СГР

Всё к ногам Великого!

      Именно этими тремя словами можно описать наиболее кратко и лаконично, повседневную жизнь Михаэля Штокхаузена. Словно порабощенный, он исполняет любой приказ. Так отчаянно, словно играет свою естественную, историческую роль. Суть. Именно так — как должно быть. Должность заместителя генерального директора, важнейшего в стране Предприятия, сулит один лишь холодный учёт. Эта роль, она про тайны, про подковёрные интриги, про бескрайнее сплетение тяжёлых мыслей. Паутина или же бесконечный лабиринт — то, чем наполнены мозг и само существо Михаэля.       Всегда, всегда ему хотелось чего-то большего. Пожалуй, с самых ранних лет. Настолько, что он не срамясь шёл по головам, лицемерил и врал. Врал и ещё раз — врал. И вот, опуская долгие годы борьбы с целым миром, Михаэлю кажется, что выше могут быть только звёзды. А если точнее одна единственная — Дмитрий Сергеевич Сеченов. Та планка, которую Штокхаузену не перепрыгнуть, ни в этой, ни в какой-либо из последующих, возможно, более удачных, жизней. Сеченов великий гений. Куда обычному, даже слегка больному, Михаэлю до него?

***

Призвав решительность и строгость,

язык бахвальству отрубив,

я признаю свою убогость

перед величием других.

Декабрь 1954-го года.

