Чёрные пятна

      Я употребляю, потому что это весело.       Правду?       Я употребляю, потому что это помогает мне выживать.       Более правдиво?       Я употребляю, потому что я в зависимости.       Ещё правдивее?       Я употребляю, потому что пытаюсь спастись от реальности, в которой у меня ничего и никого нет. И вещества – это единственное, в чём я нашёл себя, когда жизнь казалась дерьмом.       Правда.       Трезвый Чимин всегда задавался вопросом, закончится ли это всё когда-нибудь? О конце своей жизни он знал, потому что вещие сны были правдоподобными, а предвидения, как у Оракула, во всех красках показывали ему последние мгновения смерти, он их видел, когда был под чем-то. Так закончится ли когда-нибудь его рабство в системе «контролируемого» употребления? Это контролируемое употребление было как воображаемый друг или Иисус – во всё это тоже стоило перестать верить ещё в детстве.       В самом начале Чимину казалось, что употребление приносило ему больше хорошего, чем плохого, потому что реальность перекрывали цветные акварельные карандаши, но после встречи с Намджуном он понял, что всё это время напрасно губил себя. Теперь он должен был выжить во имя Намджуна, которого любил всем своим сердцем.       И под каждым треморным и истеричным желанием «я хочу вмазаться» всегда подразумевалась неозвученная истина: «Я испытываю страх, скуку, апатию и ужас от жизни и её плодов. Я просто хочу ощущать заинтересованность хоть в каком-нибудь занятии». Его ничто не интересовало, ничто не вдохновляло его и не мотивировало. Наверное, можно было бы сказать, что он жил не от зарплаты до зарплаты, а от дозы к дозе. Зарплаты ему вполне хватало на жизнь, а вот вещества никогда не хватало. Он был очень жадным, потому что не мог выносить эту жизнь, если бы не наркотики, то Чимин, возможно, умер бы гораздо раньше. Была ли в этом ирония? Чимин улыбнулся.       Он всегда занимался самообманом в этом плане. Он уже давно стал рабом системы, глупо было это отрицать. Чимин и не отрицал, он успел привыкнуть и смириться. Когда же он это осознал? Когда стал врать друзьям, когда перестал понимать свои расходы и количество долгов, когда на его звонки перестали отвечать, когда он поймал себя в ломбарде. Сцена в ломбарде заставила его одуматься и остудить пыл своей зависимости. Чимин давно признал, что он зависим, ещё в подростковом возрасте, не было смысла утверждать обратное. Все всё прекрасно понимали и, вероятнее всего, желали Чимину смерти, потому что он был причиной, по которой загибался город и кашлял гноем. Он не перестал употреблять, но осознал, что без контроля умрёт самой страшной смертью – в лифте. Они будут с омерзением на лице взирать на него сверху вниз. В них не останется ничего человеческого. Его сожгут или похоронят в канализации, а затем Чимин растворится в почве на свалке.       Когда Чимин попытался слезть с системы, его растерзало новое откровение: он больше не мог нормально функционировать без веществ. Они были ему необходимы, потому что составляли часть его скелета. Иногда без веществ он просто не мог даже элементарно встать с кровати, не мог пойти в туалет, на работу, в магазин за продуктами или в аптеку. Рабочие смены превращались в кошмар, весь мир скручивался, схлопывался и разрывался, как пиньята, вместо сладостей и конфетти вылетали ошмётки истерики и крови. Крови всегда было много. Тогда Чимин стал употреблять не только по выходным или праздникам: он употреблял каждую ночь, а потом и каждое утро, чтобы просто поднять своё тело с матраса. Иногда его марафоны длились слишком долго, и тогда он заработал себе какое-то подобие психоза, у него даже без веществ случались галлюцинации или паранойя. Это было очень страшно, потому что в такие моменты он не мог отличить реальность от галлюцинаций, и ещё страшнее было от того, что он эти переходы совсем не контролировал. Если после употребления он знал, какой эффект ему ожидать, то в трезвые моменты всё было сложнее, поэтому контактировать с людьми приходилось меньше, чтобы не создавать им проблемы. От Чимина начали отваливаться всё больше и больше друзей. Он до сих пор не знал, как он смог выжить в тот период, как его организм смог столько выдержать, сколько они ещё продержатся? И от этих копошащихся мыслей Чимин тоже употреблял, но уже не для того, чтобы функционировать, а для того, чтобы как-то успокоить себя и привести в порядок.       