Чёрные пятна

      ♫ chopper beatz. - мне так не хватает твоей красоты (remix) ♫

      Погружение. Главное не задохнуться.       Путь реабилитации – он тяжеловесный. Неподъёмные ощущения. Не руки, а паучьи лапы. С ними жить невозможно. Легко начать восстановление, но очень сложно на нём продержаться. Сложно выстоять до победного. Всегда есть какой-то отвлекающий фактор. По ощущениям, словно ты пробегаешь стометровку на скорость сквозь дожди и слякоть, а потом падаешь лицом в грязь перед финишной лентой. Гробовое молчание.       Чимин и вправду пытался бросить употреблять, потому что не хотел разочаровывать Намджуна, потому что хотел, чтобы он продолжал его любить, потому что дорожил им и не хотел его терять. Он пытался бросить во имя Намджуна. Даже не хотел клясться своим крестом или армейским жетоном, потому что на кону было что-то посерьёзнее гордости, на кону была любовь всей его жизни. И Чимин отнёсся к этому со всей серьёзностью: он начал ходить в клуб анонимных наркоманов, начал вести дневник, где ежедневно или ежечасно описывал своё состояние, избавился от всего алкоголя, перерыл комнату на наличие веществ и избавился от заначек, удалил из контактов и вычеркнул в телефонной книге номера всех знакомых наркоманов и дилеров, а потом поговорил со своим соседом и снова убедил его, что это было не очередное желание заядлого торчка. Чимину было стыдно оправдываться перед ним за свою прошлую неудачную попытку, но сосед даже не думал на него косо смотреть, потому что понимал, что Чимин добрый и славный парень, который никогда не делал никому ничего плохого и который просто пытался разобраться в своей жизни. Чимин принялся ждать. Он знал, что она придёт за ним и превратит его дни в кошмар. Она не будет давать ему спать, нормально есть и пить, думать, говорить и функционировать. Чимин не сможет работать, не сможет выходить из квартиры. Она накинется на него, как бесшумная сова на кролика посреди ночного поля. И от неё никуда не деться, Чимин это знал, Чимин был лично знаком с ней, и её имя – ломка, а если официально, то абстинентный синдром. И лучше быть с ней крайне вежливым.       Поначалу Чимин держался довольно хорошо. Неплохо. Более или менее. Он справлялся достойно. Но постепенно ему становилось всё хуже и хуже. Этот кошмар снова повторялся, и Чимин даже не знал, как можно было описать всё это в дневнике. Его относительно ровный почерк в начале дневника уже позже превратился в дрожащие линии и спирали, ручку он больше был не в состоянии держать, она выпадала или ломалась под натиском зависимых пальцев. Они давили на мозг. Они хотели вынуть пульсирующий мозг, оторвать от кабелей, подсоединённых к спинному мозгу, и размазать по бетонному полу. Чимин боялся самого себя, поэтому запретил появляться Намджуну на квартире. Он не должен был видеть его в таком состоянии, он переживал, что окончательно загубит его, переживал, что чёрные пятна задушат Намджуна из-за сильных переживаний. Он жутко боялся появления очередного пятна. Их любовь приносила им эти чёрные пятна, как в подоле. Это было губительно. Намджун – хрустальная балерина на новогодней ёлке. Нет, Намджун в голове воспринимал себя балериной, а Чимина – оловянным солдатиком, поэтому он не мог позволить ему броситься в огонь в одиночку. Он пытался попасть к нему, прорваться через дверь квартиры или связаться с ним по телефону, караулил в коридоре, а Чимин нигде не появлялся. Намджун только встретил одного его соседа, который дал ему понять, что нужно немного переждать, доходчиво всё ему объяснил, проводил до автобусной остановки и сказал набраться терпения. Он выглядел прилично, поэтому Намджун доверился.       Когда всё только начиналось, Намджун понял, что в таком состоянии Чимин мог позвонить ему в пять утра и попросить к нему приехать. У Намджуна была смена с десяти часов, но он всё равно собирался и мчал, сидел с ним и уезжал на работу, потому что по-другому он поступить не мог, не хотел подводить коллег и начальство. Сердце разрывалось. Он понял, что людям на ломках нужно было помогать элементарно выйти из квартиры и проводить до стоматолога, который находился в пяти минутах от дома. Он понял, что в таком состоянии Чимин мог быть ужасно истеричным, мог клясться, угрожать, но он не мог понять, почему Чимин намеренно отталкивал его от себя раз за разом в попытках защитить. Намджун всё ещё был верен своей мысли, что с такой болезнью нужно бороться вместе, а не в одиночестве.       — Нам…       Долгое молчание. Звонок в три часа ночи. Тяжёлое дыхание, текущее по проводам, вытекало из отверстий. Потное дыхание. Дождь за окном.       — Минни? — Намджун включил прикроватную лампу, сощурился из-за вспышки света, протёр глаза и приподнялся на подушках. — Минни, всё в порядке?       — Намджун… мне кажется… я исчезаю, Намджун. — Шёпот вливался в ухо Намджуна, и ему стало тревожно. Чимин звучал опустошённо. Он словно был на грани рассудка. В метре от рыданий. В эпицентре эмоционального катаклизма. Голос по нарастающей панике. — Намджун, пожалуйста, Намджун, приедь, я сейчас умру, Я УМРУ. О, Господи, Господи, Господи, прости, помилуй, помоги, Боже!..       Такие звонки поступали Намджуну регулярно. И одному только богу известно, как они были вымотаны и как сильно они устали. И то, сколько сил приходилось прикладывать в этой войне, давало Намджуну надежду на то, что они обязательно добьются победы. Не может быть такого, чтобы они сражались с этой болезнью, жертвуя собой, а потом вернулись в начальную точку. Это было похоже на ремиссию. Болезнь скоро должна была отступить. Именно так думал Намджун, у которого стакан всегда был наполовину полон. Стакан Чимина даже не был пуст наполовину или полностью опустошён, он был разбит, он лопнул от панических криков.       До того, как Чимин окончательно приступил к завязке, он согрешил и употребил несколько раз, когда был у Намджуна в гостях. Конечно, после этого он пошёл в церковь, чтобы вымолить прощение. Но в какой-то день Чимин не смог принять приход, получил наказание – это всё закончилось параноидальной истерикой: Чимин верещал, словно его резали наживую, пытался достать из-под кожи червей, караулил свой набор для инъекций в тумбочке, потому что был уверен, что сейчас за ним зайдут полицейские. Соседей Чимин вовсе не боялся. Их голосов тоже не боялся. Он боялся того, что они могли вызвать к нему кого-то. Боялся санитаров и полицейских. Если ему предложат два варианта: тюрьма или клиника, он выберет дробовик. Оттуда он не выбрался бы живым. Чимин кидался в Намджуна бутылками, грозился выпрыгнуть на дорогу или располосить себе вены на шее и руках, бил его и клялся, что попытается убить во сне. И как же много боли он ему причинял, и когда Чимин осознавал это, он хотел навсегда исчезнуть.       Это всё происходило потому, что Чимин просто чувствовал приближение чего-то страшного. Его чувствительность была настроена на сигналы вселенной, посылаемых извне. Либо с ним, либо с Намджуном должно было произойти что-то плохое. Это было предвидением. Он не мог объяснить это предчувствие. Оно просто было, оно просто существовало рядом с ним. Оно подавало ему пальто, помогало налить в кружку воды, помогало расчесаться, помогало дойти до уборной, помогало завернуться в одеяло и помогало не засыпать. Оно всегда было рядом, и это давило на психику, прокалывало её иглами насквозь.       Итак. Чимин был чистым целых две недели.