      Они, крохотные и незаметные в полумраке ночи, сидят в кабинете академика Сеченова. Лунный свет, словно приблизившийся к ним вплотную, строго подчеркивает черты лица Дмитрия. Тарелки опустели; разомлевшие руководители, неспешно, рюмка за рюмкой, опустошали бутылку водки, сорта экспорт. Штокхаузен, не изменяя своим привычкам, выпил совсем немного — лишь для внешней непринужденности и лёгкой разрядки в теле. Дмитрий же, напротив, уже знатно захмелел, почти непозволительно для своего статуса сползая к самому краю глубокого кресла. Рубашка директора измялась за весь день, а жилет был расстёгнут еще в первые несколько минут этого спонтанного ужина. Несмотря на всю эту домашнюю небрежность, академик продолжал держать высоту серьёзного, государственного масштаба человека. Даже с выбившейся из причёски чёлкой, которая делала его визуально гораздо моложе. Непрерывно наблюдая за Дмитрием — весь этот странный вечер — Штокхаузен искренне поражался, как при таком раскладе тот умудряется оставаться куда более представительным, чем сам Михаэль, будучи в идеальном состоянии — отутюженным, накрахмаленным и строгим.       Именно сегодня Сеченова потянуло на откровенность. Сначала он долго открывал душу, размашисто жестикулируя и высказывая свои тревоги насчет «Коллектива», потом, ещё более горячо и резко — о капиталистическом мире. В конце, уже почти не двигаясь, он тихо сетовал на одиночество. Штокхаузен слушал, как всегда, предельно внимательно, ловя каждый звук. — Роботы, как бы совершенны они ни были, в конечном счёте остаются лишь полимером в механизмах, — Сеченов, до этого не сводивший глаз с собеседника, вдруг опустил взгляд в пол. — Недавно поймал себя на мысли, что привязался к ним. Как к родным детям… И от этого, мне не по себе, Михаэль. Что, если произойдет… Нечто ужасное. А я ничего не смогу сделать? Это страшно. — Вы пгавда полагаете, Дмитхий Сехгеевич, что может что-то случитца? Маленький журнальный столик позволял Михаэлю податься вперёд. Порыв участия, продиктованный не столько эмоцией, сколько глубоким уважением, захлестнул Штокхаузена. Он протянул руку, едва коснулся плеча академика, но тут же одёрнул её, словно совершил должностное преступление. Сеченов, заметив этот жест, внимательно посмотрел на него: — Что же ты, Михаэль? Боишься меня? Если бы Сеченов только знал, сколько бессонных ночей было посвящено этому вопросу. Михаэль, сжав зубы, отчеканил, стараясь скрыть дрожь в голосе: — Никак нет. Пхосто… это било бы нагхушением субохдинации. Неуместным втогхжением в Ваше личное пгостханство. — Брось ты эту канцелярщину. Признаюсь, я был бы рад почувствовать хоть какое-то проявление «человеческого». Кажется, я сам уподобился машине. Разучился… Быть человеком, за всё это время. Михаэль, всё ещё не до конца веря в происходящее, решился. Он бережно, почти благоговейно положил ладонь на плечо академика и слегка сжал его. Получилось сдержанно, по-мужски, без лишней сентиментальности. Штокхаузен тут же вытянулся в струнку, плотно сжав колени, словно на партсобрании. Сеченов, глядя на это, едва заметно усмехнулся. В кабинете повисла долгая пауза — из тех, что случаются между старыми соратниками, когда слова исчерпаны, а недосказанность висит в воздухе густым дымом. Антракт — одним словом. Наконец, академик прервал тишину: — Миша… Штокхаузен лениво, но с готовностью повернул голову: — Слушаю, Дмитхий Сехгеевич. — Что тебе обычно снится? Только честно, отбрось все эти партийные уставы. Забудь про «великое будущее страны». — Мне не снятца сны. Гхазве, что гхабота… Сеченов, досадливо отмахнувшись, перебил его: — Михаэль, брось. Ну ты это! Мы знакомы столько лет. Я считаю тебя не просто подчинённым, а верным товарищем. Другом. Давай начистоту: рабочий день окончен, мы ведем частную беседу. Разве мы не заслужили право на искренность? Эта резкая постановка вопроса сбила Штокхаузена с толку. Понятие дружбы в их среде было делом серьёзным, почти государственным. — Всё