Что же ещё заставило Чимина немного взять себя в руки? Когда он понял, что перестал следить за своим местом, в котором выживал. Это совсем не было на него похоже. Куда же было дальше? Он начнёт убивать людей? Чимин всегда был человеком, который чтил порядок и чистоту, а теперь у него в приоритете были вещества, а не уборка и уход за собой. Ему нужна была отменная вмазка. Он мог на длительное время перестать мыться, бриться, выносить мусор, есть, стирать одежду и менять постельное бельё. Чимин совершал множество дурных и необдуманных поступков, которые создавали только всё больше новых проблем, от которых не было отбоя. Чимин безумно устал от этих проблем, а потом пытался покончить с собой, затянув ремень на шее и привязав его к ручке двери. У него, конечно, ничего не вышло. Был ли он этому рад? Он хотел разрыдаться. Ненависть охватила его тело и разум полностью, она растекалась бетоном по его венам и заполняла лёгкие. Так невозможно было жить. Чимин знал, что значительно сократил свою жизнь, и это означало лишь то, что ему придётся мучиться до конца своих дней и позабыть о любом намёке на счастье и крепкое здоровье. Да, он это заслужил, заслужил быть несчастным – он привык. Хороший мальчик ко всему привыкал – так учила материнская рука, которая оглаживала его голову после отменной порки. Рука проповедовала ему много вещей, но эта была самой запоминающейся.       Постепенно Чимин начал терять одного друга за другим – тех друзей из прошлой жизни, о которой он часто любил вспоминать. Те друзья отваливались постепенно, один за другим, потому что они больше не могли терпеть его частые пропажи, его оправдания, его долги, его проблемы с полицией, его безумное поведение, когда они наконец-то встречались и выпивали, его агрессивность, его сотовую недоступность. Либо ему было стыдно отвечать на их звонки из-за своего состояния, либо он отсыпался после марафонов, либо он сдавал телефоны в ломбард. Он мог соглашаться на прогулку, а потом не приходить на встречу, потому что он не контролировал свою жизнь, его жизнь контролировали вещества. Он мог позвонить в три часа ночи и кричать в трубку, мог делиться своим параноидальным бредом, мог плакать и говорить о своём желании убиться.       — Я говорю тебе, они подслушивают меня через отверстия магнитофона! Вот поэтому я и говорю шёпотом. Я не могу это больше терпеть, если я утоплюсь в ванне, они не успеют меня откачать, потому что я забаррикадирую дверь изнутри. Как это я не пришёл сегодня? Мы договаривались? Нет, сестрёнка, мы договаривались встретиться в четверг, а сегодня только вторник. Кстати, у тебя будет в долг несколько тысяч?       Его друзья долгое время терпели перепады настроения Чимина: он мог сначала угрожать им, пытаться ударить их или беспричинно накричать на них, а потом выпрашивать прощения и говорить, что перенервничал из-за работы и зарплаты, которую ему не выплачивали уже вторую неделю подряд, и что он совсем не знал, как ему жить. И он всегда находил деньги на вещества даже в таких отчаянных ситуациях. Они узнавали правду, а потом покидали его жизнь, потому что такое было невозможно терпеть. Вживую переживать что-то подобное было более омерзительно и пугающе, чем слышать рассказы знакомых.       Чимин совершал множество ошибок, и одна из серьёзных ошибок – это когда он переходил с быстрых наркотиков на медленные, это было хуже всего. Вызубренный урок. Если он впадал в марафон на стимуляторах, то мог не спать целыми сутками, а потом отсыпаться неделю, не выходя на улицу. Он не хотел есть, не хотел спать, он заряжал себя мыслью, что делал это ради работы, тогда он мог выдержать четыре или пять подработок одновременно, мог выдержать ломающуюся от нагрузки спину и последствия бессонницы. Под метамфетамином ведь так и есть – хочется больше всего выполнять какую-то долгую и монотонную работу. Как раз что-то в духе работы на станке или на мойке. Он справлялся с этим на отлично.       