      А потом он снова сорвался.

      Он не искал оправданий для своего очередного срыва. Он поставил Намджуна перед фактом по СМС и сказал ему не приезжать сюда. Это предчувствие было слишком сильным, чтобы его игнорировать, Чимин не мог с ним справиться, но и не мог поделиться этим с Намджуном, которому не стоило переживать лишний раз. Это были бредни наркомана. А наркоманам верить нельзя. И ведь как говорили? Как же там говорили? Бывших наркоманов не бывало. И тогда либо Чимин продолжит употреблять и останется на своём месте или завяжет и перестанет существовать. Сегодня Чимину было особенно плохо. Это было пиком, это было апогеем, это было кульминацией. Его компас внутри уже разбился от мечущейся стрелки. А Намджун будто искал своей смерти.       И, конечно же, Намджун уже был в дороге: он сразу же отпросился у начальника, соврал, что его друга нужно отвезти срочно в больницу (и он, совершенно бледный, выглядел очень убедительно), и поймал такси. Его руки не знали покоя, до Чимина было невозможно дозвониться, а другого способа связаться с ним он не знал. Каждый проглоченный машиной километр дарил Намджуну один миллиграмм спокойствия, только это не помогало: его колодец самообладания на двадцать метров в глубину был полностью сухой.       Чимин, который снова не совладал с собой и не смог принять приход, употребил много. Он попытался поправить себя альфой, которой так боялся, она всегда внушала ему смертельный страх. Но именно альфа была в наличии у соседа, он сказал, что всё остальное уже продал буквально на днях, но не пожадничал ему остатков и отдал в долг, потому что Чимин был самым честным и добросовестным покупателем. Сосед не выглядел ни удивлённым, ни злым, ни радостным – он всё это воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Так было всегда. И он был здесь для того, чтобы спасать людей в таких ситуациях. Альфа. Пять букв, но сколько эмоций, сколько октав страхов и ощущений. Альфа никогда не принимала Чимина в свои снежные объятия, она бросала его спиной на штыки, наступала ногой на грудь и вдавливала сильнее. Именно так ощущался от неё неправильный приход – болезненный и чудовищный.       Передозировка альфой – это, в первую очередь, самый натуральный и изобильный страх. Самый ужасный и катастрофический. У этого страха нет точных масштабов или границ, потому что каждый раз они увеличивались в размерах, завоёвывая всё больше пространства рассудка в заточении. Был только один положительный момент в этом – Чимин ещё не познал самый большой и главный страх от передозировки альфой, и одно он мог сказать точно: страх буквально рвал его зубами, как бешеная собака. Что-то в духе разорванного сердца. И в глазах этого страха Чимин был не более куском мяса, который просто следовал за своим инстинктом употребить. Он всегда был рабом системы, он всегда привык подчиняться и никогда не сопротивляться, иначе он мог получить выстрел в голову при попытке бегства.       Вздрагивание от каждого шороха, появляющиеся из ниоткуда пятна и существа, нарисованные воображением. Мозг буквально сжимался от вещества. Каждый раз Чимин боялся, что это употребление станет последним, но он выживал, всегда выживал, поэтому обязан выжить и сегодня. Если бы ему по секрету нашептали, что это употребление наверняка убьёт его, Чимин остановился бы? Нет. Наверное, он зарядил бы побольше. Чимин никогда не сможет это контролировать. Для альфы не существовало меры, она всё равно рано или поздно ломала человека, как только он давал ей раз за разом новые шансы. Ни один трезвый человек не поймёт ощущения от альфы. И альфа – это последнее, к чему стоило прикасаться. Это тоже передавалось из поколения в поколение, его отговаривали, на его пути выставляли предупреждающие знаки, но всё равно взял по 0,5 и был не в силах остановиться. А в чём он был? Он был в себе или вне себя? Почему он никогда не был в силах? Силы были ему не по размеру.

