Чёрные пятна

      У Чимина была собственная вера: он верил, что не был достоин счастливой и комфортной жизни. Вместо православного креста – родительские кулаки, вместо молитв – еженочный плач под одеялом, вместо церквей и храмов – кровать. Его постулаты были слишком примитивны и очевидны: Чимин не заслужил хорошей жизни, Чимин всегда привыкал ко всему, Чимин адаптировался к любым условиям жизни. И, наверное, за счёт этого он смог прожить столько лет. Чимин был псом из тюрьмы, а Намджун – его Достоевским.       Родители Чимина всегда говорили, что он не был достоин чего-то нормального, как у остальных людей, а ещё они говорили, что лучше бы он не рождался. Это единственное, что объединяло их, помимо генов, – их общая ошибка. Им стоило сделать аборт, а Чимину стоило задушить себя пуповиной в утробе матери. Чимин рос, искренне веря, что он был негодным для семьи, благоприятного города, собственного дома, полезной пищи и верных друзей. Чимин привык, что у него никогда не будет достойной жизни, и он всегда довольствовался посредственными вещами, потому что они приучили его к этому с детства. Сначала у него не было нормальных игрушек, а потом, во взрослой жизни, – нормальной квартиры и хорошей мебели.       Чимин закончил только школу, потому что сразу после совершеннолетия он ушёл в армию, и его жизнь пошла по наклонной (наверное, это его жизнь начала скатываться с момента его зачатия), и ему было сложно найти неплохую работу. На «хорошую» работу Чимин никогда не рассчитывал, на работу «более или менее» ему было легче согласиться. И он брался за большое количество подработок, в основном это было что-то банальное: уборка, мойка посуды или работа грузчиком. Однажды он четыре месяца работал без выходных, и в тот период он буквально едва не умер, потому что его организм был истощён до невозможности. И Чимин привык к своей зарплате, потому что он был ничтожеством, которое стремилось не к саморазвитию, а к созданию наиболее приемлемой окружающей среды в рамках его образа жизни. Если ему не доплачивали, он терпел, потому что понимал, что в этом его предназначение, это было очередным правилом игры.       И с каждым прожитым годом жизнь выдумывала всё больше и больше правил. Может, стоило ещё в 8 лет спрыгнуть с того железнодорожного моста? Есть ли вероятность того, что Чимин был реинкарнацией Иисуса и что он обязан был страдать за все грехи этого города? Что ж, если однажды его прибьют гвоздями к кресту, он не удивится, а только смирится. Когда Чимина оскорбляли, он терпел, потому что знал, что каждое слово – заслуженное. Если его обманывали, так было надо. Если его грабили, так было надо. Если его избивали, так было надо. Если его бросали, так было надо. Чимин даже никогда не смел любить, потому что эти чувства были чистыми и возвышенными, а он – грязным и приземлённым. Чимин умел терпеть. Наверное, он был самым терпеливым человеком на всём белом свете.       И это качество в Чимине бесило Намджуна больше всего.       Чимин ненавидел себя каждый день своей жизни. В который раз он проживал такую жизнь, если колесо Сансары и вправду существовало? Он считал себя неуловимым призраком собственного существования. Внутри Чимина – плотная концентрация угнетённых эмоций. Покрытый коррозией самоненависти. Он всегда находился во внутреннем конфликте с самим собой, а потом случайно расшиб головой дверь экзистенционального ужаса. И его образ жизни – это не только привычка, но и крик о помощи из глубин души, которая жаждала смысла. Самоненависть делала Чимина невероятно уязвимым. На самом деле, у него не было иммунитета к суровым реалиям, но что ему оставалось делать? Родители были правы. Они его учили именно так. Чимина мог задеть каждый даже в бытовых вопросах, он не плакал только потому, что у него уже не было сил на слёзы. Ему не за что было жалеть самого себя, и это было скверно, очень скверно. К нему никто не испытывал жалости или сожаления, и тогда ему стала безразлична собственная жизнь. Каждый день он просыпался с мыслью о том, что жизнь проходила мимо него и он просто был наблюдателем.       Чимин не хотел быть социальным. Опасался. Старые знакомые корили его в этом, потому что не понимали структуру его жизни, и от этого Чимин ощущал себя ещё более ущербным. Был ли в этом смысл? Он считал, что с ним неинтересно общаться, что он заурядный человек (даже не личность), что он не мог поддерживать темы в разговорах и что он не имел собственного мнения. Он выжимал из себя всё возможное, старался в разговорах быть живым и разносторонним, чтобы выглядеть естественно, а потом видел, как остальные люди делали это без особых усилий. Это разбивало его. Почему он должен был выжимать максимум из себя, чтобы они не посчитали его странным и закомплексованным? И это было очередной причиной, по которой он возвращался домой, зарывался в истерику с головой и мечтал о смерти. Не мог. Просто не мог, но хотел. Разве в этом была справедливость? Да. Он был славным мальчиком, который вскоре привык и к этому.       Чимин хотел разобраться в себе, но не мог. Он всегда боялся стать тем, кем вырос сейчас, с самого детства боялся. Наверное, просто его страхи вселенная неправильно восприняла и воплотила это в реальность. Частота вселенной была настроена неправильно. Чимин знал, что сам являлся причиной своих несчастий. Он ненавидел время, ненавидел этот мир. Мир был создан сам по себе, и люди родились тогда, когда всё уже было придумано, и они привыкли, адаптировались – в этом была человеческая природа, которую Чимин прекрасно понимал, поэтому не отторгал родительского метода воспитания. Но ещё частью человеческой природы было самоубийство, и Чимин находился на грани сумасшествия, потому что этого понять он был не в состоянии. Он ненавидел себя, ведь это была самая простая позиция безвольного и слабого человека.       Был вечер субботы. Чимин занимался стиркой одежды. Он позвал с собой Намджуна и выбрал отдалённую от его дома прачечную, чтобы парень не догадался, где Чимин мог жить. Ему не стоило этого знать. Не хотелось разочаровывать его ещё сильнее. Хуже было некуда. Почему-то сегодня было крайне мало людей. Даже несмотря на дождь, который шёл здесь постоянно, люди выбирались из домов и занимались своими делами, ведь дождь всё равно никогда не закончится. А сейчас здесь было пусто и тихо. Только две пожилых женщины, разговаривающих на китайском, девушка с молодым человеком и женщина с ужасными синяками под глазами от недосыпа. Чимин хотел подойти к ней и спросить, насколько сильно она ненавидела саму себя.       — Это похоже на бред, — возмутился Намджун, наблюдая, как Чимин неторопливо выкладывал одежду из корзины в барабан стиральной машины. Он всегда следил за своей одеждой и не смешивал бельё.       — Почему? — равнодушно поинтересовался парень, его взгляд зацепился за белую майку с бретельками. Откуда она здесь появилась? Он отложил её в сторону и продолжил.       — Да потому что в этом нет никакого смысла. Животные не осознают своей смертности.       — Я не согласен с тобой, Джу.       Пять минут назад Чимин рассказал Намджуну, что узнал о материале из еженедельника Illustrated London Times с 1845-го, в котором рассказывалось об ухоженной собаке, пытавшейся покончить с собой, когда она раз за разом бросалась в воду. Несколько раз её пытались спасти, но затем она просто опустила голову под воду, задержала дыхание и умерла. Журналист писал, что собака намеренно переставала двигать лапами, и это было неожиданно.       — Животные тоже могут страдать от расстройств психики, — заявил Чимин, он закончил погружать одежду в барабан, затем закрыл дверцу, выбрал режим и запустил. Им надо было где-то переждать полтора часа. Либо здесь на лавочке, либо куда-то выбраться. Но на улице было холодно и ветрено. Хуже погоды не придумаешь. — Они чувствуют стресс и депрессию.       — Я считаю, что в природе животных в основном преобладает инстинкт самосохранения, даже в условиях стресса они, как правило, стараются избегать опасности и искать пути к выживанию, — парировал Намджун. Он скрестил руки на груди и посмотрел в окно во всю стену. Ветер завывал.       — Вот именно. «В основном», «как правило». Это исключение, Намджун.       — Когда ты называешь меня полным именем, мне становится не по себе, — отшутился парень.       — Да? Не знал, — Чимин неловко улыбнулся, а потом показал Намджуну на лавку, пригласив туда присесть. Они плотно прижались друг к другу. — Очень много описанных случаев с упоминанием самоубийства животных. Особенно дельфины, их замечают, когда они намеренно позволяют поймать себя в сети. А домашние животные, которые намеренно отказывались от еды, когда их хозяева умирали? Один психиатр… как же его звали?       Чимин ненадолго замолчал, пытаясь припомнить прочитанные статьи, но полное имя будто вылетело из головы. Он говорил на пониженных тонах, и Намджун с близкого расстояния разглядывал его, любовался красотой и думал о том, как сильно хотел поцеловать его.       — Психиатр какой-то Линдси, он приписывал таким животным «самоубийственную меланхолию» и замечал, что перед самоубийством эти животные впадали в состояние одержимости и… ярости? — низкий голос Чимина обволакивал Намджуна, и он совсем не собирался с ним спорить, он хотел только слушать его, а потом Намджун взял его тёплую ладонь в свою ладонь. — Самоубийство стало «социальной болезнью». А лемминги, которые стаями сходят с утёсов? А киты, которые на берег выбрасываются?       — Ты видишь своё сходство с ними? — Намджун переживал. Он понимал, о чём думал Чимин.       — Не знаю… — Чимин прислушивался к звукам в прачечной. Ему нравилось слышать, как в барабанах крутилась одежда, как они наполнялись водой и как пищали в конце стирки. Но ему не нравилось, как люди буквально ругались друг с другом, когда им не хватало места.       — Исследователи уже сделали заявление, что эти массовые смерти леммингов – всего лишь неудачное последствие одновременной миграции. А когда домашнее животное умирает вслед за хозяином, то это вызвано разрывом социальных связей. Это просто сильная привычка брать еду только у одного человека, другому он позволить этого не может.       — Это и говорит о том, что стресс влияет на поведение животного. Это буквально ставит его жизнь под угрозу.       — Самоубийство – это стремление к смерти; как я и сказал, животные не осознают свою смертность. Поэтому я считаю, что самоубийство – это человеческая прерогатива.       — Прерогатива? — изумился Чимин и нахмурился.       — Ладно. Человеческое проклятие.       Чимин тяжело вздохнул и уронил голову на плечо Намджуна, прикрыв глаза.       — Можно я тебя поцелую? — не сдержался парень, заглянув Чимину в лицо и поправив его упавшие волосы. Он мягко оглаживал его щёки и ждал разрешения. Чимин скромно кивнул головой, потому что сам этого хотел. И ему кружило голову, когда Намджун вежливо спрашивал его об этом. У него почти что каждый раз от этого появлялась эрекция. Рука на шее, мягкие губы, закрытые глаза.       Намджун переживал за Чимина, и ему не нравились разговоры о самоубийстве, потому что он сам не мог до конца узнать причину этой функции. Она его выводила из себя.       Из детства во взрослую жизнь Чимин захватил с собой много комплексов, травм и психологических проблем, а ещё он захватил с собой в чемодане любовь к сказкам. Он любил, когда ему читали книги перед сном, иногда Чимин просил Намджуна что-нибудь почитать, и тот всегда выполнял его просьбу, потому что ему нравилось наблюдать, как засыпал Чимин.       Чимин жил где-то в городе, где-то на краю человеческой безнравственности, порочности и бедности. Это то, что знал Намджун со слов Чимина. Он никогда не приглашал к себе в гости, ведь как он мог позвать кого-то сюда? В эту многоэтажную цитадель человеческих ужасов и кошмаров. Это не дом, а жертвенник, храм проклятых.       На первом этаже дома находился какой-то ресторан с тайской кухней, которую Чимин просто ненавидел, он искренне ненавидел что-то так сильно. И он знал, что почти что каждую неделю там кто-то травился. Конечно, а как могло быть иначе? Дом и всё, что в нём находилось, пыталось убить находившихся в нём людей, избавиться от них как можно скорее. В этом ресторане была ужасная антисанитария, и Чимин, когда впервые зашёл туда, почти что сразу же вышел на улицу, ему хватило одних только зловоний, идущих с кухни. Он не пробовал даже там что-то есть, и слава богу. Он не хотел бы умирать в муках. И когда Чимин заходил в парадную, он всегда зажимал нос ладонью или одеждой, чтобы не задохнуться мерзостью, распространяемой тайским рестораном. Это были какие-то испарения. Этим было опасно дышать, как и щёлочью. И система вентиляции в доме была устроена чудовищным образом: запахи со всех ресторанов с первого этажа проходили через все квартиры. Конечно, ведь дом пытался их всех отравить и выкурить из себя, чтобы, наконец, умереть. И им не помогали ни вентиляторы, ни сквозняки, ни зимний воздух. Им некуда было деться, поэтому они намеренно ходили в этот ресторан, чтобы просто привыкнуть к еде и не страдать, но Чимин себе поклялся, поклялся своим жетоном, что ноги его там больше не будет.       Когда ты только заходишь в парадную, только переступаешь порог, ты сразу же хочешь оттуда уйти. Здесь было отвратительно всё. Этот ужасный тусклый свет, который будто создавал пелену на глазах, он делал только хуже, но было ещё хуже, когда он переставал гореть, потому что какие-то нехорошие люди регулярно воровали лампочки. Но под этим светом нельзя было разглядеть лицо человека в метре от себя, текст на объявлениях, засунутых под стекло, и какую-то выступающую половицу, об которую ты обязательно запнёшься, если попадёшь сюда впервые. Здесь не жили, а выживали, и дом никогда этого не скрывал, говорил каждому напрямую: «Тебе здесь никто не рад, особенно я». Да, стены дома с облупившейся старой краской тёмно-болотного цвета. Из этих стен торчали провода – оголённые вены дома, и если кто-то прикоснётся к ним, попытается поправить, дом взвоет и заверещит от боли, и в какой-нибудь случайной квартире обязательно отключится свет, и они поднимут крик, такой, от которого посыпется штукатурка. Поэтому в доме лучше ничего не трогать. Здесь ни к чему нельзя было прикасаться. Стоило представить человека, который спрыгнул с многоэтажки, разбил себе все кости и вывернул конечности, но остался жить: к нему ни в коем случае нельзя было прикасаться до приезда скорой помощи. С этим домом стоило обходиться точно так же.       Здесь почти что всегда было темно на каждом этаже дома. Стёкла всегда были в пыли и грязи, поэтому уличный свет доходил до стен коридоров с препятствием. Даже не солнце, а просто уличный свет. Чимин был рад только одной вещи в этом доме: он жил не на самом верхнем этаже, а там, говорили, крыша всегда протекала от дождей, а если учитывать, что дожди шли каждый день, то там была повышенная влажность. Они вооружались железными тазами, и это была не самая хорошая идея, потому что падающие капли, ударяясь о дно таза, оглушали весь верхний этаж. Только железные тазы не помогали людям спастись от грибков, плесени, обострения астмы, заболеваний дыхательных путей, отравления парами и рака. Да, дом был способен был убивать как быстро, так и медленно. Никто не знал, от чего это зависело.       Лифт в этом доме не то чтобы работал через раз, нет, он срабатывал здесь так редко, что им уже никто не пользовался из постоянных жильцов – только новички. Да. Именно так их можно было определить здесь. Во-первых, по округлённым от шока и страха глазам, во-вторых, по их наивному пользованию лифтом. Потом их приходилось оттуда вызволять, с Чимином тоже произошло такое, это было очень давно. Лестница – единственное надёжное здесь средство передвижения. Она всегда скрипела и всегда была забросана мусором, но никогда не застревала.       