верно, — ответил он тише, теребя пуговицу на рукаве. — Сны… они обичные. Но, если быть откровенным… Меня часто посещает в них товарищ Филатова. Мне гхезится хабота, Предприятие и… она. И. И конечно же, остальные сотхудники! Сеченов удовлетворённо хмыкнул: — Caritas, Михаэль. Древние люди знали толк в любви к ближнему. А ты, я погляжу, попал в крепкие тиски чувств. Даже завидую тебе! Михаэль густо покраснел, отводя лицо к стеклянной стене. — И не надо оправдываться — все уже давно заметили твои «скромные» ухаживания. Но Лариса — девушка с характером, это факт. Ничего, мой друг, не печалься. Даже такая натура, как она, — он сделал паузу, подбирая слово, — не устоит… Шумно выдохнув, немец мысленно выругал себя за излишнюю откровенность. Стыд, холодный и одновременно с тем — до ужаса горячий, обожёг лицо. Он провёл ладонью по безупречно уложенным волосам и поспешил оборвать этот шутливый тон академика, стараясь не заглядывать тому в глаза: — Не думаю, что это било так уж заметно… — Но разве это плохо? — Мягко возразил Сеченов. — Когда в научном коллективе царит здоровая товарищеская атмосфера и… личное счастье, это ведь только на пользу общему делу. Я убежден, в этом залог нашего будущего. — Ви меня смущаете, Дмитхий Сехгеевич… — Штокхаузен сухо кашлянул, пытаясь вернуть беседу в менее конфузное русло. — Хм. Гхаз уж ми заговохили об этом… Что же снитца Вам? — Помимо чертежей и планов? — Дмитрий коротко, устало усмехнулся. — Пожалуй, ничего выдающегося. Порой, разумеется, возвращается война. Руины, крах нашего дела… Всякие кошмары. Быть может, это сказывается постоянная работа с излучением? Тебя самого разве не преследуют призраки прошлого? — Боюсь, я потегхял все пугающие воспоминания пгошлого, чтобы они могли мучить меня во вгхемя сна, — тихо ответил Михаэль, стараясь говорить твердо. — Любопытно. А вот майор Нечаев убежден, что скрип эсэсовского сапога вспоминается тебе каждую ночь. Сеченов явно зондировал почву, прикрываясь шутливым тоном. Осознанно или нет, но он вёл тонкую разведку, выискивая скрытые мотивы в душе своего помощника. Его цепкий, испытующий взгляд скользил по лицу немца, фиксируя малейшие колебания. Михаэлю Штокхаузену, человеку железной самодисциплины, обычно не составляло труда сохранять каменное выражение лица. Но сейчас, перед своим начальником, он чувствовал, как маска даёт трещину. Ещё в первые годы работы Штокхаузен разгадал этот излюбленный метод академика: Сеченов сначала усыплял бдительность, раскрывался сам, создавая иллюзию абсолютного доверия, а затем наносил точный, внезапный удар в самое не защищённое место. — Товагхищу Нечаеву слишком хочется найти повод для политического недовегхия ко мне, — отчеканил Михаэль, чувствуя, как внутри закипает холодная обида. — Его подозгхения — чистейхший вымисел. Клевхета. — Так или иначе, я твердо верю, что твои помыслы чисты и ты беззаветно предан своей новой социалистической Родине, — Дмитрий поднялся из кресла, одарив немца теплой, отеческой улыбкой. — Не принимай близко к сердцу его слова. Я горжусь твоей работой, Михаэль. Извечный метод кнута и пряника. После каждого болезненного укола академик мгновенно менял гнев на милость, делая вид, что ничего не произошло. И это продолжалось годами. Михаэль почувствовал, как глубокая, копившаяся долгое время обида подступает к горлу. В любой другой день его выдержка устояла бы, но сегодня, под действием усталости и алкоголя, броня дала сбой. С трудом выдавив сухое «да», он лишь едва заметно дёрнул уголком губ в подобии улыбки и снова отвернулся к огромному панорамному окну, за которым расстилалась глухая ночь. — Не думал, что мои слова заденут тебя за живое… — В голосе Сеченова неожиданно прозвучало искреннее сочувствие, мягкость, которой Штокхаузен прежде никогда не слышал от этого… Холодного человека. Но Михаэль не мог заставить себя повернуться. Даже если бы прозвучал прямой приказ начальника, он остался бы неподвижен. Какая-то непреодолимая сила — то ли