♫ bring me the horizon - can you feel my heart ♫

      Чимин снова перестал контролировать себя, он пытался отбить свою тягу одолженным у соседей алкоголем, а потом понял, что больше не мог так терпеть, и снюхал дорожки. Долго терпел, присматривался, думал. Дело было слишком плохо. Он не просто предал себя, он предал и обманул Намджуна, его любимого и дорогого Джу-Джу, который совсем не заслужил Чимина и всей его грязи в душе. Намджун, его летнее солнце, которое никогда не видел город, в котором они росли. Он ведь был таким свежим, чистым, боже мой что же я сделал господи прости пожалуйста мамочка прости господи как же я могу почему       Намджун тревожно стучал ногой. Он зажимал между челюстей указательный палец и глядел в окно, но совсем не видел мир. Не видел город. Он видел Чимина в одиночестве, объятого тьмой и скованного живодёрством дома. Дом имел на него планы. Дом хотел его сожрать и проглотить. Чимин был аппетитным, потому что выживал в нём уже долгое время. Он был готов. Намджун пригладил трясущимися пальцами волосы.       как же я мог обмануть Намджуна я такое ничтожество как я почему я не заслужил лучше бы я никогда не появлялся в его жизни лучше бы я не подходил к нему на той ярмарке почему я только =гзаговорил с ним? Я мращь я тварь которая не заслужила намёка на изнзь меня нужно было сдать на трансплантацию органов как только акушер взял меня на руки я должен был оказаться на конвейере жизни я должен был попасть в топку. Меня должны были изуродовать и пустить на мясо. Господи прости пожалуйста не трожь Намджуна пусть Намджун выберется. Я сука я ничтожество я козёл я урод моральный урод я не заслужил жизни я ничего не заслужил даже места в канаве убейте меня растворите в кислоте чтобы не осталось ни одной косточки я не могу так больше у меня нет сил никогда их не хватало я хочу здохнуть. Чтобы мне оторвало голову, чтобы меня подкинуло под облака, чтобы меня на ветру разнесли птицы, хочу прллиться кислотным дождём. Господи, убереги Намджуна, я ставил тебе столько свечей, молю, выполни хотя бы одну мою просьбу если ты проигнорировал все мои остальные и оставил меня, своего сына, умирать здесь. Забери его к себе в рай, когда настанет его час открой ему ворота пропусти без очереди и передай что я никогда не смог бы искупить свою перед ним вину. Даже крест, на котором меня распяли бы, не помогли искупить грези потому что это невВВозможно о обоже.       По ощущениям ему и вправду словно с каждой минутой становилось всё хуже. В масштабах вселенной эта минута была ничем, но в масштабах жизни Чимина она становилась вечностью. Чимин вырвался наружу из комнаты, добрался до кухни, вывернул всё наизнанку и вернулся к себе. Он не мог больше терпеть, не знал, что с этим делать, и в истерике, в рыданиях он резал себя, чтобы избавиться от эффекта, от наваждения, от галлюцинаций, от предчувствия, от тошноты. В его руке был нож, который он заточил ещё две недели назад и которым с того дня больше ничего не готовил. Нож с тёмно-зелёной ручкой и большим-большим лезвием. Сначала Чимин приготовился, вдохнул и выдохнул, аккуратно провёл ножом по коже, но ничего не осталось. Он не был настойчивым в своём желании. Кожа на бёдрах была толще. Потом Чимин снова провёл по тому же месту, но сделал это резче. И он ничего не почувствовал, но увидел. Кожа разошлась в этом месте, как вырытая траншея. И Чимин понял, что не было смысла резать ноги, потому что они были обколотыми и потеряли чувствительность. Он начал резать руки (от ладоней до плеча), бока и шею. Сначала Чимин видел глубокие белые полосы, а потом видел, как они наполнялись кровью, как наполнялась озером котловина. Борозды наполнялись до краёв, кровь выливалась и стекала вниз. Чимин резал себя сильнее и, плача, загибался посреди комнаты. Решимость искромсать себя и лишиться всех чувств становилась сильнее, она зверела. Боль помогала прийти в себя, но ненадолго. Чимин чувствовал себя живым, потому что он всё ещё воспринимал боль, это было хорошим признаком.       А ещё Чимин чувствовал себя живым и реальным потому, что он слышал шум за дверью и ругань. Он совсем не разбирал слова, но слышал громкость голосов. Угрожающий и защищающийся. Чем больше было порезов, тем увереннее двигалась руки. Порезы до мяса, и они раскрывались, как цветочные бутоны под рассвет, как изодранная одежда, как колыхающиеся на ветру занавески. Мясо пульсировало. Чимин это чувствовал. Чимин чувствовал боль от порезов, но успокоение не наступало, предчувствие не покидало его плечи, оно вплеталось в его ДНК, и его не вырвать. Они мешали ему сосредоточиться. С пятой попытки Чимин разбил головой тонкую дверь, потому что хотел вырвать на свободу и потому что ручку снова заело.       Он чувствовал, как его разбомбленные ножом руки кровоточили и дышали, они расширялись, словно у них были лёгкие, и заглатывали воздух, а потом харкались кровью. Плевались ею. Кровь капала на пол. Она была под ногами Чимина. Он увидел двух людей: соседа и какого-то сраного торчка, который не умел получать отказ. Прости, старина, но я тебе клянусь, что товара больше нет. Я буквально пару часов назад отдал хорошему человеку последнюю дозу, а нового товара у меня нет. Этим хорошим человеком был Чимин, но сосед, конечно же, этого не сказал. Зачем людям чужие проблемы? Чимин разбил головой дверь как раз в тот момент, когда ебучий педик напал на соседа и принялся душить его и бить кулаком по голове, приказывал отдать ему товар, который он спрятал, как последняя крыса. Рука Чимина, которой он открывал дверь с другой стороны, чтобы выбраться наружу, была полностью изрезана, поэтому она дрожала. Ручку не получалось прокрутить: она была заляпана кровью и скользила в пальцах. Чимин пыхтел и тихо рычал, пытаясь поскорее выбраться наружу. Он не мог спокойно наблюдать за несправедливостью. ВЕДЬ ЕМУ ЖЕ ЯСНО СКАЗАЛИ, ЧТО ТОВАРА ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НЕТ. Лицо соседа поплыло от крови и покрылось вмятинами. Эта картина стала последней каплей, Чимин с силой дёрнул ручку, вырвав её, и вылетел из комнаты. Он чувствовал себя патронной лентой, вбитой в раскалённый пулемёт. Альфа придавала невозможную силу, но отбивала понимание реальности, которая под приходом переставала существовать. Чимин не видел ничего, кроме ублюдка-наркомана. Они оба были ничтожеством, но при этом Чимин не позволял себе до такого опускаться, потому что он был славным воспитанным мальчиком.       Кадровая частота составляла один герц в пять секунд. Кадры размазано сменялись и дрожали: вошедший в квартиру Намджун, весь мокрый от дождя, подбежавший Чимин с ножом в руке, на теле которого раны захлёбывались кровью, помятый сосед на полу, сумасшедший педик, сидевший на соседе, а потом – воткнутый в шею нож.       Кадры продолжали сменяться. В хаотичном порядке. В ушах стоял звон. В ушах стоял крик Намджуна, который не успел остановить Чимина, который ненавидел, когда кому-то причиняли боль. Его никто не защищал, и он научился защищать других. Сосед на полу задыхался. А тело педика, издавшего хлюпающие звуки, медленно покачнулось и завалилось на бок, он ударился головой об угол барной стойки. Намджун услышал странный хруст – это раскололся череп парня. И он зажмурился, выгнув брови, и дрожащим голосом прошептал: «О боже».       Это было похоже на кошмар. Нет, не похоже. Это и было кошмаром.