Его марафоны иногда затягивались, как он это понимал? Когда от него начинало неприятно пахнуть, ведь он не мылся несколько дней подряд или это было всё потому, или когда его пот, выделяясь из организма, приобретал просто отвратительный запах, который пропитывал собой одежду и наволочку. Следить за окнами, телевизором и глазком в двери было гораздо важнее, чем обращать внимание на свой внешний вид. Когда вещества подходили к концу, а его сосед пропадал из комнаты на несколько дней, Чимин начинал поиски в своей комнате в самых неожиданных местах, даже если он понимал, что их не могло быть в лампочке светильника, всё равно продолжал искать. Потом его мучала высокая температура на несколько часов, потом он бился в истерике, потом брал себя в руки, потому что ему ответил знакомый дилер, который обещал угостить его за вкусный ценник, и потом он собирался на выход. На его звонки уже давно никто не отвечал, и тогда он брал деньги, отложенные на жильё, потому что оно тоже не было в приоритете. Жизнь в целом не была в приоритете, потому что он никогда не видел смысла ни в себе, ни в самой жизни. Ни один человек не смог ему доказать смысл жизни. Конечно, как доказывать существование какой-то вещи, если её изначально никогда не было?       — Намджун… Намджун… пожалуйста, не молчи… Джун, пожалуйста, насколько всё плохо? — беспокойно спрашивал Чимин. Сломанные на лице брови. Дрожащие кончики пальцев. Совсем ледяные.       И вот он здесь. Вместе с Намджуном, который задыхался от боли вспыхнувших чёрных пятен. Они немного дымились и были такими обжигающими, стоило к ним только притронуться. Из-под одежды поднимался дым, температура тела повышалась. Болеутоляющие должны были подействовать, но не сразу, и Чимин не представлял, какая доза нужна была Намджуну при таких патологиях. Намджун корчился и буквально загибался от душевной агонии, он не переставал ходить по комнате в надежде как-то ослабить боль, потому что ему никогда не помогало бездействие – ему помогали движение и прохладный воздух. Чимин открыл нараспашку окно, чтобы впустить прохладный воздух, там снова шёл дождь. Он всё шёл не переставая. Небо было зеленовато-серым, люди были во всём чёрном и с чёрными зонтами. Поглядев вниз, Чимин подумал, что это напомнило ему старый детский ужас: в одном чёрном-чёрном городе была чёрная-чёрная улица, на которой ходили чёрные-чёрные люди с чёрными-чёрными зонтами, с чёрными-чёрными мыслями и чёрными-чёрными сердцами. Он был в их строю, маршировал через лужи рядом с ними, потому что его чёрное-чёрное сердце приносило только боль и разочарование. Он был рождён, чтобы привыкать, страдать и делать чужие жизни хуже. Ему было тревожно наблюдать за Намджуном, у которого выгибались пальцы и который с шумом и стонами дышал. Зря он попытался вернуться в его жизнь, это было ошибкой. Что же им делать? Чимин предполагал, что лично подберёт удачный момент для правды, но Намджун его опередил. Всё должно было быть иначе. Если вообще должно было быть.       — Намджун… как я могу помочь?       Намджун никак не отвечал: ни взглядом, ни словом, ни жестом, ни вздохом. Он ничего не слышал, ни одного вопроса Чимина, он и его самого видел очень размыто, обычное чёрное овальное пятно, тревожно двигающее в воздухе руками. Намджун не мог ответить. У него не было на это сил, все остатки своих сил он направил на то, чтобы выдержать приступ и не свалиться на пол без чувств. Намджун впервые с таким сталкивался, поэтому не знал, что ему делать. Он был таким беспомощным и пугал своим видом Чимина. Его бедный солнечный зайчик не должен был видеть такой картины. Чимин хлюпнул носом, он не мог перестать трогать свою шею, он боялся подходить к Намджуну и делать ему ещё хуже своим присутствием или своими касаниями. Но он ведь должен был хоть что-то сделать хорошее, должен!       Чимин такой эгоист. Сначала вырвал Намджуна с корнями из своей жизни, а потом, когда стало нестерпимо сложно, попытался посадить его в почву обратно, но всё закончилось оборванными листьями и поломанными кровоточащими ветками. Какая же он тварь. Какая же он паскуда. Как он только мог решить, что имел право звонить Намджуну и умолять его прийти? Он прилетел сквозь дожди без раздумий.       — Нам… Нам… Джун… пожалуйста!       Намджун схватился за спинку деревянного стула, когда вся боль, раздавшись белой вспышкой, сконцентрировалась в одной точке – на восьмом ребре, и его глаза в ужасе расширились. Это означало только одно. Сердце глухо билось в груди. Оно замедлилось. Он продержался в таком положении несколько минут, пока Чимин, не находя себе места, беспокойно трогал свою шею и кусал ногти, а потом Намджун потерял сознание от нестерпимой боли, которая разом распространилась по всему телу. Эта боль была атомным взрывом.       — НАМДЖУН! О БОЖЕ, НЕТ!       И всё потемнело.

* * *