Время от времени сюда вламывались полицейские и сотрудники скорой помощи, потому что здесь постоянно либо убивали, либо насиловали, либо устраивали драки, либо занимались самоубийством, либо торговали веществами. Здесь всегда что-то происходило, потому что дом намеренно провоцировал их в надежде очистить себя, но вот что было плохо: уезжали одни, но потом сразу же въезжали другие, не давая времени на передышку. Чимин был частым свидетелем того, как из какой-нибудь квартиры кого-то либо выносили на носилках, либо выталкивали с наручниками на руках, и таких людей сопровождали пьяные оскорбительные выкрики.       Было ли Чимину здесь кого-то жалко? Да. Добросердечных людей, которые никому никогда не мешали, и детей. Они не были виноваты, из них могли вырасти достойные люди? Пока они видели всю эту грязь, они не могли быть нормальными, это становилось частью их жизни. Чимин не знал, как общаться с людьми, и рядом с ними испытывал неловкость: он не знал, как проявлять заботу по отношению к маленьким человечкам – так он их называл, – но если они обращались к нему, то Чимин старался завести с ними диалог, чтобы показать, что в мире есть и хорошие люди, которые просто попали сюда по случайным обстоятельствам. Он не любил детей, но не мог грубить им и отбирать надежды.       Чимин никогда не сможет забыть тот день, когда из соседней квартиры выносили труп очень крупного мужчины. Он буквально не помещался в дверной проём, и они расширили его кувалдами. Оттуда мерзко запахло, несло так сильно, что Чимина стошнило у себя в комнате. Запах стоял тогда ещё очень долго. Наверное, он и сейчас мог учуять этот знакомый запах из соединения пота, разложения и блевотины. Он помнил этого мужчину, точнее, он его знал, и этот мужчина не был виноват в своём крупном весе, кажется, у него было что-то с гормонами, что-то с щитовидной железой, и он стремительно набрал вес. Чимин подробностей уже не помнил. Этот мужчина не был грубы или злым. Просто ходил на работу с понедельника по пятницу, никому не мешал, не был шумным и помогал время от времени. Как-то раз Чимин заболтался с ним, когда тот помог вынести ему из квартиры диван с клопами на мусорку. Мужчина сказал, что ему пришлось развестись с женой, он оставил дом ей и детям, а сам перебрался сюда, чтобы платить алименты. Он был хорошим человеком. Чимин не помнил, почему они развелись.       А потом через полгода вынесли его труп. У него остановилось сердце, и он пролежал у себя в ванне почти что четыре с половиной недели. Просто из-за запаха, идущего с ресторана, никто не заметил, что кто-то умер и начал разлагаться. Они сказали, что у него, скорее всего, остановилось сердце из-за слишком высокой температуры, не смог встать, поэтому он буквально сварился заживо. В доме всегда было шумно, его просто никто не услышал, здесь никто не бежал на крик. Целая палитра зловоний. Когда они выносили из квартиры то, что осталось от разбухшего и сваренного мужчины, что-то похожее на кусок кожи и мяса отвалилось от трупа и плюхнулось на пол. Один из сотрудников скорой помощи поскользнулся на нём и упал. Стоял ужасный грохот на весь этаж. Раздался крик отвращения. Он растёкся по полу. Чимин побледнел, и его стошнило снова. Их этаж очень долго не мог оправиться от этого зрелища, следов упавшего трупа и запаха. Постепенно Чимин привык к таким зрелищам, ведь он ко всему умел адаптироваться и привыкать, как привыкали тараканы к химикатам.       Да. И к тараканам Чимин тоже довольно быстро привык. И к клопам, и к блохам, и к крысам. От клопов он избавился, как только въехал сюда, от блох их этаж не страдал (чего не скажешь о шестом этаже), а крыс он видел только на первых трёх этажах дома в коридорах. Чимин старался поддерживать чистоту у себя в комнате, в ванной комнате и на кухне, но всё равно это не помогало спастись ему от тараканов. Это было невозможно. Пока в одной из квартир есть тараканы, они были везде. Они бегали внутри дома, внутри его мышц и вен и заражали остальные участки. Они были повсюду. Чимин находил их на столе, где готовили еду, в чайнике, потому что они хотели пить, на полках с посудой, под кроватью, на тумбочке, в рюкзаке и на потолке.       Однажды Чимин ехал вместе с Намджуном в автобусе, и он, онемевший от ужаса, заметил, как таракан из его рюкзака выбрался наружу и прополз у него по ноге. Намджун тогда ничего не заметил, но Чимин безумно переволновался, наверное, он даже окаменел – боялся спугнуть Намджуна. С того дня он абсолютно всегда вытряхивает свой рюкзак перед выходом и собирает его заново. И пару раз Чимин просыпался от того, что какой-то загулявший таракан падал ему на лицо. Когда такое произошло впервые, Чимин потерял сон до самого конца ночи. О, да, он привык, конечно, ведь он славный мальчик, который должен привыкать ко всему. Чимин, ты славный мальчик, который обязан привыкнуть к тому, что его бьют ремнём по заднице, таскают за волосы и подают дерьмо в миске. Славный мальчик, очень славный мальчик. А потом похлопывание по щеке и оглушающие щелчки сложенного ремня.       В коридорах дома штукатурка сыпалась прямо на волосы. Двери здесь были самой ненадёжной вещью, они никогда не защищали, а только прикрывали. Всё было покрыто пылью, грязью и кровью. Всё было заляпано болью, слезами, криками, бедностью, суицидами, убийствами и депрессией. Чимин так и не смог завести себе здесь друзей, потому что жильцы дома очень часто менялись. Были здесь и те, кто жил здесь годами и десятками лет, но характер был у них до того скверный, что Чимин не смог наладить с ними контакт. Но именно с такими характерами люди и выживали, поэтому Чимин их никогда не осуждал, а только понимал и жалел.       Как-то он почти что за одну ночь познакомился с девушкой: он выносил мусор, и в моменте женский голос окликнул его и сказал, что Чимин слишком красивый, чтобы жить в таком доме. Они проболтали всю ночь на балконе с пожарной лестницей, дождь закончился, но остался холодный ветер. Перила были мокрыми. И Чимин решил, что смог наконец-то найти себе первого друга за много-много лет, ведь они так много беседовали о путешествиях и обычаях в других странах, а потом оказалось, что она проститутка, которая жила на другом конце города, и что её сюда вызвал чувак, который, блять, кончил за одну минуту, ты представляешь? У него такой кривой стручок. Он потом плакал, я забрала деньги и свалила оттуда. А у тебя красивый член? Мне не нравятся длинные члены, но мне нравятся, когда у парня толстый член. Они обменялись контактами и почтами, потому что Чимину всё равно было интересно продолжить с ней общение, и время от времени они до сих пор переписывались по СМС или встречались где-нибудь в городе. У неё было много необычных несуразных историй.       Ещё Чимин любил музыку. Он любил свой музыкальный проигрыватель, который мог проглатывать и диски, и маленькие кассеты. А ещё у него был такой суперский разъём для штекера наушников! Очень часто Чимину приходилось использовать этот разъём, потому что дом постоянно стонал, рыгал, истерил, блевал и верещал так громко, что эти звуки иногда могли перекрыть только наушники с выкрученной до максимума музыкой. Что-нибудь потяжелее. Чимин обклеил свой проигрыватель наклейками с покемонами и машинами, и теперь он тянул на тысячу баксов! Да, да, такой здоровский, такие крутые наклейки, просто закачаешься! Чимин откладывал на него очень долго, потому что у него постоянно были проблемы с квартирами, и с того момента он относится к нему очень вежливо. Без музыки Чимин умрёт, да, точно, умрёт, откинет копыта, и тогда посланники смерти из скорой помощи приедут за ним. О нём никто не вспомнит, его никто не запомнит, они сотрут его, выбросят на помойку к бродячим псам, и его место займёт чья-то исхудалая душа. Это замкнутый круг. До Чимина здесь жил парень с дочерью, и он выбросил её из окна, потому что у него были проблемы с головой. Это Чимин узнал от своего соседа.       