* * *

      Чимин, который стоял над трупом парня, выглядел так, будто он только что сбежал от мясника. Он считался уже несколько лет без вести пропавшим, все уже отчаялись его искать, а потом он спустя долгие годы заточения смог побороть насильника и выбраться наружу живым, но с покромсанной психикой.       Чимин был в одном нижнем белье, весь покрытый своей кровью и паранойей. И когда Намджун увидел его ужасные раны на теле, он не знал, как ему поступить. Он был растерян. Он был в ужасе. Он готов был выдернуть из розетки целую планету, чтобы передохнуть и прийти в себя. В доме было сыро и душно, в доме воняло грязью и пылью. Он смотрел на Чимина и не мог его узнать. Стоячие вверх волосы, мертвецки бледное лицо, синяки под глазами, слепой взгляд, обкусанные до крови губы и изодранная, как плугом почва, кожа. Это был не Чимин. Это был кто-то другой. Люди, проходившие мимо по коридору, услышав шум, вызвали полицию.       Они знали: это был новый месяц, когда их дом прожевал очередную жертву, и они были рады, что не оказались на его месте. Этой жертвой был Чимин или тот парень, у которого треснул череп?       Или этой жертвой стал Намджун? Чимин покосился на него. И он снова был не в силах. Он никогда не был в них.       Намджун запомнил очень много крови, и чужой крови, и крови Чимина. Она продолжала капать с него на пол, а у него под ногами растекалась лужа крови, которая вытекала из головы парня. Нож всё ещё торчал в его шее. Тело не двигалось. Оно просто лежало с открытыми глазами. Намджун помнил, как он захлопнул дверь, закрыв на замок, как медленно и с опаской подошёл к Чимину, который снова буравил его взглядом (только в этот раз взгляд был не заинтересованный, а какой-то… следящий взгляд, он словно готовился обороняться или накинуться на него, Чимин не двигался, двигались только его глаза в глазницах, словно он находился в своей реальности, оторванной от этой), и как протянул к нему руку. Потом Намджун помнил, как его стошнило в раковину кухни, потому что его порезы были такими глубокими, что напоминали кровавые реки. Такие раны не бинтовали, такие раны зашивали, и Намджун ничего не понимал, ровно как и взгляд Чимина. Такого пустого и неосмысленного, будто из него выветрилась душа. Чимин медленно опустил голову, посмотрел на лужу крови, которая продолжала растекаться, а потом, всё ещё не произнося ни слова, перевёл взгляд на избитого соседа, который едва дышал. Как бы Намджун ни звал его, как бы ни окликал его, он не реагировал. Чимин было не его именем. Он не знал, что это был за парень по имени Чимин, он совершенно не знал этого человека. И больше того: он больше не знал, как звали его самого.       В полиции Намджун рассказал, как всё было. Точнее, почти всё как было.       Чимин тогда сразу же забрали на скорой, и в его крови были обнаружены наркотики. И сосед, который лежал в одной больнице с ним, всё ещё был в долгу перед ним – снова, – поэтому полицейским он рассказал, что этот чёртов наркоман пытался склонить Чимина к сексу и изнасиловать, и когда Чимин начал вырываться, изрезал его и накачал веществами. Чимин был не в состоянии присутствовать на допросе или разговаривать с полицейскими, и расследование дела приостановили: всё сходилось, к тому же, им не было дела до расследования преступления, в котором снова был замешен наркоман. В крови соседа не было найдено веществ, потому что он сам не употреблял, а только продавал, в крови Намджуна – тем более. И их версии, которую они кое-как обсудили до приезда полиции, вызывала доверие. Когда Намджун присел на стул, чтобы прийти в себя, он неотрывно смотрел на Чимина и думал обо всём произошедшем, потом он увидел армейский жетон и аккуратно снял его, потому что решил, что у него могут быть из-за этого проблемы. Намджун спрятал его в карман брюк, ведь он знал, какое значение в жизни Чимина имел этот жетон.       И складывалось такое ощущение, словно Чимин был рождён, чтобы страдать. И ощущение, словно этот постулат доказывал сам себя снова и снова. И складывалось ощущение, словно Намджун был рождён, чтобы зарабатывать чёрные пятна.       Город окончательно проглотили дожди и лужи. В воздухе пахло выхлопными газами и городом, который загибался от последней стадии рака лёгких. Он был таким измождённым, исхудавшим и измученным. Намджун хотел уехать отсюда навсегда, хотел уехать в любую другую страну, ведь в любой другой точке мира они могли бы быть счастливы, но только не здесь. Город держал их в заточении и подбрасывал им не до конца обглоданные кем-то кости. Такое нельзя было больше терпеть. Он заплакал, когда увидел Чимина с зашитыми руками и бёдрами. Отвернулся, чтобы спрятать своё исказившееся от боли лицо: пятно на рёбрах воспалилось и обожгло кожу. Резкий импульс боли перехватил дыхание. Чимин сказал ему, что всё нормально. Намджуну стало больно от этой фразы, потому что теперь он понял, как звучал в день своей выписки, когда пытался точно так же успокоить его.       — Ты не в порядке, Чимин, — хлюпая носом, заявил Намджун. — Пожалуйста. Пожалуйста, давай обратимся к специалисту. Я... йя... — он заикался. Он не мог выбросить из головы вид истекающего Чимина с разодранным мясом. Не мог выкинуть из памяти тот звук, когда раскололся череп парня. Не мог забыть помятое лицо соседа на полу – у него были вмятины в черепе, и, кажется, он что-то говорил про то, что никогда не будет видеть левым глазом. Но он говорил, что в большом долгу перед Чимином.       В этот момент они вышли наружу. Половина шестого вечера. Ветер был холодным.       — Я причиняю всем боль, — сквозь долгое молчание озвучил гложущую мысль Чимин, которая всегда звучала заунывной мелодией на протяжении всей его жизни. Он оглянулся на здание больницы. Таких больниц он не боялся, потому что часто медсёстры и медбратья выручали его то наркотиками, то советами об иглах. Иногда они спасали его во время марафонов, когда приезжали и ставили периферический катетер.

Умоляю, не пытайся вытащить меня

Всё равно не уцеплюсь за сброшенную вниз веревку я

Тяни, ты всё равно меня не вытянешь

Тяни, я всё равно останусь для тебя в тени

Ничем не сможешь ты мне, милый, помочь

Со мной ты обречён, мечтаешь о любви

А я-то тут причём?