      Намджун вышел из больницы уже поправленным. Врач, у которого он уже очень давно наблюдался, снова предупредил его, чтобы он оберегал себя от стрессов и шоковых ситуаций. Намджун не знал, как ему соблюдать эти рекомендации, потому что пока он человек, пока его окружали люди, он был беспомощен. Пока он жив, он всегда подвергал себя опасности. В какой-то момент Намджун и вправду не выдержит этой боли, на его теле почти что не осталось мест для новых пятен – именно такой был вердикт врача, который впервые в своей практике сталкивался с чем-то подобным. Это было одной из причин, по которой врач не отказывался принимать его, интерес всегда одерживал победу над осторожностью. Намджун хотел жить, но и не боялся умереть, наверное, в этом мог бы быть смысл. В тот момент, когда боль от пятен захватила всё его тело, Намджун пожелал умереть. Наверное, он не умер потому, что в этот момент с неба не упала звезда.       Намджун переживал, что Чимин однажды станет причиной появления пятна, но он думал, что этой причиной станет расставание или, что ещё хуже, его смерть, но к такому он совершенно не был готов.       Новое пятно на рёбрах, посвящённое Чимину. Вечное напоминание.       Чимин встретил его возле больницы. Он стоял с чёрным зонтом в руках, в чёрном плаще, чёрных классических брюках, белых кедах и чёрной водолазке с воротником. Он молча подошёл к нему, закрыл зонт, стряхнув капли, сухо поприветствовал, а потом не выдержал и обнял его, уткнувшись лицом в грудь. Намджун ни за что не станет отвергать его, потому что он верил, что зависимость – это болезнь, и он должен попытаться сделать всё, чтобы помочь Чимину с этим. Если Чимин и вправду готов, то они должны попытаться сделать это вместе. Обо всём этом думал Намджун, лёжа в больнице. У него было достаточно времени.       — Намджун, пожалуйста, прости меня...       — Тебе не за что извиняться, зайчик, — Намджун говорил искренне. Он любил Чимина слишком сильно, чтобы обвинять его в чём-то подобном.       — Я не должен был появляться в твоей жизни. Прости, Намджун, прости, пожалуйста… Ради бога прости, Намджун. Не должен…       Они стояли под крышей над лестницей больницы.       — Должен был, Чимин, должен. Ты подарил моей жизни очень большой смысл. Без тебя я не выжил бы. Честно. Клянусь. Не протянул бы без тебя. Единственное, что ты не должен был делать, – скрывать это от меня. Ты всё расскажешь мне?       — Конечно.       Намджун накрыл его щёки ладонями, притянул к себе, поцеловал, а потом сплёл с ним пальцы на руках и потянул за собой. Они шли под зонтом, небо было бурым, и это было непривычно. Время от времени Намджун косился на Чимина, а тот шёл, поникший, смотрел под ноги и украдкой стирал слёзы под глазами. Его губы и подбородок подрагивали, а пальцы были ледяными. Тепло тела испарилось. Намджун пытался отвлечь его незамысловатыми вопросами, интересовался, чем Чимин занимался эти дни, сколько спал и как у него дела на работе, а тот не отвечал, только мычал и отворачивался. Пальцы крепче сжались. Он о чём-то мечтал.       Чимин не выдержал. Он остановился. Развернулся к Намджуну спиной. Накрыл лицо ладонью. Дрожащий выдох вперемешку со слезами. Чимин пытался совладать с собой. Мерзость. Канализационная крыса. Тварь. Урод. Безнравственная скотина. Сломать один палец за другим. Выбить коленные чашечки. Подвесить на крюки за кожу на спине. Прижечь вывернутое наружу мясо. Залить раскалённый метал в вычерпанные глазницы. Пустить кислоту внутривенно. Перерезать горло.       Намджун не слышал этих мыслей, но всё чувствовал. Подошёл со спины. Обнял. Наполнился его переживаниями. И к пятнам прилипла одежда.       Они отправились к Намджуну домой. Перед его приездом Чимин навёл у него порядок: вынес мусор, вытер пыль, помыл посуду, постирал одежду, развесил её по вешалкам, расставил книги и DVD-диски по местам. И всё он это сделал не без помощи мефедрона. Будь он проклят, но это чертовски сильно заряжало. Чимин справился с уборкой достаточно быстро, и Намджун поблагодарил его.       — Намджун, я что-то не мог найти твою золотую рыбку. Только аквариум пустой нашёл, где она? — внезапно вспомнив, спросил Чимин.       — Нету. — Последовал лёгкий ответ.       — Нету?       Чимин знал ответ: это произошло из-за расставания. Из-за бурных переживаний. Так всегда происходило. Намджун говорил, что он позволил себе завести домашнюю рыбку только после встречи с Чимином, до него он ни за что не решился бы на что-то подобное. Такое происходило всегда, и опыт с кошкой Намджуну обошёлся дорого.       — Извини, Намджун… пожалуйста, извини…       — Это моя ошибка, Минни, я просто не должен был… рыбки это всегда сложно, вот я что понял. Я не умею за ними ухаживать, с ней что-то случилось, наверное, корм неправильный, — пытался оправдать Намджун смерть Фанты. — Она буквально через час пузом кверху всплыла. Ты здесь ни при чём.       Они вместе приготовили ужин и в это время не обсуждали самую главную ошибку Чимина –исключая его ошибку рождения, – они обсуждали то, как Намджун провёл эти дни в больнице. Он говорил, что давно уже не ел подобной еды (сказал, что больничная еда – она особенная) и что он хорошенько отдохнул там – почти как в санатории. Чимин не переставал коситься на его футболку и не задавал самый главный вопрос, потому что боялся на него ответа. Он знал все пятна Намджуна наизусть и боялся найти новое неизученное. Намджун поймал его обеспокоенный взгляд, тяжко вздохнул и сказал, что всё нормально.       Как ты можешь говорить, что всё нормально? Чёртов придурок! Почему ты просто не побьёшь меня, не обольёшь кислотой и не сдашь в полицию?       Намджун снова повторил:       — Всё нормально, Минни, — мягкий стук ножа по доске.       — Оно и вправду появилось? — едва сдержав слёзы, спросил Чимин трясущимся голосом. Этот вопрос стоило рано или поздно задать. Он не видел доску и нож, которым кромсал зелёный лук.       Молчание Намджуна и лёгкая улыбка с ямочками выбили из Чимина новую ноту. Он всхлипнул, отчаянно простонал в потолок, а потом зарыдал, накрыв глаза ладонями с зажатым ножом. Улыбка медленно померкла. Руки Намджуна остановились, его сердце разрывалось. Чимин присел на корточки и сжался, плача в колени. На плите закипала вода, Намджун сидел рядом с Чимином, гладил его по спине и успокаивал, повторял, что всё нормально, и это только сильнее добивало. Почему он не ненавидел человека, который принёс в его жизнь новые страдания? Почему он говорил, что Чимин совершенно не был виновен в смерти Фанты? Почему он не осуждал его за зависимость? Хотя бы что-нибудь в качестве наказания. Пожалуйста.       Говорили, что от пятен люди умирали, и таких, как Намджун, во всём мире были единицы. Они были разбросаны по всему свету и по всем векам. Никто не мог точно доказать, наступала ли их смерть от влияния большого количества пятен на организм, потому что было мало информации и мало людей, согласившихся на обследование. Люди опасались общаться с такими, как Намджун, потому что понимали, что он мог в любой момент заполучить новое пятно и в какой-то момент умереть, тогда это последнее пятно стало бы посмертной медалью. Никто не хотел становиться причиной. И такие люди не выбирались в массы, они запирались в чуланах, чтобы спастись от переживаний, которые могли бы спровоцировать появление пятен. Главное отличие Намджуна от остальных заключалось в том, что он и вправду любил жизнь во всех её оттенках. Воспринимал её как божий дар, а не наказание за страдания Иисуса. Возможно, он частично даже любил и этот город хотя бы за то, что он позволил Чимину появиться на свет и что он столкнул их на ярмарке. Жизнь свела их не просто так, они должны были вместе пройти все испытания и стать сильнее. Они обязаны выжить, потому что в этом был смысл.       Намджун не боялся выходить, он, наоборот, старался бывать на улице как можно чаще и надевал закрытую одежду, потому что не верил во всё это и хотел найти своего человека. Разве не заслужил? Он слишком сильно ценил Чимина, который первым заметил его и не отвернулся, когда узнал правду. Чимин полюбил его только сильнее после их откровения на кровати. Да, Намджун и вправду не верил в эти домыслы, и он напоминал себе человека, неожиданно вскрывшего свою последнюю стадию рака. Ведь он всё это время думал, что у него просто недомогание. Он не верил, что умрёт, хоть люди и говорили обратное. Намджун был обязан Чимину, и он ни за что не отвернётся от него. Чимин спас его.       Позже Чимин успокоился, когда Намджун пошутил по поводу его ножа в руке, рассмеялся сквозь слёзы, назвал его дураком, пихнул в плечо и предложил продолжить готовку. Сегодня у них была карбонара с морепродуктами. Они перенесли телевизор на кухню, поставили его на подоконник, включили мультфильм «Чип и Дейл» на кассете и съели всё, что приготовили. Сейчас Чимин ел много, потому что на нём сказывался марафон, и Намджун не подозревал об этом. Они досмотрели все серии с кассеты, раскрыли окна, когда закончился дождь, помыли посуду, по очереди приняли душ, а потом упали в кровать. Чимин, вышедший из ванной комнаты последним, остывал от горячей воды, постельное бельё под ним было влажным и тёплым, Намджун отключил весь свет в доме и оставил прикроватный светильник, снял с себя футболку, взбил подушку, уронил на неё голову и попросил Чимина рассказать всё. И у него не было пути для отступления.       