Часто Чимин слушал музыку, когда засыпал. Он брал наушники, потому что дом никогда не спал – потому что дом страдал от медленно убивающей его бессонницы, – поэтому спасали только наушники. Он их надевал, подкручивал громкость, падал на подушки и, если ему везло, засыпал без рыданий. Если не везло, то мокрую подушку приходилось переворачивать. Чимин пытался спастись не только от вопящего дома, но и от своих мыслей. Он не хотел думать, совсем-совсем, а больше всего боялся своих мыслей перед сном. И музыка помогала ему тем, что благодаря ней можно было рисовать картины, фантазировать сюжеты жизни или просто думать о рисунке мелодии. Весь мир оставался в этих наушниках, лишь в сонном бреду Чимин снимал с себя их и обратно проваливался в сон. Дом постепенно уходил на задний план сновидений. Сам дом был кричащим Гитлером, а этажи и квартиры – концентрационными лагерями нацистской Германии. Дом с квадратом чёрных усиков и зализанной набок чёлкой. Иногда Чимин так и представлял, как дом с усами возвышался над своей германской армией и, размахивая руками и брызгая слюнями, диктовал им их общие мечты о чистой расе. Безликие души салютовали дому в ответ, обозначая однообразие и бессмысленность жизни выживающих людей. Их голоса разносились мёртвым эхом по мокрым улицам. И их никто не слышал. А дом продолжал разбрызгивать свою ненависть к бактериям, живущим в нём. Это было настоящим третьим рейхом, а Чимин – его противником.       — Джу-Джу, ты что-нибудь слышал о теории квантового бессмертия или самоубийства?       — Бессмертия? Самоубийства? Кажется, нет.       — А ты хотел бы обрести бессмертие?       — По мнению многих людей бессмертие – это может быть и даром, и проклятием. Но по моему мнению бессмертие против природы. Красота жизни в рождении, в её проживании и смерти.       — Бессмертие – это страшно.       — Почему?       Они сидели в кабинке колеса обозрения. Уже было темно. Кажется, что-то около десяти вечера. Чимин не любил этот город, но он не мог поспорить, что иногда на него можно было найти красивые виды. Колесо остановилось, они оказались наверху. И в этот момент Чимин неожиданно заговорил о теории бессмертия.       — А ты не хочешь умереть?       — Нет, Минни. Это уже в прошлом. Так что там о теории?       Чимин отвернулся к окну и принялся разглядывал город, который затапливали дожди. Ночные огни поджигали кварталы и мосты светом.       — В моей жизни был момент, когда я едва не разбился… — Чимин задумался, пытаясь припомнить тот случай. Время от времени он вспоминал о нём, потому что он ещё никогда не был так близок к смерти. — Мы тогда в детстве исследовали разные заброшенные здания, и как-то раз мы наткнулись на башню, я до сих пор не знаю, для чего она там была. В ней всего лишь было два уровня, и первый уровень был зарыт в землю. А второй уровень… даже не знаю, для чего он был. Пол из досок, а посередине – дыра с лестницей. Старый охранник заметил нас и спугнул, и вот когда он появился и закричал на нас, мы все пулей выпрыгнули наружу. А я оступился, неудачно прыгнул. Я только в самый последний момент ухватился за кирпичную стену и выжил. Или я всё же умер?       Чимин на мгновение посмотрел на Намджуна и не увидел на его лице никаких эмоций. Он был обычным слушателем, который абстрагировался от чувств и любви к Чимину.       — В одной из вселенной я всё же умер, — заговорил парень и снова отвернулся к окну, тяжко выдохнув. — Я отказался выживать и не предпринял попыток ухватиться за стену.       — Инстинкт самосохранения не позволил бы. Обычная реакция.       — Опять ты об этом? Просто представь, что я решил спрыгнуть намеренно. И вот я разбился и умер.       — Не говори таких вещей, Минни.       — Но в этой вселенной я выжил, и вот оно – бессмертие. Во время таких ситуаций одна вселенная разделяется на две, и разрастается целое дерево вселенных в зависимости от того, как часто ты подвергаешь себя опасности. А теория квантового самоубийства лежит в основе этого бессмертия. Ты подставляешь к голове ружьё и нажимаешь на курок. И ружьё либо стреляет, либо не стреляет из-за причин, на которые ты не мог повлиять. В этот момент твоя жизнь делится на пятьдесят процентов. И во вселенной, в которой ружьё выстрелило, ты перестаёшь существовать. И итог таков: если интерпретация квантовой механики верна, то ты вообще никогда не сможешь перестать существовать.       — К старости это тоже относится? — удивился Намджун.       Чимин кивнул головой.       — А в какой вселенной ты хотел бы оказаться? — решил уточнить Намджун и накрыл колено парня ладонью, привлекая его внимание.       — В той, в которой я мог бы перестать существовать.       Да. Чимин, возможно, не хотел лишать себя жизни, он просто хотел перестать существовать. И в этой теории он видел и красоту, и ужас.       Как бы Чимин описал свою комнату?       Чимин снимал комнату в квартире, которая была поделена на три блока: в одном блоке он жил сам, в другом блоке жил парень с мясокомбината, а в третьем блоке жил парень, который для всех остальных якобы работал в престижном месте, но на самом деле он был дилером – он торговал наркотиками, которые ему сбывала одна лаборатория. Довольно часто Чимин нарывался на клиентов, иногда они ошибочно принимали Чимина за его соседа, торгующего веществами, и тогда обязательно происходило что-нибудь некрасивое, потому что никто не верил, что Чимин служил в морской пехоте. Он торговал суперскими веществами, просто отменными! Ценник на его товары был закручен благодаря высокой чистоте наркотика, а ещё у него был минимальный процент смертности среди клиентов.       Так вот. Их квартира. Там было три комнаты, санузел и кухня. Его комната была небольшой, но в ней помещалась двуспальная кровать, шкаф для одежды, маленький телевизор, раскладывающаяся сушилка, рабочий стол и несколько коробок с разными вещами. Стены своего госпиталя Чимин обвесил украденными с улиц постерами: это либо киноафиша, сорванная с кинотеатра, либо объявление о шоу в каком-то клубе, либо плакат из бара. Самым любимым плакатом Чимина был плакат с «Бойцовским клубом». Он постоянно смотрел на него, потому что повесил на дверь комнаты напротив своей кровати, и думал, что однажды сможет стать таким же сильным, если переборет самого себя. И растения здесь, к сожалению, почти что не выживали. Чимин пробовал вырастить что-нибудь, но они увядали, и это происходило то ли из-за воздуха, то ли из-за общедомовского отчаяния. Здесь ничто не выживало: ни люди, ни растения, ни животные, только тараканы, блохи, клопы и крысы. Этот дом только жрал их, проглатывал одного за другим и выплёвывал косточки. Добровольно отсюда почти никто не уезжал, отсюда людей выносили ногами вперёд.       Под кроватью у Чимина стопками лежали книги, все их он уже давно прочитал, там много русской классики, к которой он питал любовь, потому что любил ту самую русскую тоску. А ещё там было спрятано очень много комиксов с «Утиными историями», «Чёрным плащом», «Микки Маусом» и чем-то таким ещё, потому что он был выращен этими мультфильмами, и чтобы порадовать себя и отвлечься, Чимин перечитывал их, а ещё больше любил пересматривать их по ящику, потому что у него осталось много кассет с детства. Тот крохотный телевизор, который он поставил на табуретку, а табуретку приставил к стене, как заключённого на расстрел. Ящик показывал неплохо, только в дождь были частые помехи, но Чимин привык к ним. Ничто не заставило бы его оторваться от телевизора, когда там показывали диснеевские мультфильмы. Они напоминали ему о детстве, точнее, о том, что это было единственной вещью, которая помогла ему не сойти с ума. Если по телевизору не показывали ничего интересного, то Чимин либо читал книги и газеты, либо играл в тетрис и тамагочи, либо смотрел в окно, либо записывал незатейливые мысли в тетрадь, либо слушал музыку, либо гулял по городу.       