      Он был не рад видеть этот плачущий дождями город. Он в нём задыхался. Его не покидало ощущение, что его лёгкие изнутри проросли плесенью от вечной влаги. Его...       — Я убил его.       — Нет, Чимин, ты просто защищал того парня. Чимин. Это была самооборона. Ты даже не представляешь…       — Я мог ударить его. Я мог оттащить. Я убил. — Уверенно говорил Чимин поверх слов Намджуна. — И город тоже медленно убивал я.       — …как тот парень тебе благодарен. Сказал, если бы не ты, то точно умер бы. Ты спас жизнь.       …существование было пагубно. Он был одной из язв на теле города. Он был причиной, по которой город загибался и умирал. И такое откровение стало окончательным разочарованием. Все годы своей жизни здесь Чимин был уверен, что это все остальные портят город и убивают его, а оказалось, что он был причастен. Всё это время Чимин обманывал самого себя, хоть и считал, что был честен, ведь он признал свою зависимость очень давно. Жизнь Чимина являлась отрицанием его мировоззрения. Разве после такого люди выживали? Нет. Этому городу отведены не десятки лет, а только пару лет. Он не знал, что ещё мог сказать Намджуну. Этому Намджуну, который не верил в смерть от пятен. Этому Намджуну, который хотел спасти Чимина. Этому Намджуну, который не заслужил всего того, что ему принёс Чимин в чемодане. Не надо было его спасать. Его надо было утопить, как лишнего котёнка. Надо было зарыть под землёй на пустыре, как нежеланного ребёнка. Его надо было выкинуть из машины на шоссе, как больную собаку. Его надо было кинуть голодным свиньям. Он ничего не хотел говорить Намджуну, потому что чувствовал огромных размеров стыд, совесть давила его.       Намджун этого не понимал, отказывался признавать, что Чимин заслуживал мучений и смерти. Эти заштопанные порезы были прямыми доказательствами его виновности.       — Пожалуйста... я люблю тебя, — Намджун плакал сильнее, потому что этот неживой взгляд Чимина никуда не делся. Этот взгляд родился в нём после смерти того парня и больше никогда не покидал его глаза. — Я.. х... хочу, чтобы ты выжил. Чтобы мы... сука... — слёзы душили его. Пятна одно за другим просыпались от своей спячки и начинали жечься в унисон. — Я хочу, чтобы ты вылечился. Чтобы мы вместе отсюда уехали, чтобы мы забыли об этом чёртовом городе! Не оставляй всё вот так. Ты сможешь. И... и вот, возьми свой жетон. — Намджун, шмыгнув носом, снял со своей шеи жетон, который он отцепил от Чимина до приезда скорой и полиции.       — Оставь себе. Это мой подарок. Это самое ценное, что осталось в моей жизни, помимо тебя. Сохрани его. Носи.       — Но как же... Чимин, я...       Всё, что говорил Намджун, Чимин не слышал. С момента, как он очнулся с зашитыми ранами, он не переставал думать о произошедшем. Мысли о том дне невероятно выматывали. Чимин не просто хотел перестать существовать, он хотел чего-то большего – он хотел исчезнуть из чужой памяти, словно его никогда и не было. Словно он никогда и не рождался. Можно ли было так сильно ненавидеть себя? И не хватало даже сил на слёз. Чимин никогда не был в силах. Глядя в окно, он мечтал о том, чтобы все мысли в голове разом заглохли. Он обманул Намджуна и себя, сдался, а потом убил человека. Он ни за что не сможет жить с этим фактом. Весь мир кружился перед глазами, словно он в очередном приходе. Снова начался дождь, и бинты Чимина намокали. Он накинул пальто и улыбнулся. Сказал, что хочет спать.       — Поехали тогда ко мне... — устало выдохнул Намджун и стёр слёзы под глазами. Он встал со ступенек больницы, отряхнулся и начал спускаться. — Не хочу, чтобы ты был в том доме. Туда ты не вернёшься больше. Ты переезжаешь ко мне. Потом я соберу твои вещи, — всё он это говорил, не переставая идти, а Чимин остался позади.       — Нет, Намджун, я хочу поспать у себя. Я сильно устал. Мне стоит прибраться там.       — Я поеду с тобой, — Намджун, заметив Чимина позади, оглянулся и вернулся.       — Нет.       — Поеду.       — Нет!       — Даже если ты побьёшь меня, я всё равно поеду с тобой. Я ни за что не оставлю тебя одного в таком состоянии.       Он убил человека.       Убил живого человека.       Убил человека, точно такого же, как и он, который тоже был слишком зависим от веществ и пытался спастись.       Так почему он не заслужил жизни, а Чимин заслужил? Этот застрявший нож в шее, который Чимин не смог достать. Этот парень странно похлюпывал, когда Чимин дёрнул за рукоятку. Что же это было? Разве мёртвые люди издавали такие звуки?       — Нам стоит отдохнуть друг от друга. Я должен всё переосмыслить.       — Я всё равно поеду с тобой. Ты туда один ни за что не вернёшься. Куда ты, туда и я. Я тебя больше одного ни за что не оставлю, пока ты не вылечишься. Я взял отпуск.       Чимин впервые за их встречу поднял на Намджуна взгляд. Увидел в нём несчастного человека, изношенного любовью к Чимину. Глаза Намджуна слезились, а из-под воротника рубашки поднялась тонкая струйка дыма. И как он мог только терпеть такую боль, не выдавая её лицом?       Чимин захотел закричать посреди улицы. Чтобы от его крика треснуло небо. Чтобы от его крика расплавилось солнце. Но ни на что у него не было сил, даже на вздох и слёзы.       Они вернулись к Чимину на квартиру. Следы борьбы остались на полу и больше не оттирались. Тот сосед с мясокомбината даже не попытался прибраться здесь. Интересно, где он был? Намджун быстро выбежал на улицу, зашёл в ближайший магазин, купил там ковёр и постелил его на пол, прикрыв кровавые пятна. Матрас Чимина они тоже выкинули, потому что он был заляпан его кровью. Им пришлось поменять подушки и некоторую одежду, а потом временно забить досками сломанную головой деревянную дверь. Всё это время Чимин не разговаривал. Он всё продолжал о чём-то думать и не воспринимал ни один голос. Словно он оглох. Он не произнёс ни одного слова, только безучастно смотрел на Намджуна, когда тот что-то говорил ему или что-то спрашивал, и кивал или мотал головой. Бывало, даже не впопад. Намджун чувствовал себя не просто паршиво, он даже не знал, какие слова мог подобрать к своему состоянию. Что-то вроде такого, когда тебя затоптал разъярённый бык, а потом наживую распотрошил своими рогами. Чимину необходима профессиональная помощь, но как отвести его в правильное место? Как найти правильного человека?       Намджун провёл у него в комнате несколько суток, пытался накормить его, взбодрить, поцеловать, отогреть – никакого смысла, никакой реакции, никакого тепла. Тело Чимина было холодным, а его пальцы и ступни – ледяными. Намджун чувствовал себя беспомощным, он не знал, что ему ещё следовало предпринять, и чувствовал, что Чимину становилось всё хуже. Помимо всего этого, Намджун плохо спал из-за пятен, которые, когда он находился рядом с Чимином, становились горячими и приносили боль или дискомфорт. Словно его тело отторгало Чимина. Он постоянно шипел и крутился в постели. Намджун не должен был... НЕ ДОЛЖЕН! Через несколько дней Чимин наконец-то заговорил и снова сказал, что им надо было расстаться; он внезапно заплакал перед сном в кровати, Намджун услышал его всхлипывания и сразу же прижал к себе. У Чимина зачесались заштопанные раны, потому что он обжигался об пятна Намджуна, он кашлял от их дыма и ненавидел себя только сильнее. Чимин попытался разодрать швы и, когда Намджун попытался остановить его, заплакал ещё сильнее, а потом начал биться головой об стену. НЕ Он молил Намджуна ДОЛЖЕН о прощении, а потом БЫЛ! разозлился и сказал…       Он что-то сказал...       Намджун не помнил.       Намджун не мог вспомнить, что же тогда сказал Чимин.       Точнее, помнил, но не хотел прокручивать в голове, иначе случится что-то плохое.       Это было что-то такое, от чего сердце рухнуло вниз, как лифт, у которого лопнули тросы.       Да. Он вспомнил.       Чимин сказал так:       — Я хочу убить себя!       Чимин вытолкнул его из квартиры, захлопнул дверь и попросил больше никогда сюда не приходить. Попросил забыть о его существовании, попросил Намджуна добыть своё счастье. Внутри раздался крик. Намджун. Он был выброшен в коридор, как за борт. Мужчина, который был единственным свидетелем происходящего, остановился, посмотрел на ошарашенного парня, а потом зашёл в свою квартиру. По мусоропроводу пролетел пакет с мусором. В соседней квартире надрывала голос женщина. Ещё через квартиру гремела стиральная машина. А ещё через квартиру кто-то бил посуду. И ещё через квартиру кто-то бил ремнём ребёнка.       Намджун не был готов так легко отступать, он был намерен вытащить Чимина из его состояния любой ценой. «Ну уж нет, Минни, если и добиваться счастья, то только вместе». Намджун всегда был оптимистом, который не умел сдаваться за несколько метров до финишной черты.

