самоненависти, эта ненависть была спящим гейзером, и в какой-то момент она пробудится. Намджун однажды задумался: Чимин был похож на человека с травмами, не совместимыми с жизнью. Как Хисаши Оучи, о котором Намджун на днях прочитал в газете после выпуска новостей о недавнем происшествии: он продолжал жить все 83 дня с момента облучения. Он страдал и мучился, но продолжал жить. Радиацией были мысли, воспитание и детство, не совместимые с жизнью.       Как знал Намджун, сейчас Чимин жил на квартире с ещё двумя людьми. Чимин никогда не звал Намджуна к себе в гости, более того – он начинал тревожиться, когда об этом заходила речь. О своих соседях он почти не распространялся, только сказал, что одному парню 25 лет и что он работал в консалтинговой фирме, про второго парня он сказал, что тот работал на мясокомбинате и что от него дурно пахло мясом. — Да, Джу, от него жутко воняет мясом. Прямо сырым. И кровью. Он редко моется, потому что работает там каждый день, представляешь? Я боюсь заходить после него в душ. Вся квартира им пропахла. — Но почему же ты не съедешь? — Место очень удобное и крайне дешёвое. Самый раз для меня. Я не заслужил лучшего места, чем это. — Ты неправ. — И знаешь, что? — Что? — Мне кажется, он насилует трупы животных или живых животных. — Что? О чём ты говоришь? — Он сказал, что недавно переболел гепатитом Е, когда я спросил, почему у него такая жёлтая кожа. — Но не только таким путём можно заразиться. — Поверь, Намджун, если ты увидишь его, ты всё поймёшь.       Намджуна не покидало ощущение, что таким образом Чимин наказывал себя за что-то, когда жил в некомфортных условиях, когда ограничивал себя в удобствах, когда ругал себя и принижал. Хорошо, что он не причинял себе намеренно увечья. Наверное, он наказывал себя за то, что посмел родиться. Намджун смог пережить своё такое наваждение, когда обратился за помощью к специалисту, но Чимин всячески отказывался и говорил, что не хочет никуда идти, говорил, что его обязательно куда-то положат, и тогда он умрёт. Да. Намджун так и не смог понять, Чимин боялся или хотел умереть.       Поскольку он никогда не приглашал к себе в гости Намджуна, то они либо ходили по дворам во время прогулок, либо встречались дома у Намджуна, либо ходили в заброшенные парки или недостроенные здания. Но дома у Намджуна Чимину нравилось гораздо больше. Место, где тот жил, было не совсем большое, но и не крохотное. Обычная кухня, на которой умещались холодильник, которому исполнилось 14 лет, газовая плита, обеденный столик на двоих и небольшое пространство на стол для готовки и раковины. От кухни к спальне вёл узкий коридор, который Намджун завесил старыми новогодними гирляндами и постерами с фильмами 90-х. Рядом со спальней была небольшая комната, которую Намджун называл складом. Туда он ставил коробки с разными вещами (начиная старым неисправным магнитофоном, который он несколько раз обещал сам себе отнести в ремонт, и заканчивая торшером, который ему со временем надоел), старую мебель или одежду, которую собирался пожертвовать. Чимин сказал, что при желании там можно было бы установить небольшую одноместную кровать, а из самой спальни сделать уютную гостиную, но Намджун сказал, что планировал это сделать до появления Чимина, но передумал, потому что он хочет спать с ним на хорошей двуспальной кровати. Ещё у него была небольшая комната, выделенная для стиральной машины и сушилки. Им нравилось это место.       Почему-то они очень долго оттягивали день их первого секса. Особенно после того случая с пятнами. Намджун изредка, но намекал Чимину, а тот умело игнорировал все намёки – в этом был он, строил дурака, когда ему это было надо. И это было странно, ведь Чимин сам хотел их близости, подталкивал их к этому, но теперь такая реакция. Поэтому Намджун решил, что Чимин потерял к нему сексуальный интерес и смирился с той мыслью, что между ними никогда не будет интима. Или, наверное, Чимин снова за что-то ненавидел себя и стеснялся показывать своё тело. Конечно, у Чимина были другие планы, у него было очень много планов и стратегий, но все они ломались и трещали раз за разом. Он хотел вылечиться. Он мечтал об этом какое-то время, но когда сил терпеть больше не было, он наконец-то переспал с Намджуном.       