В его шкафу одежда была всегда красиво развешена и сложена. За всем этим он месяцами охотился на секонхендах. И так он её любил, и так она ему шла. Даже эта старая серая футболка размером XXXL с потёртым рисунком. Даже эта рваная чёрная шапка с булавками. Даже эти поношенные кеды. Даже эти потрёпанные браслеты. Всё это было им любимо. А под подушкой у него обычно лежала либо книга, либо тетрадка, куда он записывал свои хаотичные мысли. Половина его «дневника» была заполнена рисунками Намджуна и пересказами их прогулок. После каждой встречи Чимин влетал в свою комнату, бросал в сторону сумку, находил тетрадь и вписывал туда ещё свежие воспоминания с их разговорами. Он смаковал каждую фразу Намджуна и влюблялся в него сильнее. На каждой странице Чимин писал, как сильно любил его, писал это по несколько раз за абзац. Эта любовь была для него спасением и опасением. Чимин отчаялся от одиночества в этом городе, так сильно, что едва не лёг под поезд в мае.       В общую кухню Чимин ненавидел выбираться: он боялся столкнуться со своими сожителями, и не потому, что они угрожали или грубили ему, в основном они были спокойные и необщительные. Чимин просто не переносил такие встречи. В нём, как в мусорной урне, хранились огрызки социофобии, поэтому он редко выходил из своей комнаты – только в случае крайней необходимости. Но прибираться в квартире было ещё хуже: он боялся встретиться с соседями, и тогда они могли бы смотреть на него. Чимин ненавидел, когда кто-то смотрел на него, когда он чем-то занимался. Но чистоту на кухне всегда портили либо соседи, либо те, кто приходил к ним. И так неприятно было видеть бегающих тараканов по чистой посуде или идеально вымытой плите. Эту плиту Чимин ненавидел: она была старой электрической, какая-то доисторическая версия, и на ней работали только две конфорки, и они нагревались очень долго. Чимин хотел сжечь здесь всю мебель, всё оборудование, хотел снести дом, но ему некуда было деваться: он и привык, и заслужил.       Он ненавидел задыхающихся в кашле соседей на этаже, ненавидел детский плач в два часа ночи, ненавидел женские истерики, от которых вылетали стёкла в окнах, ненавидел пьяниц и наркоманов, которые приставали к нему и приглашали к себе в комнату, ненавидел частые визиты полиции, которая сносила дверь с петель. Он ненавидел буквально всё здесь, всё, включая самого себя. И он ненавидел эти вечные дожди, от которых он задыхался, которые делали городскую вонь более стойкой и глубокой и которые шли едва ли не каждый день. Дом снаружи и изнутри был покрыт плесенью, словно она была распространяющейся по человеческому телу опухолью. Возможно, Чимин уже был заражён этой плесенью, возможно, она уже покрыла собой его лёгкие изнутри, как мхом.       Зимой здесь было невыносимо холодно. Он пробовал забивать ватой деревянные рамы, но это мало как помогало. Он купил крошечный обогреватель (к хорошему оборудованию этот дом не привык, поэтому всё подобное он отвергал и сжигал), но тот мало как помогал, только если поставить близко к постели, но тогда зарождался страх сгореть заживо. Зимой Чимин кутался в два одеяла, и он ненавидел просыпаться ранним зимним утром, потому что было безумно холодно. От мороза стучали кости внутри тела и трещали зубы. Разодранный диван, заляпанные скатерти, скомканные занавески, помеченный окурками ковёр. Окна во всём доме были покрыты пылью и грязью. Если смотреть сквозь мир на них, можно захотеть умереть, поэтому Чимин никогда туда не смотрел. Мир, заштрихованный простым карандашом. Однажды он заглянул в такое окно и едва не выпал наружу – поймал себя на том моменте, когда улёгся грудью на потрескавшийся подоконник и потянулся вперёд, потому что асфальт внизу гипнотизировал. В таких домах люди погибали. Они не находили себе достойной жизни. Чимин привык к этой философии его дома, он подстроился уже под неё давно и просто ждал, когда дом заберёт и его. Ведь не мог он быть счастливым. Родители не учили его таким мыслям. Только загнобили, пихнули в руки лопату и приказали вырыть себе место для захоронения.       Чимин не любил, когда Намджун звонил ему по стационарному телефону. И он пожалел о том, что когда-то дал ему свой номер. Можно было бы ограничиться почтой или СМС, но в них нельзя было услышать родной голос. Намджун часто любил говорить с ним по телефону, потому что они жили далеко друг от друга, и когда посреди ночи трещал телефон, Чимин знал, что только один человек мог позвонить ему: они почти всегда не спали в один и тот же час. Тогда он вздыхал, прислушивался, а потом принимал трубку, на том конце провода отдалённым эхом раздавался Намджун, который признавался, что очень-очень соскучился по Чимину, по его голосу и смеху. Он был очень романтичным и постоянно оказывал знаки внимания. Почему же Чимин не любил звонков на телефон и почему часто просил Намджуна не делать этого? Этот дом очень шумный. Главное правило дома? Он постоянно жил, кричал, стонал, выл и гремел. Здесь очень тонкие стены, и Чимин переживал, что Намджун легко мог услышать всю эту какофонию дома. Ему было стыдно за это. Стыдно, как бывает матери стыдно за своего тупорылого ребёнка.       Сейчас Намджун позвонил ему на стационарный в четыре часа дня. Было воскресенье. Стоял ливень. Чимин раскрыл окно, взял телефон в руки и, укутавшись в простыни, присел на подоконник – провод телефона, воткнутый в розетку, был длинный. Дождь в этом доме он любил, потому что, во-первых, он не жил под крышей и не страдал от потопов, во-вторых, дождь ассоциировался у него с обновлениями. Будто дождь смывал всю грязь с дома и давал ему новый шанс на жизнь.       — На нашем этаже опять что-то происходит, — пробубнил Чимин и выставил наружу руку. Дождь облизывал его бледную кожу. Рядом кто-то курил, и ветер доносил запах табака. Было такое ощущение, будто Чимин хотел спать. А что будет, если он немного наклонится вперёд? Какова вероятность, что он выпадет из окна? Это будет наверняка? А если он уснёт и упадёт не по собственной инициативе? Нет, так нечестно.       — Что случилось?       — Какой-то... наркоман. Я ужаснулся. Буквально через несколько квартир от моей... даже не знаю. Он жив? В соседней квартире жил какой-то парень-наркоман. Он был в ужасном состоянии. Просто в отвратительном. Живая мумия, не иначе. Всё это время он просто валялся на кровати и кололся. Всяким дерьмом кололся, — пояснил Намджуну Чимин, вспомнив беседу с полицейскими, которые постучались к нему час назад.       — Валялся? Что ты имеешь в виду?       — Ну. Он никуда не выходил и просто употреблял наркотики.       — Откуда тогда у него деньги?       — А он гей. Он спал с другими мужчинами, точнее... они трахали его. За еду и вещества.       — Ты видел его?       — Того парня? Да. Когда его из дома выносили. Очередная жертва этого дома. Они закинули его в машину скорой, представляешь? Они думают, что он выживет. Не проще дать ему умереть?       — Проще для кого? — уточнил Намджун. Он залил кипятком лапшу, накрыл её тарелкой и засёк время.       — Ну, для него. Для человечества. Толку тратить на него силы, время и лекарства? Это атрофированный кусок мяса, — возразил Чимин, он убрал руку из-под дождя и принялся разглядывать капли на коже. Было прохладно, и Чимин прижал её к себе, чтобы согреть.       — Каждый заслуживает шанс на спасение.       — Нет, Джу, ты не видел его. Такие не выживают. Такие помирают через неделю. А потом бедным мед сёстрам придётся отдирать его загнившее тело от простыней. Интересно, постельное бельё после него они выкинут или постирают и постелят заново? Я не хотел бы оказаться на таких простынях.       — Не думай об этом, зайчик.       — Мне нравится, когда ты называешь меня зайчиком, — признался Чимин.       — Потому что ты и есть зайчик. Маленький солнечный зайчик, — говорил Намджун своим тихим глубоким голосом. — Тёплый и яркий.       Чимин захихикал в трубку. Такой далёкий смех, как с другой планеты.       — А что полицейские пытались найти?       — Не знаю. Опрашивали всех на этаже. Кто ты, чем дышишь, знаешь ли ты что-нибудь о соседе. Я уже запомнил некоторых полицейских, а они меня, — Чимин, держа в одной руке телефон, а в другой руке трубку, снова выглянул наружу – но уже без подозрительных мыслей – и посмотрел на небо. Ни одного намёка на солнце. Как же выглядело солнце? Внизу люди, накрывшись зонтами, перемещались чёрными кругами. Жаль было людей без защиты. Они быстро пролетали над лужами и скрывались за углом. Абсолютно серое небо. Буквально все оттенки серого. — Если это знакомые полицейские, я могу предложить им зайти на кофе. Один из них из вежливости соглашается. Я знаю, им противно здесь быть, но я не могу не предложить им выпить. Они ведь устали от нашего дома. Я пытаюсь отблагодарить их за то, что они терпят нас. Он показывал мне фотографии своих детей. Я рад общению хотя бы с ним…       — Ты слишком добрый, Чимин, очень добрый и милый зайчик. Милый солнечный зайчик, — повторил Намджун. — И ты достался только мне. Не хочешь ко мне приехать?       — Сегодня?       — Сейчас. Я очень соскучился по тебе.       — Ох, Джу, пока я приеду к тебе, пока мы посидим, пока я доеду до дома, уже будет два часа ночи, — когда Чимин окоченел, он прикрыл окно, оставив его немного приоткрытым, упал на кровать и поставил телефон на соседнюю подушку. Краем глаза он заметил движение на тумбочке, резко дёрнулся, присмотрелся, но понял, что показалось. Если бы это был таракан, Чимин тут же прихлопнул бы его. У него уже отменная реакция, но вместе с тем ещё и сильная паранойя.       — Ты мог бы остаться у меня.       — Мне неловко тебя притеснять.       — Ты щас серьёзно? — возмутился Намджун. Он посмотрел на часы и снял тарелку с лапши. Теперь надо подождать, пока она остынет. — Чимин, я люблю тебя и хочу, чтобы ты жил в комфорте, чтобы ты был рядом со мной. Либо ты приезжаешь ко мне, либо я к тебе.       — Хорошо, я сейчас соберусь и приеду к тебе. В такую-то погоду.       — Я встречу тебя на остановке.       — Ты милый, — засмеялся Чимин и перекатился на соседнюю сторону. — Я так не хочу бросать трубку.       — Я тоже не хочу. Но так ты быстрее доедешь до меня.       — А ты почитаешь мне перед сном?       — Обязательно, Минни.       — Я пойду мыться.       — Это намёк, чтобы я фантазировал? — пошутил Намджун. Он зашёл с лапшой в спальню и включил телевизор. Скоро там должен был начаться марафон фильмов. — Я очень сильно по тебе соскучился. Хочу тебя обнять и поцеловать. Хочу целовать тебя всю ночь напролёт. Хочу тебя. О, если ты быстренько приедешь, то мы сможем посмотреть «Такси». Ты ведь не ходил на него в кино?       — Неа. Скоро буду, Джу. Я напишу тебе СМС, когда буду подъезжать.       — Целую.       — И я тебя.       Хоть они уже и были в отношениях, но Чимин часто волновался перед встречей с Намджуном. Он боялся разочаровать его, боялся открыться с какой-то отвратительной стороны, боялся, что он случайно прихватит к нему на дом тараканов. И как только Чимин оказывался в его объятиях, все волнения и страхи растворялись где-то снаружи. Они отступали от него, потому что объятия Намджуна были для него колыбелью. Сердце замедляло ритм. Они всё ещё стеснялись заниматься сексом, точнее, стеснялись заговаривать об этом. Им было неловко намекать как-то на это. И обычно они понимали, что взаимно хотели друг друга, когда лежали на постели и смотрели фильм. Намджун как бы случайно притрагивался к нему, задерживал там ладонь, а потом опускался ниже, а потом его рука уже оглаживала член Чимина, а потом Чимин отзывался на его ласки, толкался в его ладонь и, накрыв подушкой лицо, стонал от наслаждения. Намджун всегда обижался, когда Чимин кончал и прятал своё лицо. Он был невероятно красив, особенно в момент оргазма. Просто слияние всех шедевров искусства.       — Ты всегда готов к сексу? — удивился однажды Намджун.       — Ну, Джу, когда я еду к тебе, я... ну... хочу заняться с тобой любовью, поэтому...       Но иногда Чимин вёл себя очень... нестандартно.       — Намджун.       — М?       Это было в какой-то из дней, когда они отдыхали на подушках после секса.       — А ты плачешь после того, как занимаешься сексом или мастурбируешь? — озадачил Чимин парня. Горел только крошечный светильник на тумбочке, потому что Чимин сказал, что стеснялся своего тела, и наотрез отказывался заниматься сексом при полном свете. Намджун не совсем был с этим согласен, но делал всё для того, чтобы Чимину было комфортно. Сложенные на груди руки.       — Что за странный вопрос?       Намджун с недоумением посмотрел на парня, приподняв голову. Тот не смотрел на него в ответ. Взгляд в стену. Гуляющий взгляд. Он был расстроен. Его маленький солнечный зайчик был расстроен. От чего же ты снова страдаешь, крошка-Чимин? От мира? От себя самого? От дома, в который ты меня не хочешь звать? Ты не позволяешь мне защищать тебя.       — Обычный вопрос. Плакал?       И тогда Чимин взглянул на него. Это был самый искренний вопрос. И это был самый искренний взгляд. Запуганный. Он будто пытался сравнить себя с другими людьми и найти что-то общее, потому что перестал чувствовать себя их частью. Крошка Чимин. Крошка Минни.       — Нет. — С хрипотцой. Намджун подозревал, что Чимин снова ненавидел себя. — А ты? — его сердце болело за него. Он ничего этого не заслужил.       — Иногда плачу.       — Почему? — с изгибом бровей. Его маленький солнечный зайчик. Чимин снова не смотрел на него.       — Обычно только когда мастурбирую. У меня было такое, когда мы ещё не начали с тобой встречаться. Я представлял тебя, возбуждался. А когда наступал оргазм, то мне становилось паршиво, я кончал, а потом плакал. Я чувствую себя несчастным в такие моменты. Хоть вешайся.       — Но почему именно ты плачешь? — Намджун перешёл на шёпот и пододвинулся поближе, упёрся локтем в подушку и поправил рыжие волосы Чимина. Солнечный зайчик. Солнце в руках. Намджун вспомнил, как выглядело солнце. Оно выглядело, как Чимин.       — Я считаю, что я не достоин того, чтобы иметь надежду на любовь с кем-то. Я чувствую себя низшим существом. Я тогда думал, что никогда не смогу встречаться с тобой. Ты просто великолепный, Джу. — Чимин накрыл лицо руками, словно собирался снова заплакать.       — Не говори так, — Намджун оказался рядом и обнял его, прижав к своей груди. — Я люблю тебя. И ты чудесный. Никогда не говори таких вещей. Ты же мой маленький милый солнечный зайчик.       Но Чимин всё равно заплакал. И сердце Намджуна…       Что же с ним было?       Наверное, оно захрустело, как снег под ногами.       Вспоминая их разговоры в постели, Намджун ждал Чимина на остановке. Дождь уже лил не с такой силой, но всё ещё не переставал. Парень стоял под зонтом, размешивая размокшую почву носом кед, думал о своей жизни, думал о том, какое счастье в неё принёс Чимин, когда появился на фестивале в мае. Это было совершенной случайностью. В тот день Намджун никуда не собирался выходить, у него в планах был марафон фильмов, но телевизор вышел из строя, он вышел на улицу, сорвал с доски объявления рекламу, позвонил по телефону, а они сказали, что смогут приехать только на следующий день. Делать было совершенно нечего, и Намджун отправился на фестиваль. Если бы его телевизор не сломался, он ни за что не познакомился бы с Чимином. Неожиданное стечение обстоятельств. Судьбоносное. На этой мысли автобус, сверкнув фарами, выполз из-под горизонта. Столбы света, прорезаемые каплями дождя, упали на лицо Намджуна, он прикрылся от них ладонью и улыбнулся, когда увидел Чимина, который стоял в очереди на выход.       — Долго ждал? — Чимин выпрыгнул из автобуса, неловко столкнулся с Намджуном под зонтом и оглянулся на автобус, который проглатывал новые мокрые тела. Он шмыгнул носом и поправил свои рыжие волосы. Цвет немного вымылся, и казалось, будто он попал под ливень. Он весь был мокрым.       — Всё нормально. Что с тобой? — встревожился Намджуна, заметив бледность на лице парня. Его кончик носа был красным. — Ты простыл?       — Да, да. Типа того. Простыл.       — Почему ты не сказал мне об этом? Я бы не стал дёргать тебя к себе, — возмутился Намджун, но они продолжили ход. Он не мог отправить его обратно в таком состоянии.       — Всё нормально, Намджун.       — Не Джу? — уточнил парень. — Ты не в настроении. У меня есть что-то из лекарств.       — Не надо. Всё нормально. Джу. Я дома уже принял то, что мне всегда помогает, — заверил его Чимин и попытался улыбнуться. Но он дрожал. И эта дрожь передавалась Намджуну. Он явно был чем-то раздражён.       — Когда ты успел простыть?       — Блин, Намджун, не приставай ко мне с такими вопросами. Откуда ж мне знать? Ну заболел и заболел. Окно не закрыл, с мокрой головой на улицу выскочил, задницу в холодильнике простудил! Кто знает? — Чимин вырвал свою руку из-под руки парня и, хлюпнув носом, слегка отстранился от него.       Намджун не знал, что ответить, потому что это поведение Чимина поставило его в тупик. Бывали дни, когда Чимин был раздражительным, но в основном это было по работе. Чимин извинялся за то, что срывался на Намджуна, и говорил, что на работе его унижали, что его снова обманули с зарплатой или что к нему снова не вышел сменщик, поэтому ему пришлось отработать круглые сутки. Иногда причинами срывов служил его сосед с мясокомбината. Это всегда злило Намджуна. В последний раз, когда они разговаривали о нём, Чимин пожаловался, что тот никогда не выкидывал просроченное мясо из холодильника. Из-за этого у него не бывало аппетита.       И он промолчал об одном случае.       Чимин мастурбировал только в двух местах: у себя на кровати или в ванне. Предпочитал он в основном в ванне, чтобы быстро смыть сперму, но делал это тогда, когда этого соседа не было дома. Почему же в тот день он вернулся так невовремя? Кажется, на мясокомбинате отключили свет, и их отправили со смены пораньше. Чимин лежал в тёплой воде и думал о Намджуне, вспоминал его тело, вспоминал их секс и то, как ему было хорошо с ним. Он вспоминал нависшего над ним Намджуна, его двигающуюся в такт бёдер цепочку на шее, так хорошо представлял его прямо сейчас, что у него появилась эрекция. Он водил по стволу рукой, смазанной каким-то гелем, слюны не хватало, он представлял, как Намджун входил в него и медленно двигался в нём, он сильнее раздвинул ноги и приподнял таз. Чимин прикрыл глаза и приоткрыл рот, облизал губы и старался не стонать, и он зашипел, когда почувствовал приближение оргазма, а потом кончил себе в ладонь. Когда Чимин представлял Намджуна, а не вспоминал просмотренное порно, его оргазмы всегда наступали быстрее и были более насыщенными.       И вот тогда это произошло: Чимин увидел соседа через щель приоткрытой дверь в тот момент, когда приподнялся, чтобы смыть с ладони сперму. Он замер. Встретился с его взглядом. И дверь резко закрылась.       Чимин был напуган. Он часто вспоминал тот случай, но у него не хватало смелости подойти к соседу и пригрозить, у него не хватало смелости попросить кого-то о помощи, хоть и нуждался в ней.       Они шли молча. Было уже темно. Некоторые фонари перегорели. Дождь барабанил по чёрному зонту. Намджун старался обходить лужи и утягивал за собой Чимина, но ему не было до этого дела. Он оглядывался и словно нарочно наступал на лужи, шлёпал по ним и обрызгивал штаны Намджуна. Когда он заметил это, то извинился. Он снова пришёл в себя. Ненадолго. Через несколько минут его неожиданно стошнило. Намджун не сразу это понял, потому что Чимин резко отвернулся, подбежал к стене дома и нагнулся. На дороге было очень шумно, и когда шум шин стих, сквозь оглушающую тишину прорвался этот звук, когда выворачиваешь свой желудок наружу. Намджун немного растерялся, а потом подбежал к Чимину, погладил его по спине, и того снова вырвало. Но было ощущение, словно тошнить уже было нечем. Глухой звук пустого желудка. Спазмы боли. Чимин снова вернулся в себя, он извинился, пошатнулся, подставил ладони под дождь и умыл рот. Разговаривать он не хотел. Он хотел перестать существовать. От его заботы становилось больно. Намджун. Пожалуйста. Ты не заслужил всего этого.       — Хочешь поесть чего-нибудь горячего? Я приготовил рамен, — крикнул Намджун с кухни, когда услышал, как Чимин открыл дверь ванной комнаты. Оттуда валил пар. Чимин любил принимать горячий душ. Очень горячий душ. В книге Намджун прочитал, что это один из методов самоистязания, но Чимин был совершенно с этим не согласен, сказал, что у него эта привычка с детства.       Чимин зашёл на кухню, оглядел её безучастным взглядом. Он выглядел так, словно ничего из этого не было ему интересно. Он был равнодушен не только к себе, но и к жизни, тогда как Намджун любил эту жизнь, в особенности благодаря появлению Чимина в ней.       — Я уже думал, ты там окончательно сварился, тебя почти час не было, — Намджун снял кастрюлю с плиты, поставил две тарелки, выложил в них рамен и подал их себе и Чимину на стол. Потом он нарезал зелёный лук, высыпал его в тарелки, разрезал идеально сваренные яйца и положил сверху на лапшу. Выглядело аппетитно.       Чимин долго пытался найти себя, а потом вернуться в себя под душем. Он совершенно не хотел делать этого в доме Намджуна, но обстоятельства вынуждали. Ему было очень плохо. Но следовало учитывать его плохое эмоциональное состояние. Он ведь знал правила, но как ему стоило поступить? У него не было выбора. Да, да. Не было выбора. Что ему оставалось? Валяться на полу и выть от боли?       Когда он протёр ладонью запотевшее зеркало и увидел своё отражение, он захотел разбить его головой. Он бился бы головой ещё долго, до тех пор, пока не пробил бы дыру в стене. Это смогло бы его успокоить. Ему не нравились его синяки под глазами, и при таком освещении они выглядели более отчётливо. Света в его доме едва ли хватало на чтение книги, но в доме Намджуна Чимин выглядел просто отвратительно. Перманентное желание отрезать лезвием для бритья своё лицо, хрипя от боли, и смыть его в унитаз. Наверное, именно поэтому люди в автобусе так нагло пялились на него. Они смотрели на него. Они всё знали. Только никому не пытались позвонить. Почему? Потому что им не было до него дела. Никогда не было до него дела. Чёрт возьми, я выгляжу, как чувак на последней стадии рака! Что мне сказать Намджуну? Ах, да, я же простыл. Точно. Хотя сейчас ему стало значительно лучше. Если Чимин не хотел блевать, то это означало для него, что ему стало лучше. По спине и голове скакали мурашки, восприятие окружающего мира было выкручено на максимум, ладони начали потеть. Чимин попросил убавить громкость света.       — Громкость? Яркость, имеешь в виду? — уточнил Намджун и почесал голову, а потом предложил: — Я могу выключить большой свет, а мы с тобой переместимся в спальню. Включим там телевизор или светильник. Сейчас как раз будут показывать «Такси».       — Тебе не кажется, что здесь слишком тихо? — задался вопросом Чимин. Он даже не знал, обращался он с ним к самому себе, или к Намджуну, или к стенам, которые ощупывал, будто пытался найти в них динамики. Стены казались ему слишком спокойными. Его дом, да, его дом был таким – внушал спокойствие и безопасность. В отличие от дома Чимина, который вечно кого-то прожёвывал и истерил. Так было всегда, и так будет всегда. Он устал от этого дома, как уставала мать от своего новорождённого ребёнка спустя несколько недель.       — Эм. Нет?       — Давай включим музыку.       — Но у меня нет магнитофона или... проигрывателя ещё какого-то.       — Как это нет? — Чимин нахмурил брови и обвёл взглядом его спальню. — Был же! У тебя под теликом стоял проигрыватель!       — Я его продал ещё неделю назад. Я говорил тебе об этом. Ты забыл?       — Продал?! Чушь! — и он принялся рыскать по комнате, он переворачивал вещи, опрокидывал их, заныривал под них, тормошил, выворачивал, разбрасывал.       — Что ты делаешь? Чимин, прекрати, я ведь только прибрался перед твоим приходом, — взволнованно произнёс Намджун, отставил две тарелки с остывающим раменом на столик и попытался остановить парня. — Чимин, хватит. — Тот не останавливался и сбрасывал с себя чужие руки.       — Но как мы будем слушать музыку, Намджун? Тут ведь так тихо и скучно!       — Я планировал, что мы полежим с тобой, поговорим, посмотрим фильм, потом поспим. Ты хотел танцевать?       — Да! Нет. Не знаю. Нужна громкость, понимаешь? — Чимин старался звучать уверенно, но надломленный голос был таким ненадёжным. Его разъедало, как кислотой, внутренняя паника. — Не стоило этого делать. Не стоило.       — Я правда продал его. Я хочу купить новый. Просто никак не могу найти времени поехать в магазин. Я звал тебя с собой в понедельник.       — А у тебя есть музыка на телефоне? — Чимин не переставал искать проигрыватель, потому что он и вправду не мог вспомнить, что Намджун что-то о таком говорил. Намджун врал ему, потому что хотел, чтобы Чимин ударился в панику. Без музыки ему становилось скверно.       — М. Нет! — Намджун сморщил лоб, словно он не понимал, о чём речь.       Как ты мог не понимать, Намджун? Тебе ведь осточертела эта тишина! Давай, ты хочешь слушать музыку ночь напролёт! Признай же это. Ты ведь не думал просто заняться со мной сексом и лечь спать?       — Давай поболтаем!       — А что это? Может, это он и есть? — Чимин нашёл под кроватью какую-то вещь, которая подходила под размеры старого проигрывателя, он выглядел радостным, когда вынимал её наружу, но это оказалась обычная чёрная коробка из-под ботинок. — Чёрт! — и бросил её на пол.       — Что с тобой?       — Просто дай мне пару минут, я должен найти хоть что-нибудь!       — У тебя жар, Чимин, — взволнованно, с заломанными бровями.       — Нет у меня никакого жара! Мне нужна музыка, как ты не понимаешь! Не переживай, да? Успокойся, слышишь? Хватит кричать! Где проигрыватель?       — Да говорю тебе: я продал этот чёртов проигрыватель! Что ты хочешь от меня? Чтобы я в самую ночь поехал в город, разбил там витрину музыкального магазина и привёз тебе его? — Намджун начинал злиться. Его больше раздражало то, что он не понимал Чимина. Совсем не понимал.       — Нет! Я просто не знаю, что мне делать. Я хочу отвлечься, понимаешь? Понять, что происходит сейчас. Просто дай мне музыку!       — Да зачем, к чёрту, тебе эта музыка?! Ты можешь остыть?       — Это сложно! Музыка помогла бы мне сейчас отключиться! Намджун! Хватит, хватит, Намджун! Прекрати издеваться надо мной!       — От чего отключиться, что с тобой?       — Я не знаю, не знаю! — истерично. — В голове столько мыслей! Это просто... нужно избавиться от этого, иначе у меня чердак протечёт! Эта сраная крыша всегда протекает в дождь. Та женщина с последнего этажа вечно ноет, ноет... ноет, что у неё не хватает тазов под все дырки на крыше! А ещё она очень страшно кашляет! Просто ужасно кашляет! Я просыпаюсь по ночам от её кашля! Она явно больна, и она следующая в списке дома!       — О чём ты? Какая крыша? Какой список? От чего тебе надо избавиться? — Намджун понял, что он, кажется, нащупал что-то в Чимине. Что-то такое, что он давно затолкал в себя то ли от боли, то ли от страха.       — От всего, что происходит. От того, что нас окружает. Понимаешь? Нет? Я хочу расслабиться и не думать об этом.       — Расслабиться? Что ты имеешь в виду?       — Отдохнуть от реальности. Как ты не понимаешь? Послушать что-то, что отвлечёт меня от тревожащих мыслей, позволить себе быть в другой реальности хоть на мгновение. Это как спасательный круг... ты понимаешь?       — А как ты объяснишь, почему тебя вырвало, когда мы шли ко мне домой? Чёрт, да тебе даже блевать нечем было.       — Это просто был нервный срыв... Я не знаю, как объяснить. Мысли крутились в голове, и в какой-то момент я просто не выдержал, — Чимин закивал головой, чтобы выглядеть убедительным. С каждой минутой становилось тяжелее находиться в реальности. Словно его вот-вот отключат от неё, как отключают больных от аппарата жизнеобеспечения. — Я не думал, что это произойдёт, просто... всё накрыло сразу.       — Я переживаю за тебя. Ты выглядишь каким-то болезненным. И нервным. Когда мы шли ко мне, ты повысил на меня голос. Хотя делаешь это редко. С тобой будто что-то произошло. Что ты так долго делал в ванной?       Чимин прекратил искать проигрыватель. Но он хотел чем-то заниматься. Ну не мог он просто стоять посреди комнаты и спорить с Намджуном, который вообще не мог его понять. Просто отказывался. Да, Намджун именно такой.       — Прости, я не хотел на тебя срываться. Я... я.... я пытался собраться с мыслями. В ванной я просто сидел и думал. Всё это время я не мог понять, что сказать и как объяснить, что чувствую. Иногда, когда эмоции зашкаливают, сложно контролировать себя.       — Давай поедим, хорошо? Ты выглядишь так, будто тебе надо поесть. Хорошенько поесть, — Намджун подал Чимину тарелку, но тот не принял её. Остался сидеть так, как и сидел – на краю кровати, готовый спрыгнуть и выбежать в окно. На краю кровати, как на низком старте.       — Если я съем, я блевану снова! Блевану на твою кровать! — ладони сильно потели, и Чимин обтёр их об одеяло. Ему было некомфортно здесь находиться. Ему было некомфортно под взглядом Намджуна. Ему было некомфортно в своём теле. Ему было некомфортно от этого пота. Он ведь знал правила, знал!       — Ты уверен? Ты… как-то исхудал.       — Это всё из-за твоего грёбаного света в доме! Он меня уродует! Я страшный, страшный! Убери от меня еду, меня тошнит! — и он грубо отпихнул тарелку с раменом, часть бульона пролилась на пол. На самом деле, Чимин ещё сдержался, чтобы не выхватить её из рук Намджуна и не разбить об стену.       — Хорошо... тогда давай просто посмотрим фильм.       И ему было некомфортно от любви Намджуна. Он любил его так же сильно, возможно, даже больше, но он не мог так больше поступать с ним.       — Ничего я не хочу!       На этих словах Чимин сполз с кровати и выпрыгнул из спальни, зашёл в ванную, снял носки, которые ещё не успели высохнуть...       — Ты куда? Эй, Чимин, куда ты собираешься? — тревожно спрашивал Намджун, проследовав за парнем. — Дождь ещё не прекратился.       ...надел их, напялил кеды, схватил джинсовую куртку, натянул шапку – позже он вспомнит, что это была шапка Намджуна, но тогда он думал, что ему она срочно необходима – и открыл двери дома. В этот момент он почувствовал, как у него из носа пошла кровь. Никакой боли, он просто почувствовал, как какая-то жидкость вытекает из ноздри. Он подставил ладонь, и три кровавых капли упали в неё. Плохо дело. Долго не протянет.       — Чимин! — Намджун схватился за его руку и попробовал потянуть на себя. — Объясни, что происходит.       — Давай расстанемся?       Намджун, ошарашенный видом крови из носа, посмотрел на его раскрытую ладонь. Что это значило? Что?       — Что? — запахло дождём, мокрой почвой и горящими пятнами под футболкой. Они начинают нагреваться. У него ведь не появится новое пятно? Намджун боялся их, боялся, что умрёт. Он словно перестал дышать.       — Давай расстанемся.       — Но... — Намджун в недоумении опустил взгляд, пытаясь осознать его слова.       — Почему? — обогнал его Чимин в размышлениях. — Потому что ты слишком наивен, Намджун. — Он аккуратно снял с себя его пальцы и сбежал.       Не Джу, а Намджун.       Он сбежал куда-то во тьму, она поглотила его, как двухметровая морская волна, и, наверное, он специально надел его шапку – чтобы Намджун не попытался разглядеть во тьме его рыжую копну волос и последовать за ней. Он боялся преследования. И его жгло изнутри.       Намджун, не зная, что делать, вернулся к дыханию. Он тихо закрыл дверь. Ошарашенный взгляд застрял где-то между половиц. Остывший рамен стоял на столе в спальне. Мокрые джинсы и футболка Чимина остались висеть на батарее. По телевизору крутили «Такси». Проигрыватель. Всему виной был проигрыватель, под который они с Чимином танцевали в спальне одним тёплым вечером и который Намджун продал неделю назад.