* * *

      Чимин не помнил, что происходило с ним после того, как он сказал Намджуну, что не хочет, чтобы его любили, и что не хочет любить его. Он пришёл в себя только тогда, когда вернулся от знакомого дилера с полкой героина и чистым шприцом. Чимин всё ещё боялся заболеваний, поэтому пользовался только новыми шприцами и только один раз, ему везло.       — Почему ты начал употреблять вещества, Чимин-а?       — Просто однажды я очень сильно-сильно устал от всего, что происходило в моей жизни.       На голове Чимина раздавались прикосновения пальцев Намджуна. Они дарили спокойствие.       — С каждым прожитым днём я в чём-то разочаровывался. В каких-то людях, вещах, принципах, взглядах. Я повёрнут на справедливости, и если в моей жизни её регулярно застреливают, то я перестаю видеть смысл. Потом я окончательно во всём и всех разочаровался. Мне было больно и одиноко, было пусто, я пытался прикрыть пустоту употреблением, как, знаешь, когда завешиваешь плакатом трещину в стене.       — Почему ты не смог остановиться?       — Зависимость формируется очень быстро. И психологическая, и физическая. Это зависит от вещества, которое ты употребляешь. Но с каждым разом моё моральное состояние становилось всё хуже и хуже. Хуже и хуже.       — У тебя всё будет хорошо, Чимин. У нас.       — Ничего хорошо у нас больше никогда уже не будет. Дальше будет только хуже. В моей жизни появился человек, который чем-то был похож на меня. Он мог выслушать меня, понять и поддержать, он доверял мне. Я употреблял с ним просто лютые вещи, и нам нравилось. Мы гуляли с ним до состояния, когда ноги просто не держали. Потом он пропал.       — Пропал?       — Образно говоря. Пропал из моей жизни. Он умер. В тот момент я ненадолго завязал, потом попал в армию, но даже там мне удавалось найти вещества. Для меня это не составило большой сложности. Именно по этой причине я продержался там до конца. По-другому не смог бы. Поэтому многие, кто не знает о моей зависимости, удивляются, когда я говорю, что служил в морской пехоте. После армии я вернулся и начал пить ещё больше алкоголя. Заполнял не пережитое горе всем подряд. Засыпал буквально на траве, в парках, в туалете на улице. Допивался до токсических психозов. Самое страшное было тогда, когда я понял, что не боялся передозировки. После некоторых уколов я вообще ничего не чувствовал. Я разочаровался в веществах, но они уже не отпускали меня. Мне было страшно.       Как и всякий другой наркоман, Чимин страдал и заставлял страдать других. За это он ненавидел себя больше всего.       Они не считали, что он болен, они считали, что это было для него развлечением. Они были правы или неправы?       Разочаровывать близких – это очень тяжёлый труд. Чимину было необходимо, чтобы его любили, чтобы он был кому-нибудь нужен, но осознанно не подпускал к себе никого, ведь знал, что отравит им жизнь. Стимуляторами он ломал себе мозги. Мефедрон был страшнее всего. Больнее всего Чимин делал людям, которые любили его и которых любил он. Их было мало, но они были. Самым главным и самым важным человеком в его жизни был Намджун. Но уже было неважно: изменится Чимин когда-нибудь или нет. У него не было сил на изменения. Он правда пытался, правда. Боялся наркологических клиник, потому что людей там убивали, и пытался сражаться в одиночестве. Страх и дом пожирали его изнутри. Ремиссия больше не дарила ему душевный подъём, у него не было желания жить дальше и приносить людям боль. Должен ли он был выжить ради Намджуна?       Этот вопрос не давал ему покоя.       Когда он пытался ещё сильнее наказать себя, то понял, что всё это превращалось в кромешный кошмар. Он стал равнодушным к самому себе, и это всё привело к тому, что у него ни на что не было денег – он всё снюхал, у него были большие долги, он не покупал себе необходимую одежду и что-то для здоровья. Всё дошло до того, что он был не в состоянии даже просто купить еды. Не было работы, денег, здоровья. На работу он не мог устроиться, потому что у него не было даже подходящей одежды для собеседования, и тем дальше, тем в более безвыходное положение себя загонял Чимин. Когда он наконец-то принял решение изменить свою жизнь в лучшую сторону, первым делом Чимин украл в магазине приличную одежду, чтобы устроиться хоть куда-нибудь, и, наверное, это спасло его, хоть он и до конца жизни не мог забыть этот поступок. Воровать было плохо. Убивать людей – тоже плохо. Очень плохо.       — Что здесь было? Куда он пропал? — с таким вопросом обратился к Чимину сосед с мясокомбината, когда на кухне встретил его, вернувшегося от знакомого дилера.       — Кто? — не понял Чимин. Он был раздражён. Он был бы не против, если бы этот сосед умер. Было бы жалко, но… о боже, он ведь и вправду убил его. Чимин протёр ладонью нос.       — Ты знаешь о ком я. Не придуривайся.       — Не неси бред. Мы всегда жили здесь вдвоём. — Чимин обеспокоенно похлопал по карманам, потому что на секунду испугался, что потерял вес, пока шёл домой. Но он был на месте.       — Он вернётся? — спросил парень, но Чимин, влетев в комнату, проигнорировал его, стянул с себя мокрое пальто, бросил его на спинку деревянного стула и выпотрошил карманы. Дверь осталась приоткрытой.       Он должен был всё хорошенько взвесить. И он должен был хорошенько взвесить героин. Вымытая дочиста ложка, зажигалка, два миллилитра чистой воды, фильтр.       Перед тем, как растворить и нагреть героин в ложке, Чимин обязательно взвесил его, потому что он не совсем доверял тому дилеру, но потом понюхал и убедился – всё нормально. Вес был идеальным, а сам порошок был светло-коричневым с мелкими камнями, от него пахло уксусным ангидридом средней степени выраженности. Чимин знал это наизусть, потому что позволял опыт. Сначала он отделил себе сто девяносто миллиграммов. Боялся.       Он прокипятил жидкость, вобрал её в баян через фильтр, обвязал руку жгутом, нацелился на вену, взял контроль и нажал на поршень до конца.       Он закатил глаза.       Он сдавленно простонал.       Ему стало теплее.       Ему стало лучше.       И ему было мало.       Когда Чимин очнулся, он нашёл себя возле стены комнаты с изодранными обоями. В чувства его привели руки соседа, которые сняли с него футболку и приспустили штаны с нижним бельём.       — Что ты д… делаешь? — спросил Чимин заплетающимся языком. Он тяжело дышал от приятного ощущения во всём теле, которое впервые за долгое время наполнилось теплом. Всё это время он мёрз, он продрог до костей, потому что ни во что не верил, даже в свои принципы.       Чимин вяло попытался оттолкнуть от себя парня, но он опять был не в силах. Сосед был крупнее его в два раза, и его руки уже переместились на бёдра, они опустили нижнее бельё до щиколоток и принялись разминать мышцы на внутренней стороне. Толстые пальцы схватились за основание члена, обвили его, потом он харкнул на головку и начал двигать рукой.       — От… отстань… урод, урод!       Сосед тяжело дышал, ему всегда было тяжело дышать из-за своего веса, у него были покрасневшие щёки и натуженное выражение лица. Маленькие поросячьи глазки изучали голое тело Чимина, он облизнулся, а потом попытался поцеловать его. Чимин не знал, что случилось и почему это произошло, но именно в тот момент силы наконец-то нашли и его, и тогда он со всей этой силой вмазал соседу коленом между ног. Тот болезненно простонал, накрыл пах ладонями, а потом попытался задавить своим весом Чимина, но силы всё ещё были при нём, и он укусил его за шею, так сильно укусил, что парень, взвыв от боли, отпрыгнул от него, оценил обстановку, увидел всплывшее пятно крови на бинтах и, накрыв укус ладонью, попятился. Через несколько секунд его уже не было в комнате.       Отдышавшись и прийдя в себя, Чимин натянул на себя нижнее бельё со штанами, поднялся на дрожащих ногах, дошёл до двери и, выглянув наружу, закрыл. Ноги совсем отказывались его держать, но тепло поддерживало в нём жизнь. Ему стало ещё хуже. Этот мерзкий урод всегда подстерегал его и в любой момент был готов накинуться на него. В нём не было ничего человечного, он видел состояние Чимина, но даже не попытался отговорить его или предложить ему помощь. Господи, и как можно было выживать в таком мире, где всем на тебя наплевать? Как же это могло происходить? Чимин ничего больше не понимал. Он даже не чувствовал, как слёзы текли из его глаз. Они просто шли сами по себе. Он подобрал с пола футболку, натянул её, оглянулся, увидел телефон и подумал, не стоило ли ему позвонить Намджуну, чтобы извиниться и напроситься к нему домой. Без Намджуна вся жизнь его разрушалась. Без Намджуна ему не нужно было это живительное тепло. Первородное тепло, которое отогревало его сердце.