Это был очередной вечер на грани ночи. Чимин снова остался у Намджуна с ночёвкой, сказал, что у того парня с мясокомбината образовался неожиданный выходной и что он не хотел бы пересекаться с ним, уж больно тот дотошный и приставучий. Намджуну никогда этот парень не давал покоя, и он снова предложил Чимину переехать к нему, а он отказался, сказал, что так будет лучше. — Может, мне стоит с ним поговорить, Минни? — Ты думаешь, что парень, который служил в морской пехоте, не умеет доходчиво объяснять? — Иногда я забываю об этом факте в твоей истории… — Я просто игнорирую его. Стараюсь не думать о его существовании. — Зайчик, просто дай мне знать, если случится что-то неприятное.       Они ели спагетти с устричным соусом, Чимина хватило только на пару укусов, пожалуй, он сделал их даже просто для вида: он будто волновался, и еда не лезла в горло. Они сидели на кровати, свесив ноги, и Намджун краем глаза увидел, что Чимин не сводил с него взгляда. И в этом тоже был весь Чимин – он любил вот так смотреть на Намджуна, наверное, даже пялиться, поначалу это выглядело немного неприятно, будто он наблюдал за животным за стеклом зоопарка, а потом Намджун привык ловить на себе такие вот внезапные взгляды. Таким образом Чимин просто проявлял своё любопытство, говорил, что ему интересно, о чём прямо сейчас думал Намджун. Он просто молча сидел и разглядывал его, не как тайный шифр, не как загадку глаз «Моны Лизы», а как картину в галерее, как экспонат в музее. Когда Чимин заканчивал его разглядывать, он обычно запускал руку в отросшие чёрные волосы парня, слегка сжимал возле корней, оттягивал его голову назад, а потом прижимался носом к шее и кусал за случайное место. Чимин проявлял свою любовь в случайные моменты, поэтому она была такой трогательной, он будто не знал, как справиться со своими эмоциями и чувствами, поэтому позволял им брать вверх над собой.       Вот и сейчас Чимин откровенно смотрел на Намджуна, поставив тарелку с остывающими спагетти себе на колено; в комнате было темно, и только всполохи экрана телевизора накладывали свет на его фигуру. Чимин опустил тарелку на пол, потом приблизился к Намджуну, привлекая его внимание, шёпотом позвал, будто боявшись перебить фильм, а потом накрыл ладонью его затылок и притянул к себе. Ему нравилось целоваться с Намджуном, потому что тот не умел контролировать свои руки и всегда оглаживал его тело: то плечи, то талию, то шею, то голову, только опасался притрагиваться к ягодицам, но так сильно хотел. Обычно Намджун перехватывал на себя инициативу в поцелуе, постепенно углубляя его и делая более страстным, он мог прибить Чимина к стене в порыве любви, к двери, мог завалить на кровать или пол. Они целовались несколько минут, прежде чем Намджун засмеялся от ладоней парня на рёбрах, Чимин неловко улыбнулся, стрельнув в Намджуна заискивающим взглядом, и сел к нему на колени, повернувшись к нему спиной. Он взял его руки и накрыл ими свой живот, а потом начал елозить на коленях и постепенно поднимая его ладони выше, к груди и шее, он провоцировал его и поощрял, Намджун сразу же принял правила игры, потому что его пальцы быстро оказались под тканью футболки, они уже массировали грудь и мягко сжимали постепенно твердеющие соски.       — Ты уверен? — в перерывах между поцелуями на шее поинтересовался Намджун, он чувствовал себя взволнованным, потому что боялся, что Чимин мог отказаться, ведь что-то всё это время отталкивало его от секса. Чимин выглядел чувственным, а потому опасливым.       — Джу, не задавай таких смущающих вопросов, — пожаловался Чимин, закинув голову назад и приоткрыв губы, чтобы выпустить наружу стон.       Он ощущал, как в ягодицы через ткань штанов вжимался твёрдый член, и он аккуратно притронулся к нему, раззадорив парня. Так приятно ощущать чужую эрекцию, особенно когда она так быстро возникала, значит, Намджун хотел его очень сильно. Член продолжал вжиматься глубже, и Чимин простонал от этого ощущения. Если всё будет хорошо, то они займутся сексом, отличным сексом, горячим и незабываемым.       