уязвленное самолюбие, то ли глухой протест — сковала его тело, мешая сделать даже мимолетное движение в сторону академика. — У меня и в мыслях не было обидеть тебя. — Не унимался Дмитрий Сергеевич. Боль? Разочарование? Штокхаузен не узнавал собственного характера, всегда столь безупречно описанного в его личных делах. Сейчас ему был противен и этот примирительный тон, и отеческий взгляд Сеченова. Он больше не желал послушно идти на приманку, как делал это раньше. Неужели в нём заговорило — воспело упрямое, эгоистическое начало? Внутренний диссонанс требовал обдумывания, но Михаэль решил отложить эти мысли до тех пор, пока не окажется в своей мягкой и чистой постели, с абсолютно трезвой головой. Этот товарищеский вечер завершился на тяжелой, болезненной ноте. Поборов хмельную слабость, Штокхаузен решительно поднялся со своего места: — Пгосто я устал от подобного отношения, Дмитгхий Сегхгеевич. Благодагхю за пгхиглашение и ужин. Думаю, мне погха. Имеютса ли дальнейшие указания на сегодня? — М-м-м… Нет, Михаэль. Ты свободен. Ступай. Штокхаузен поспешно направился к массивным дверям кабинета. Быстрым, чеканным шагом он миновал нескончаемый полумрак коридора, вызвал лифт с помощью своего устройства «Мысль» и, шагнув в холодную кабину, мысленно отдал команду автоматике на спуск.       Ко входу на этаж его личного владения, находящегося, что неудивительно, под Сеченовским. Двери разъезжаются в стороны, и показывается длинное пространство усеянное дверьми его прямых подчинённых, диванчики, всюду натыканные горшки с цветами. Где-то по арке даже плющ ползет. Здесь немногим, но уютнее чем в головном офисе — больше деталей и шума, больше людей оставили здесь свои отпечатки. Впрочем, этот отдел не лишен ни грифа секретности, ни общего гротеска и пафоса. Кабинет Штокхаузена находился в самом удалённом углу тайно-канцелярского хребта. Ключи не нужны, массивная дверь разблокировалась сама, стоило об этом подумать. Внутри было темно и жутчайше холодно, ведь Михаэль забыл закрыть форточку перед тем как ушёл к директору на посиделки. Свет от манипуляторов Мысли несколько мешал, слепил. Первое, что увидел зам, когда включил свет — кипу бумаг присланных «Пчелой» и полоска снега под окном. Приказав здешнему Вовчику закрыть окно и убрать неказистый сугроб, Михаэль стремительно обогнул широкий дубовый стол. Даже не взглянув на разложенные служебные документы, он направился прямиком к массивному книжному шкафу. Привычным, отточенным движением он потянул с полки увесистый том — машинописный, переплетенный в глухую кожу экземпляр ещё никогда не публикованного романа Булгакова «Мастер и Маргарита». Скрытый за корешком датчик тут же отозвался едва слышным сигналом, фиксируя прибытие хозяина. Словно в сказке о добре и зле, в романтическом научно-фантастическом романе о чудесах грядущего века, тяжелая дубовая секция беззвучно подалась вперед из пазов, а затем плавно развернулась на скрытых шарнирах, открывая проход в потайные помещения. В сущности, это была не просто комната, а целая изолированная квартира. Безопасность на летающей платформе «Челомей» была доведена до абсолюта, полностью исключая малейшую возможность вражеской диверсии. Квартира эта, как и другие, могла в нелёгкую пору стать бункером. При мысли об этой сверхсекретности на лице Штокхаузена проступила странная, невесёлая улыбка. Ну и чудеса советской инженерии. Ведь ещё пару лет назад, едва устроившись на Предприятие, он жил как самый обыкновенный пролетарий — в типовом пятиэтажном доме — Сталинке — для работников непосредственно комплекса «Челомей», с тонкими стенами и добродушными, шумными соседями за стеной. Михаэль и сам не заметил, в какой момент из открытого, общительного человека он превратился в замкнутого затворника. Сначала он настоял на переводе поближе к кубу конструкторского бюро, затем превратил смежную стену в бронированную гермодверь, а в конце концов замаскировал весь этот бункер под сказочный фасад своей не