♫ Молитва «Господи, помилуй. Господи, прости», мужской хор ♫

      Чимин был рождён, чтобы делиться этим теплом с Намджуном, чтобы отдавать себя ему полностью, чтобы заниматься с ним сексом и в постели полностью повиноваться ему. Чтобы Намджун вытягивал из него всё тепло и всю энергию. В этом был смысл Чимина. И когда он понял, то попытался позвонить ему, но телефон был отключён за неуплату счетов – Чимину уже приходило очень много предупреждающих писем, но он их игнорировал. Мобильного телефона у него больше не было – он разбил его в тот день. Значит, у него больше не было средств для связи с миром, которым являлся Намджун. Переждать? Сейчас была ночь. Дом его выпустит? Дом его отпустит из своего лона? Дом откажется от сегодняшней трапезы?       Затем Чимин нашёл красный маркер и начал, как завороженный, исписывать стены случайными мыслями и воспоминаниями о Намджуне. На стене он писал так:       В такие моменты употребления я ухожу от реальности, в которой я и есть чёрное пятно. От реальности, в которой комнаты захламлены кровавыми матрасами, в которой рядом со мной живёт придурок, который не моется, дрочит на меня и насилует животных. Я ухожу от реальности, где я причиняю боль всем живым. Ухожу от реальности, в которой я убил человека в попытке спасти. Я ухожу от реальности, в которой мои друзья умирают от психопатов и передозировок. Я ухожу от реальности, в которой не перестают идти грязные дожди. От людей, в которых пропало всё людское, ведь они готовы украсть мои последние деньги из рюкзака. От матери, которая никогда не любила меня, и от отца, который хотел задушить меня в пять лет подушкой. Господи, помилуй, господи прости. Помоги мне, Боже, крест свой донести. Ты прошёл с любовью свой тернистый путь. Ты нёс крест безмолвно, надрывая грудь. И, за нас распятый, много ты терпел. За людей молился, за врагов скорбел. Я же слаб душою, телом так же слаб. И страстей греховных я преступный раб. Я – великий грешник на земном пути. Я ропщу, я плачусь… Господи, прости. Помоги мне, Боже, дай мне крепость сил, чтоб свои я страсти в сердце погасил. Помоги мне, Боже, щедрою рукой, ниспошли терпенье, радость и покой. Грешник я великий на земном пути. Господи, помилуй. Господи, прости!       Я намеренно загоняю себя в угол, чтобы не было путей для отступления.       Я грязь. Я липкость на отхода́х.       Я кровь на руках.       Я на грани.       Мне страш...       И маркер перестал писать.       В момент написания он озвучивал всё это самым безмятежным, сладким и расслабленным голосом, потому что он был наполнен теплом, которое обязан был жертвовать Намджуну.       И тогда он поставил себе во вторую вену ещё не затупленной иглой весь остальной вес.       Это должно было произойти.       И это произошло на его кровати.       Не в лифте.       Не за гаражами.       Не на улице перед бродячими собаками.       Слава богу.       Прости.       Господи, помилуй.       Господи, прости.       Это был вторник.       Или это был понедельник?       Или это был какой-то несуществующий день недели?       Или это вообще был несуществующий месяц?       Что же это было?