Намджун кусал его открытую шею, массировал грудь, сжимал талию, шлифовал ладонями ягодицы и совершал волнообразные движения бёдрами, мечтая о том, как войдёт в Чимина. Ему нравился его объёмный зад, и когда Чимин наклонялся или шёл впереди, то Намджун не мог оторвать взгляд. Он снял с него футболку и, переключившись на лопатки с поцелуями, принялся развязывать узел на его серых спортивных штанах. Кажется, Чимин не мог долго терпеть. Он выглядел голодным, он выглядел очень волнительно, он выглядел... Намджун не знал, какую метафору он мог к нему подобрать. Чимин был слишком волшебным для реальности и слишком невозможным для любого полёта фантазии. Он обладал красотой в духе белоснежного голубя, в духе картин Ренессанса, в духе церковного хора, доводящего до слёз. Обо всём он этом думал, расцеловывая спину парня и упираясь ладонью ему в подбородок, поднимая голову к потолку. Чимин нетерпеливо ёрзал на коленях и, выгнувшись, ответно тёрся ягодицами о твёрдую эрекцию, едва ли не пытаясь насадиться через ткань.       Руки Намджуна раздавались на всём его теле так, будто не намерены были больше отпускать его. Намджун чувствовал, как его любовь к Чимину охватывала все конечности и разум, его любовь к нему переливалась северным сиянием на горизонте сознания. Чимин повернулся к нему лицом, захватив его бёдра своими бёдрами, прильнул к парню с поцелуем и принялся раздевать его, начав со штанов. Теперь Намджун не стеснялся своих пятен и дома почти никогда не носил закрытую одежду. Если они лежали на кровати за телевизором, то иногда Чимин отвлекался на его пятна и очерчивал их своими тёплыми живительными пальцами по контуру. На ощупь его пятна были немного шероховатыми, но по температуре никак не отличались от незатронутых участков кожи. Свои пятна Чимину было тяжело потрогать или разглядеть вблизи, потому что они находились у него на спине.       Пятна на спине – боль от потери самого себя. Пятна на груди и возле сердца – боль от потери близких. Пятна на спине были скрыты, чтобы никто не мог разгадать так легко, насколько сильно ты потонул в самоненависти по самые лёгкие.       Полностью оголённые, они уложились на кровать, Чимин лежал на спине и, целовавшись с Намджуном, чувствовал, как жар подступал. Это был не тот привычный и липкий жар, это была раскалённая любовь, он так сильно волновался, но Намджун выглядел уверенным, и это спасало. Их поцелуй становился глубоким, Чимин сильнее возбуждался от чавкающих и влажных звуков, от мягкого языка парня, от его техники. Намджун принялся растягивать его, он нежно двигал в нём пальцами, а второй рукой удерживал Чимина на месте, потому что тот не мог удержаться – выгибался, двигался в разные стороны, пытался приподняться. Он хотел, чтобы Намджун поскорее вошёл в него, но тот не торопился во время самого процесса. Намджун боялся причинить боль, поэтому растягивал до четырёх пальцев, пока не почувствовал, что Чимин не испытывал от них дискомфорт. Всё это время он пытался остудить его поцелуями на груди, на бёдрах, на голенях, потом возвращался к шее, потом целовал в бока, потом целовал в пах.       Этот вечер пропах гортензиями с улицы, по телевизору шло уже неизвестно что, на тумбочке горел крохотный светильник, матрас был мягким. Чимин приподнимал бёдра, двигаясь навстречу пальцам парня, и его плоский живот с прижатым к нему членом дёргался от всполохов экстаза, когда он чувствовал прикосновения к простате.       — Джу, войди уже, пожалуйста, Джу, пожалуйста, я так хочу тебя, я сейчас взорвусь на этой постели. Джу, я так хочу, чтобы ты… чтобы ты…       Чимин был очень страстным, что возбуждало только сильнее. Он нападал на Намджуна с настырными поцелуями, целовал его грубо и хаотично, отчего у них заболели и опухли губы. Чимину было всё мало, и он, взбесившись, вскрыл пачку презервативов, помог Намджуну надеть его, размазал смазку по стволу, возвращая член в прежнее состояние – потому что это оказался неподходящий размер, – и, заглянув Намджуну в глаза, попросил любить его как можно дольше. Он перевернулся на живот, выгнулся в спине, расставив ноги, приподнял бёдра и дёрнул Намджуна на себя.       — М, ты так медленно... так медленно...       