скромной библиотеки. Наверное, они все здесь, на Предприятии, потихоньку сходили с ума. Великий чародей Сеченов, его послушные механические слуги и диковинные, живые машины. — «Определенно, стоит меньше пить», — мысленно ругал себя Михаэль. Тяжелая дверь за его спиной захлонулась со строгим металлическим щелчком. Он аккуратно отсоединил от виска прибор Мысль и положил его на полированную тумбочку у входа. Разумеется, полимерная связь оставалась активной — единожды пройдя процедуру, человек навсегда оставался частью великой советской сети, просто терял возможность оперативно взаимодействовать с ней. И всё же эта крохотная «таблетка» на виске раздражала немца своим навязчивым присутствием. В ней было что-то глубоко неестественное, чуждое человеку, к чему его европейский скептицизм никак не мог привыкнуть. Да, определенно, нужно меньше пить. Скинув туфли под полку, а перчатки бросив на Мысль, Михаэль вымученно согнул идеальную осанку и, вяло перетаскивая ноги, поплёлся к ближайшему креслу. Свалившись в него, он вдруг ощутил небывалую пустоту в голове. Михаэль часто рефлексировал, да что часто — почти каждую секунду времени, если не был занят тяжёлой, требующей концентрации, работой. А сейчас… Догадки пусть и всплывали в сознании, он всё так же настойчиво запрещал им раскрываться. Пару лет назад, он запечатал, что называется — за семью замками одну тему глубоко в своей голове. А теперь же, эти пару лет спустя: из «подвалов» тянется надрывный звук.       Свои мысли Михаэль привык упорядочивать подобно строгим академическим симфониям… Ещё живя со своими Отцом и Матушкой в поместье, ещё будчи маленьким мальчиком, ему прививали аристократическое — балет, верховая езда, фортепиано. Искушённый слух уже давно подмечает в партитуре одну фальшивую, глубоко неправильную ноту. И этой нотой был Дмитрий Сергеевич. Весь целиком. Штокхаузен прекрасно знал обо всех шероховатостях проекта «Коллектив 2.0», был в общих чертах посвящён в программу «Атомное сердце» и знал об экспериментах над людьми, о том количестве человеческих жертв, о котором руководство Предприятия предпочитало молчать даже в узком кругу. Он знал всё и со многим был согласен. Многое прощал. Многое старался не замечать. Прошлое в Третьем рейхе наложило на него тяжелый отпечаток жестокости и цинизма — для достижения великой цели Штокхаузен не привык считаться с потерями. Он понимал мотивы Сеченова, знал предысторию его замысла, развитие и планируемый финал. Но он никогда — ни единым помыслом — не позволял себе задумываться о том, что чувствует сам Дмитрий по отношению к происходящему. Чем он дышит, что переживает. Естественно, Михаэль запрещал себе думать о Сеченове как о человеке: о его жестах, манере говорить, покрое его костюмов, запахе его одеколона. Немец просто фиксировал эти детали, давал им холодную оценку, но никогда не признавался себе, какого рода была эта оценка. Она существовала — и этого было достаточно. После процедуры полимеризации, которую он прошёл где-то в пятьдесят третьем, Штокхаузен старался вовсе, даже вскользь, не упоминать Дмитрия Сергеевича в своих мыслях. Поначалу это требовало колоссальной силы воли. Перспектива того, что академик в любой момент может проникнуть в его разум — по-настоящему пугала. И лишь когда выяснилось, что до глубоких пластов памяти Коллектив дотянуться не в силах, Михаэль облегченно выдохнул. В своей тайной квартире он выходил из зоны видимости Сеченова. Цинк. Это было их негласное, обоюдное соглашение. Даже эксперимент. Дмитрий Сергеевич великодушно позволил ему иметь личное пространство… Какой абсурд. На губах снова остался горьковатый привкус всеобщего безумия. В мире, где само понятие частной жизни стремительно уступало место коллективному будущему, подобное убежище казалось непозволительной, почти преступной роскошью. Куда большей роскошью, чем те уникальные хрустальные часы, что Михаэль когда-то преподнес директору, или те… Мысль обрубилась. Нужно меньше пить.