♫ bryan deister - liquid smooth ♫

      Что же это было, когда Намджун нашёл Чимина бездыханным на кровати?       Что же это было, когда понял, что не мог прощупать пульс Чимина?       Его ласточки. Его мальчика. Его солнечного зайчика.       Его тело было ледяным.       Так что же это было когда Намджун понял, что больше не выживет?       Когда Намджун       Когда Намджун увидел Чимина, который лежал мёртвым в своей постели.       Кровь бурлила в его венах, распаляя сердце.       Картина перед глазами застелилась туманом. Намджун издал болезненный и резкий стон, когда смотрел на беззаботное выражение лица Чимина.       Картина его лица дрожала перед глазами. Тело тихо раскачивалось из стороны в сторону.       Сердце начинало усиленно биться в грудной клетке. Оно старалось удержать приливы мучительной боли. Пятна начинали гореть по всему телу, они разгорались, как факелы, один за другим и приваривали кости к мясу. Солнце потухло и упало за горизонт. Намджун учащённо дышал. Едва нашёл силы сделать один шаг и, издав тяжёлый стон, упасть на кровать, впервые в жизни он не мог совершить ни одного движения, боль сковывала его, бетонировала каждую конечность. Пятна поднимали общую температуру тела, Намджуну стало душно, но он не мог расстегнуть рубашку или вдохнуть полной грудью. Мышцы превратились в камень. Дым валил из-под одежды. Скрюченные пальцы дрожали, и эту дрожь Намджун не мог унять. Он видел, как с рук осыпался пепел на постельное бельё.       Новый вдох вызывал новый приступ боли, судороги прошлись по его лицу. Он слегка повернул голову, потому что всё понимал, потому что он сделал свой выбор. Слава богу, что опасения Чимина были оправданы. Намджун видел перед собой лицо Чимина, его голова лежала на подушках, глаза были закрыты, но перед смертью он разглядывал потолок. Расслабленная поза с разбросанными в стороны руками. Рыжие волосы, наполненные светом. Его потухшее тепло. Намджун понимал, что видел профиль его лица в последний раз. Он всё чувствовал, он всё знал. Он чувствовал, как чёрная лава распространялась по всей груди, по единственному участку кожи, которое ещё не было затронуто болью. Он знал, что это его конец. Он это прекрасно чувствовал и прекрасно понимал, почему люди умирали от пятен. Без Чимина ничто не имело смысла. Его рыжие волосы, отогревающие его светом. Его широкая улыбка, наполненная теплом. Его объятия, искрящиеся, как солнце. Его смех, звенящий в трубке. Ему было больно даже думать о том, почему он потерял Чимина, почему не успел и почему же всё так сложилось. Всё равно ни в чём не было смысла. Больше ни в чём. Только воспоминания о его улыбке как-то притупляли боль. Боль была нестерпимой. От этой боли он онемел. Она будто ломала его скелет, это были открытые переломы с выныривыющими наружу, как дельфины из-под воды, белоснежными костями, он задыхался от боли, он почти что терял из-за неё сознание, но старался держаться, потому что хотел видеть Чимина как можно дольше.       Его побелевшее лицо, его бледные губы, его выражение, застывшее в вечности, его родинки на лбу, его рыжие разбросанные по подушке волосы. Его дурманящая красота. Его божественность. Его заштопанные и перевязанные бинтами руки с кровавыми вишнями. Его борьба.       Застрявший шприц в вене. Струя крови.       Намджун старался запомнить это всё так, будто надеялся вспоминать его ещё долго-долго, сидя перед камином или глядя в автобусное окно. Будто надеялся, что они встретятся в новой жизни. Он бы… пожалуйста. Если существовала новая жизнь, пожалуйста, боже, ты можешь сделать так, чтобы они в ней были вместе? Чтобы они в ней были связаны. Чтобы в ней они обязательно были счастливы. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Намджун вдруг вспомнил отрывок из мая. Самый счастливый в его жизни май. Он вспомнил, как к нему подсел Чимин, а потом вспомнил, как до этого мельком увидел его в толпе, это рыжее пятно.       — Тебе уже лучше?       — Да. Лучше. Спасибо. Ты здесь один?       — Я с Фантой.       — С фантой?       — Хочешь, я подарю её тебе?       Воспоминания шумели в его голове. Хохот, разговоры перед сном, его страсть на лице в постели, его солнечные объятия, его мягкие прикосновения, его подбадривающие фразы, его пикачу на телефоне, его любовь к напульсникам. Чимин дарил ему тепло любви. Тепло растворилось на матрасе.       Как же он мог       как он мог потерять его       Пожалуйста. Пожалуйста.       но ради чего они тогда сражались?       в этом не было смысла       никакого смысла       почему       почему же он не пытался спасти себя так как надо       почему же он не выбрал быть счастливым       нет Намджун не думай об этом       слёзы застилали его глаза он всхлипнул снова застонал от боли как же это было больно господи мамочка пожалуйста мне ещё никогда не было так больно когда это всё прекратится я не хочу я не могу это вытерпеть пожалуйста убей меня мамочка убей меня боже боже господи я не могу так насколько неправ был ВОЗ со своими грёбаными заявлениями и низким процентом? был ли я слишком позитивным? боже боже боже чимин чимин пожалуйста не оставляй меня одного в эти мгновения сожми мою ладонь поцелуй меня вот так, вот так, зайчик, всё хорошо, тш-ш-ш-ш-ш, я рядом.       Его пальцы дотянулись до рубашки, оттянули вниз воротники. Это конец.       Это был конец.       Это был конец его всего.       На груди не осталось чистого места. Кожа полностью почернела. И последний миллиметр кожи был перекрыт.       Самая сильная вспышка боли, которая означала конец Намджуна и подчеркнула смерть Чимина. Он добровольно выбирает умереть. Он понял, что у него есть выбор. И он действительно понял людей, которые умирали от пятен: они не выбирали жизнь, они понимали, что не могли с ней смириться, и выбирали смерть.       — Куда ты, туда и я.       Боль наконец-то покинула его тело, когда Намджун выпустил последний выдох, и пятна начали остывать. Тело обмякло, оно нашло покой. В такой позе, будто Намджун немного устал и прилёг отдохнуть, чтобы полюбоваться спящим Чимином. Издалека можно было подумать, что так оно и было. Но поближе можно было разглядеть изогнутые пальцы, сжавшиеся на груди от последнего импульса боли, разорвавшего сердце.

И кстати, мы, наверное, вместе умрём

      Когда их нашли, на шее Намджуна висел армейский жетон. И все сначала решили, что он Пак Чимин. И это было абсурдом. Его звали Ким Намджун. И он никогда не служил в армии.       Все ужаснулись, когда увидели почерневшее с ног до шеи тело. Они впервые встретились с таким явлением. Газеты были напичканы их фотографиями. Заголовки резали сознание. Им открыли глаза, что смерть от пятен существовала. Экспертиза показала, что смерть Чимина наступила от передозировки героином. Смерть Намджуна они не могли определить. Они не знали, что спровоцировало наступление его смерти. Это было необъяснимо. И они назвали это синдромом чёрных пятен.       Намджун хотел утонуть в вечности любви к Чимину. Он хотел запомнить его рыжие волосы. Хотел прикоснуться к ним в последний раз, но не смог.

Нас закопают за подъездами пятиэтажек

      Его рыжие волосы, которые он любил накручивать на палец, пока засыпал. Их неосуществившаяся поездка на горнолыжный курорт. Их разговоры под одеялом.

Откроют рядом круглосуточный цветочный даже

      Возможно, их жизнь могла бы сложиться иначе.       А как? а что а что надо было делать       нет       О чём думал Чимин за несколько секунд до наступления своей смерти? Он думал о Намджуне, который слишком сильно любил его, чтобы не замечать вреда, который приносил ему Чимин. А ещё Чимин говорил, что жизнь – это игра, в которой он всегда проигрывал. Церемониал его душевных мук подошёл к концу. Петли распутались.       Чимин был бы рад узнать, что Намджун провёл свои последние минуты жизни рядом с ним?       может быть       Но он был бы рад узнать, что теперь Намджун больше не будет страдать в этом мире. Он был не против умереть в своей постели. Он был не против в последний раз полежать в одной кровати с Намджуном. Он не хотел забирать Намджуна с собой, но так сильно он его любил, что предпочёл уйти из его и своей жизни навсегда, боясь принести своим существованием хотя бы ещё одну каплю боли. Он не думал, что всё так случится. Но он боялся. Боялся до жути. Господи, помилуй.

Я не был никогда счастливым, это знаешь

      Это было несправедливо.       Чимин стал олицетворением несправедливости и окончательно во всём разочаровался.

И если уйдёшь – я пойду вместе с тобой.

И если умрёшь – я умру с тобой.

      В этом не было смысла. Он любил Намджуна. И последние минуты своей жизни он провёл в слезах и размышлениях о Намджуне, о том, какую боль принёс ему. Проклятый май. И они оба не видели смысла в жизни друг без друга. И вправду:       — Куда ты, туда и я.

— Куда ты, туда и я.

Конец.

4 ноября, 1999г.