Чимин хотел, чтобы его изнасиловали на этой постели, хотел, чтобы его избили, чтобы его шлёпали, чтобы его придушили, чтобы его связали и подвесили под потолок, хотел, чтобы его исполосовали хлыстом, чтобы перебить градус возбуждения, а Намджун медленно и неторопливо убивал его, постепенно погружал член в нутро. Намджун не хотел торопиться, он хотел запомнить этот момент как можно дольше. Чимин смотрел назад, взгляд был расфокусированным от картины сильных бёдер Намджуна, от его руки со вздутыми венами, от их соприкосновения телами. Член пульсировал, и Чимин накрыл его ладонью. Намджун тихо зашипел, закатил глаза и выдохнул. Он занимался сексом с любимым человеком, от которого буквально терял голову. Ещё никогда ему не было так хорошо. Внутри Чимина было так же тепло, как и в его объятиях.       — Зайчик, ты просто…       Чимин, стоявший перед ним на четвереньках, его спутанные волосы с золотистыми локонами под светильником, его заточенные лопатки, его выглядывающие из-под кожи позвонки, как верхушки горной цепи, его тяжёлое и горячее дыхание, его ошпаривающая талия, его стоны от нерасторопных движений, его крохотные ладони, вцепившиеся в простынь.       Всё это было слишком прекрасным, чтобы прерывать такой вид через несколько минут. Чимин очень хорошо принимал его, превосходно владел своим телом и отлично двигался навстречу, хотя предпринял несколько попыток увеличить темп, а потом его будто разморило. Будто он прочувствовал вкус размеренной скорости Намджуна. Он разомлел, раскрошился по постели, его размазало под Намджуном. Сердце колотило по рёбрам – Намджун вошёл в него на всю длину, придержав за талию. Дальше уже не могло быть лучше, Чимин громко стонал от нахлынувших эмоций. Так сильно любил Намджуна, и у него заслезились глаза. Невозможно. Просто невозможно. Что же это такое? Что же им делать? Он то ускорялся, то возвращался к прежнему ритму, и когда парень увеличивал скорость, то хватал Чимина за волосы, потому что чувствовал его нужду в этом. Да, они определённо чувствовали желания друг друга на ментальном уровне. Достаточно было поджечь только одну мысль, как спичку, и она озаряла светом чужое сознание. Вот она – я, его желание, его мечта, его страх, его страсть, его любовь. Я – всё.       Чимин выгнулся максимально сильно, вжавшись лицом в матрас, и когда он подумал о поцелуях, Намджун сразу же перевернул его, сам лёг спиной на подушки и, позволив Чимину оседлать его, притянул к себе для поцелуя. Его тело было всё таким же горячим, и теперь Чимин чувствовал себя хорошо, когда сам мог контролировать скорость.       — Только учти, парень, долго я в такой позе не протяну, пару минут максимум, — и он улыбнулся, упёрся Намджуну ладонями в грудь, приподнялся, член вышел из него, и внутри образовалась пустота. Его хватило только на несколько секунд, потому что почти сразу же он снова присел на ствол и начал двигаться так, как надо ему.       — Ты такой красивый, — признался Намджун, когда Чимин подался немного назад и упёрся руками в матрас, выставив плоские грудь и живот. Намджун не сдержался и провёл по ним ладонью.       — А у тебя такой хороший член, Джу, когда я возбуждён, я всегда несу что-то подобное. Но это самый лучший член, который был во мне. Честно, Джу, клянусь тебе.       В такой позе Чимина и вправду хватило на несколько минут, поэтому он постарался побыстрее довести себя и кончил Намджуну на грудь, а после помог Намджуну получить оргазм, когда лёг на бок. Намджун тогда признался, что ему нравилась именно эта поза. Когда Чимин чуть не сорвался с реальности от оргазма, Намджун держал его очень крепко и всё это время смотрел на его лицо. Самое прекрасное и восхитительное. Эти изогнутые брови и приоткрытые пухлые губы. Ему было невероятно хорошо – им было хорошо, у них опухли сердца. Любовь размера на десять XXL. Так признался Чимин и захохотал. Они пытались отдышаться в объятиях друг друга. Ненадолго они отвлеклись на фильм, там показывали фильм «Леон», и Чимин попросил убавить звук, сказал, что каждый раз плачет на финальных сценах, поэтому больше не мог его смотреть.       — Я так не хочу, чтобы наступала зима, — спустя долгое молчание, проведённое в объятиях Намджуна, сказал Чимин. Они, прижавшись, лежали на кровати по диагонали, ноги были в подушках.       — Почему? — шёпотом поинтересовался Намджун. — Кажется, зиму тебе будет переносить чуть легче, чем лето.       — Не люблю зиму. Всегда холодно. Всегда можно отморозить себе что-нибудь. И яйца мёрзнут.       — А мне нравится зима. У меня дома всегда тепло. Особенно люблю смотреть на снегопад. Такой пышный снегопад. — Он приподнялся над Чимином, уперевшись локтем в матрас, убрал локон ему за ухо и нежно поцеловал в голое плечо. — Давай попробуем попасть на горнолыжный курорт в Пхёнчхане.       — Почему там? — Чимин засмеялся от щекотливого ощущения на плече и, перехватив руку Намджуна, сплёл их пальцы.       — В детстве был там. Помню, было много снега. И там было очень красиво.       — И встретить там новый год?       — Почему нет? — Намджун с улыбкой опустился к Чимину, их лица разделяло несколько сантиметров.       — Ты научишь меня кататься на лыжах?       — Обязательно. Мы проведём там лучшие дни. Ты не пожалеешь.       — Хорошо, Джу, — и увлёк его в поцелуй, потому что с ним случился очередной приступ любви.       Он не мог сдержаться, увидев перед собой такого красивого Намджуна. С выбившимися длинными чёрными прядями, которые падали ему на глаза, с лёгким румянцем на щеках, с улыбкой до взлёта сердца в небо, с широкими плечами, с красивым торсом, с его ямочками, от которых так быстро заводилось сердце в груди. Оно разгонялось до ста километров в час за две с половиной секунды, стоило только улыбнуться Намджуну и показать эти две очаровательные ямочки.       — Ты безумно красивый, Минни, никогда бы не подумал, что подо мной однажды будет такое великолепное тело, я имел бы тебя каждый час своей жизни. Видел бы эту картину твоей выгнутой спины.       — Я хочу полностью разглядеть тебя, — не отставал Чимин. — Пойдём в душ?       — Обещаешь приставать ко мне?       — А как же ещё?       Когда Намджун увидел, что Чимин уснул в его руках, он отключил телевизор, тихо перевернул его, уложив на подушки, поправил его волосы и, поцеловав его в лоб, накрыл их одеялом. Он умилённо улыбнулся, когда увидел сжатый, как у младенца, кулак Чимина, он накрыл его своей ладонью, приподнял, раскрыл его пальцы и поцеловал один за другим, отчего они рефлекторно сжались. Это был кулачок, подумал Намджун, это маленький кулачок. Крохотный кулачок. Чимина хотелось защищать. Даже от самого себя. Особенного от самого себя. Да. Это точно. Намджун смотрел на него ещё несколько минут, мягко оглаживая щеку. Они только что занимались сексом, наконец-то. Теперь они полностью принадлежали друг другу. Ощущение, будто они не могли быть ещё ближе, дальше некуда. И он уснул с мыслью о том, что любил Чимина невозможно сильно.       Чимин резко проснулся в четыре часа ночи. Уже светало, а его сердце больно дробило рёбра. Оно билось так, будто заряжалось на инсульт. Парень подскочил на кровати весь потный, и ему было жутко плохо. Его едва не тошнило, его скручивало, его бросало то в жар, то в холод. На него напала паника, как потрошитель с ножом, и она выла в полёте над ним, как готовящаяся к атаке сова. Словно он один на открытом поле, словно посреди ночи, словно он на пороге апокалипсиса, словно он где-то под волнами океана, словно он перед стаей диких голодных псов в лифте. И его никто не найдёт. Срочно. Срочно. Срочно. Срочно собраться. Срочно одеться. Срочно выбежать из дверей. Срочно успеть добежать, иначе он рассыпется по асфальту костями, суставами и органами. Срочно. Иначе проезжающий мимо камаз раздавит его вываленное наружу сердце. Оно лопнет и оросит всю улицу. Срочно. Очень срочно Чимин выбежал на улицу, у него с собой были деньги, и он знал, куда ему надо идти, чтобы поправиться. Чтобы вылечить себя. Чтобы прожить в этом мире ещё пару лишних часов. Иначе он умрёт. И Намджуну не стоило об этом знать. Да, ещё очень ранний час, но там ему откроют всегда.       Чимин вернулся к Намджуну через час. Он тихо зашёл, закрыл дверь, снял всю одежду, кроме нижнего белья, зашёл на кухню, выпил кружку воды, потом вторую. Да, у него во рту было невероятно сухо. Потом он залез к Намджуну под тонкое покрывало и, улыбнувшись, приварил себя к его груди и рукам. Он был невероятно красивым во сне. Чимин долго любовался им и понимал, что это не могло длиться так долго. У всего есть конец. И однажды он умрёт. Всё они умрут. В этом их предназначение: рождаться и умирать. Ни в чём другом смысла больше не было.