Чимин рассказал ту часть детства, которую скрыл от Намджуна, рассказал о проблемах с отцом, который отказывался водить его к психологу и заставлял посещать вместе с ним церковь, рассказал о своей тираничной матери, рассказал об их методах воспитания. Потом Чимин рассказал о своей депрессии (и он не понимал, закончилась она или нет, он даже не помнил, в каком возрасте она началась), рассказал о том, когда впервые стал употреблять и почему, рассказал, что на веществах сидел уже очень давно и признался, что употреблял, когда Намджун лежал в больнице. Он не собирался больше от него что-то утаивать. Они должны начать новую жизнь с правды. Всё это время Чимин пытался краем глаза рассмотреть торс парня, он не хотел в открытую смотреть, ведь тогда Намджун всё поймёт. Но Чимин хотел знать, в каком именно месте появилось пятно и сколько пространства оно заняло.       — Чимин, мне нужно точно знать, хочешь ли ты сам завязать со всем этим? — Намджун строго посмотрел на парня, тот водил пальцами по одеялу и время от времени сжимал его.       — Да, Джу, когда мы ненадолго разошлись с тобой, я принял попытку покончить со всем этим.       — Почему не получилось?       — Это выше моих сил. Один я это не сделаю, мне нужна поддержка.       — А специалист?       — Я боюсь их...       — Мы найдём самого лучшего.       — Я боюсь рехабов, я боюсь того, что в них происходит, — Чимин перешёл на шёпот. Он отвык от присутствия Намджуна, и близость с ним кружила ему голову. Он был таким красивым с этими длинными чёрными волосами, падающими на глаза.       — Мы обязательно справимся.       — Спасибо, Джу.       Потом Чимин не выдержал, он прижался к Намджуну с поцелуем, шумно дыша и скуля. Он напрашивался на ласку от него, а Намджун никогда ему в этом не отказывал. Он и сам безумно соскучился по Чимину, по его телу, по его голосу, по общению с ним, просто по его даже тихому присутствию. Чимин опустил ладонь на грудь Намджуна, поверх чёрных пятен, поверх его единственного чистого пространства над сердцем. Его крошечная ладонь снова наполнилась теплом и принялась отогревать Намджуна. И когда он раздел Чимина, то постарался проигнорировать воспоминания из ванной, когда увидел те следы от уколов и колодец. Он и вправду раньше не так замечал всё это, их было очень мало, и Чимин говорил, что его покусали комары или что у него началась сыпь из-за едкой химии на работе. Как же он мог так легко верить в это? Потому что всецело доверял ему, потому что не было ни одного другого намёка. Чимин лежал полностью голый перед ним, взволнованно отзывался на его поцелуи по телу, выгибался, сжимал под собой подушку и матрас. Губы Намджуна заставляли температуру тела подниматься как будто бы до ста градусов, в их сердцах вспыхивали снопы искр, как под колёсами резко затормозившего поезда. Чимин выгибался и грудью тянулся к Намджуну, стонал от его горячих губ на сосках, закатывал глаза от рук, сжавших талию, почти что терял сознание от их обжигающей близости.       Безумно не хватало. Вещества иногда спасали Чимина, когда ему было жутко плохо, и раскрашивали его жизнь, но секс с Намджуном был лучше, это были натуральные эмоции и естественное тепло.       Намджун, чуть отстранившись, посмотрел на парня под собой, оглядел его с ног до головы, и улыбнулся с ямочками, и тот так трогательно смущался, прикрывшись между ног ладонями. Его член крепко стоял, и Чимин не мог полностью спрятать его. Его рыжие волосы, растекаясь по подушке, словно переливались лавой. Его бледная кожа вызывала восторг. Намджун снова упал к нему с поцелуями, покрывая ими грудь. Он мял губами его соски, кружил по ним смоченными слюной пальцами, вгрызался в шею, а потом снова смазывал его кожу на боках губами. Намджуну нравилось, как Чимин отзывался на его предварительные ласки, его реакция буквально была как выстрел в сердце. Он был невероятно ранимым, нежным, чувствительным. Намджун безумно любил его и не мог поверить, что он мог употреблять всё это время. Всему виной были социальные рекламы о вреде наркотиков и фильмы, пропагандирующие их вред, они всегда утрировали. А наркозависимый всё это время мог прятаться у тебя под боком, им этот преувеличенный образ был только на руку.       — Чимин.       — М? — Чимин, кажется, не был готов к тому, чтобы воспринимать слова парня, он настроил свою волну на его поцелуи возле члена. Он буквально дрожал от ощущения губ, хотел почувствовать их на своей головке и попытался провести ею по пухлым приоткрытым губам. Они манили. Затуманенный разум, блеск возбуждения на поверхности глаз, Чимин, как завороженный, смотрел на Намджуна, расположившегося у него между ног.       —А когда мы занимались с тобой сексом, ты был... под кайфом?       Соврать или признаться?       — Извини, Джу.       — А ты кончал... из-за меня? Или наркотиков?       Чимин рассмеялся, накрыв лицо второй подушкой.       — Джу, я не в состоянии обкончаться из-за дури! Это всё ты, только ты. Только ты можешь довести меня до оргазма. Никто другой.       Кроме его подруги, которую он нашёл мёртвой у себя дома. И он мигом запретил себе вспоминать о ней и о том, что он не знал, что происходило дальше, когда он вызвал полицию. Намджун пришёл ему на помощь, когда начал облизывать его головку своим упругим языком. Чимин беззвучно открыл рот, закатив глаза, веки задрожали, его объёмные губы блестели от слюны, затем он протяжно простонал, когда Намджун начал брать длину, и толкнулся ему в рот, подкинув себе под бёдра подушку. Рот Намджуна он любил особенной любовью, Намджун был тем парнем, который не стеснялся делать минет, как некоторые бывшие партнёры Чимина. Он говорил, что любил доставлять удовольствие кому-то, потому что сам наслаждался в процессе. Они идеально друг друга понимали.       Параллельно тому, как Намджун делал минет, он попросил Чимина достать смазку, потом смазал свои пальцы и начал постепенно растягивать его. Чимина надолго не хватало, если это дело касалось Намджуна, потому что он был готов кончить буквально в тот момент, когда тот раздевал его, и так было всегда. Он был ужасно сексуальным в тот момент, когда принимался избавлять его от одежды. Сначала Намджун укладывал ладонь на бедро, затем поднимался выше и растирал кожу под тканью, потом он постепенно приближался пальцами к паху, слегка сжимал мягкие член и яйца, заставлял эрекцию появиться, улыбался, а потом снимал со сконфуженного Чимина, который вёлся на его волшебство, футболку. Он так делал часто и чередовал с другими методами, но этот был самым запоминающимся, потому что в такие моменты Чимин терял контроль над своим телом, заливался румянцем и быстро возбуждался.       Когда терпеть стало невмоготу, Намджун оторвался от члена Чимина, вязкая слюна протянулась от головки к губам, и когда Намджун поднял взгляд, что-то в душе Чимина обрушилось и прогремело, как упавший с неба метеорит. Намджун смотрел на парня с замершим сердцем, у того были спутанные волосы (потому что Чимин теребил их и сдерживался от того, чтобы не схватить их и не начать вколачиваться ему в рот), покрасневшие щёки и взгляд с поволокой. Он был властным в такие мгновения, потому что Чимин сразу же подчинялся и беспрекословно раздвигал ноги, он готов был в любую секунду принять в себя Намджуна, пылал этим желанием, будто бы это становилось его новым смыслом жизни – принимать в себя член Намджуна.       Он быстро вошёл в него, и они одновременно простонали, у Намджуна были хриплые стоны, которых он не стеснялся – тоже в отличие от других партнёров Чимина. Намджун убрал мешающую подушку, не переставая двигаться в парне, затем перевернул его на живот, сжав тазобедренные косточки, схватил за волосы на затылке и снова ворвался в него. Он любил брать Чимина сзади, он так красиво стоял на четвереньках перед ним, у него вытягивалась талия и расширялись плечи, но в противовес этому он видел чёрные пятна, покрывавшие лопатки. Чимин никогда не стеснялся их, но и без надобности не показывал – только близким и друзьям. Пятна расплывались по его спине хаотично. Они напоминали акварельные капли, упавшие с кисти на ватман, и они, наверное, даже шли ему, если не задумываться над их причинами. Было едва слышно, как тихо звенел армейский жетон, раскачиваясь под ритм Намджуна.       И всё же Намджун любил брать Чимина сзади. Он вколачивался в парня, упав на него и поджав под собой, он оттягивал его волосы, открывая доступ к шее, кусал её и сжимал на ней челюсти, потому что был не в состоянии целовать, было тяжело это делать, пока он имел его на высоких скоростях. Чимин задыхался под ним, под его тяжёлым весом, из-за обездвиженности. Намджуну нужно только подчиняться в такие моменты, это была самая лучшая позиция. Чимину было сложно даже повернуть шею, потому что Намджун либо до боли оттягивал его волосы назад, либо с силой сжимал зубами его открытую кожу, и тогда каждое движение приносило боль.       — Ох, Джу... ты так... — задыхаясь, между вдохами говорил Чимин, — ты так... хорошо... так хорошо... ты так трахаешься...       Чимин, как и предупреждал, любил произносить что-то подобное во время секса. Хоть вещества и раскрепостили его, но он всё равно смущался пошлых и откровенных вещей, но во время секса с Намджуном это становилось обыденной вещью. Он почувствовал, как Намджун кончил в него, потому что тот замер, горячо выдохнул, вжавшись глубоко в него, и со всей силой укусил в плечо – всегда так поступал, когда получал оргазм в собачьей позе. И Намджун в свою очередь чувствовал, что Чимин ещё не кончил, он перевернул его лицом к себе, зачесал свою влажную чёлку назад, ухмыльнулся, а потом сказал ему, чтобы он довёл себя.       — Это... но ты?.. — растерянно переспросил Чимин, потому что не хотел сегодня кончать от своих рук. Ему их хватало у себя на квартире.       — Видел бы ты своё выражение!       На этих словах Намджун снова взял его член в свой тёплый и влажный рот, он снова смазал пальцы смазкой, проник в его нутро и начал стимулировать простату, создавая вакуум ртом. Сам член и надутые яйца Чимина выглядели красными, он зашипел, а потом кончил буквально через полминуты, потому что это сносило ему голову. Он с силой выгнулся в пояснице – и ему не хватало этой чёртовой подушки, которую из-под него убрали, – застыл так на несколько секунд, извергаясь в глотку парня, а потом без сил упал на матрас. Намджун продолжал двигать пальцами в нём и перестал только после того, как Чимин захныкал и задвигал ногами.       Намджун, проглотив сперму, лёг на соседнюю подушку, улыбнулся, прижался носом к шее парня, огладил его грудь и положил ладонь на сердце. Оно ухало и беспокойно билось о рёбра, как муха об стекло.       — Я так люблю тебя, Джу, — пытаясь отдышаться, произнёс Чимин, он перехватил ладонь своего парня и поцеловал её, медленно поднялся поцелуями до плеча, потом до шеи, а потом до чужих губ, выгнутых в улыбке. — Я никогда не хотел расставаться с тобой. Я боялся, что принесу тебе вред, поэтому старался оттолкнуть тебя от меня. Я сделал выбор за нас двоих, и это было очень эгоистично…       — И даже не спросил моего мнения, — тихо сказал Намджун, указательным пальцем подцепив цепочку с жетоном на шее Чимина. Почему-то она всегда его привлекала. Наверное, потому, что это было напоминанием о том, насколько сильным и храбрым был Чимин.       — Да. Ты знаешь.       — Я знаю, Минни, я всё знаю. Но твоя нелюбовь к себе меня убивает. Не делай так, иначе я не выдержу. Вместе мы справимся. Да ведь?       — Справимся, Джу-Джу. Ты веришь в меня? — Чимин водил расширенными от признательности глазами по лицу парня, а потом поправил его чёрные волосы.       — Ни за что не оставлю. Ты выберешься из всего этого.       — Я буду любить тебя до конца своих дней.       — И я буду любить тебя целую вечность.       Намджун приподнялся на кровати, огляделся, нашёл полотенце, вытер с себя пот – потому что он всегда сильно потел, – предложил попить чай и поиграть в карты. У Чимина должна была быть смена сегодня, но на неё он не вышел. Они никогда не уволят его, даже несмотря на прогулы, потому что за такие деньги никто не хотел у них работать, и им только оставалось закрывать на такое глаза. Намджун назвал это безответственностью, Чимин назвал это сильной любовью. Намджун поднял парня на руки и, не переставая улыбаться, понёс его в ванную. Любил его так сильно, как от планеты до солнца. Он снова был наполнен теплом, он снова светился им изнутри, как фонарь посреди одинокого ночного поля. Чимин опустил голову ему на грудь, обнял за шею и сказал, что жизни без него не представлял. И тогда его глаза заслезились, потому что он наконец-то нашёл новое пятно. Оно было самым чёрным. Что-то сильнее самоненависти пронзило сердце.       С       л       е       д       у       ю       щ       и       е       м       е       с       я       ц       ы       с       т       а       л       и       д       л       я       н       и       х       к       о       ш       м       а       р       о       м.