И, сколь бы тонко мне ни льстили, какой бы мне ни пели вздор, как джентльмен, своё бессилье я сознаю — с тех самых пор,

когда мы, новый мир построив, причём действительно с нуля, произвели на свет героев, каких не видела земля.

      Немец устало потёр глаза кулаками. В сущности, Штокхаузен понимал, насколько сильно он отличается от Сеченова. Его не воодушевляла человеческая природа, в его груди не пела вера в великое предназначение человечества, не искрилось творческое воображение. Но он не был бездушным манекеном; внутри Михаэля всегда бурлили чувства — и не только мрачные, но и легкие, тёплые. Правда, в последнее время они почти угасли. Вполне вероятно, так на всё реагировало его обидчивое самолюбие — приглушало краски. А что до любви… Товарищ Филатова была неудобной, но вынужденной ширмой. Михаэль никогда в жизни не испытывал потребности свить семейное гнездо и стать примерной ячейкой общества. Это было не для него. Быть может, он и не был против короткого романа на одну ночь, но с этим не срослось. Ему было прекрасно известно о тайной связи Виктора Петрова с Ларисой, и он намеренно изводил их насмешками лишь ради собственного развлечения и для поддержания роли обычного, ничем не примечательного советского служащего, увязшего в мелких служебных интригах. Обо всём остальном позаботятся длинные языки досужих сплетников на Предприятии. Осознав, что сидит без дела слишком долго, а завтра, несмотря на выходной, к полудню нужно быть на ногах, Михаэль поднялся с кресла. Лениво расстёгивая пуговицы, он стянул измятую одежду и аккуратно уложил на полке, откуда её заберут роботы прачки. Затем потащил своё налившееся тяжестью тело в ванную. Стоя под обжигающими струями воды, Штокхаузен безучастно смотрел прямо перед собой. Накрыла знакомая, звенящая пустота. Навязчивый шум в ушах заглушал даже стук крупных капель об эмаль. Поймав себя на том, что замер в нелепой позе, став похожим на неисправного робота-лаборанта, Михаэль поспешил ссутулиться, немного скрючиться, придав телу намеренную асимметрию. Ему хотелось выглядеть не как машина. И хотя никакой слежки за ним, конечно, не было, он надеялся, что кто-нибудь его порыв оценит. Какая дикая паранойя. Кудри намокли, отяжелели и липкими прядями облепили лицо. Штокхаузен закрыл глаза, чтобы их не щипало от мыла, пытаясь отвлечься от гнетущего. Но руки не слушались, вскоре повиснув вдоль телу. Внезапно в глазах потемнело, и без всякого предупреждения по щекам хлынули горячие слёзы. Опешив от собственной слабости, борясь с внезапным головокружением, Михаэль медленно опустился на дно ванны, обхватил колени руками. И… просто, беззвучно разрыдался.       Было бы глупо назвать это безосновательной истерикой. С запуском «Коллектива 2.0» на плечи Штокхаузена лег непомерный, чудовищный объем работы. Многих ведущих специалистов отстранили — по прямому распоряжению Сеченова, но руками его заместителя. На самого Дмитрия Сергеевича точили зубы и этот безумец Петров, и добрая половина партийного аппарата в Москве. Впрочем, ничего удивительного: стадо кабинетных чистоплюев никогда не поймет, что великие исторические прорывы не делаются в белых перчатках. Волокита с программным сектором, чрезвычайное положение в комплексе «Вавилов», сложнейшие торговые переговоры с Китаем, бесконечные внештатные инциденты — Штокхаузен должен был присутствовать везде. Он лично курировал процесс полимеризации сотрудников Предприятия, параллельно налаживая экстренную радиосвязь на «Грифах»… И ещё, параллельно разбирал туманные отчёты, с бесконечными числами процентов, из комплекса «Нептун». И ещё… Носил Дмитрию Сергеевичу кофе, и ещё составлял планы выступлений и встреч Сеченова, и ещё… Проще было сразу разорваться на части. Последние недели Михаэль почти не спал, забывал есть и жить, горстями глотая концентрированные витамины и белковые драже, чтобы просто не упасть замертво прямо на рабочем месте. Впереди маячили единственные два выходных за последние четыре месяца. Настолько стал привычным, суровый ритм — для строителей нового общества, что Михаэлю только и оставалось, как сжаться в плотный ком на дне ванны и по-детски, навзрыд выть. Ему хотелось самого простого, немыслимого для его статуса — просто и без всяких обязательств встретиться снова. Например, в парке культуры или в полупустом кинотеатре на окраине. Просто пройтись, сбросив эти душные, накрахмаленные министерские костюмы, в обычных, пыльных вещах из того угла гардероба, куда даже свет случайно не заглядывает… В мире, где не осталось бы никого, кроме них двоих. От одной только мысли, посмевшей зародиться в его мозгу, Михаэль поперхнулся водой и зашелся в сухом, испуганном кашле. Какая дикая, противоестественная чертовщина лезет ему в голову! Если Дмитрий Сергеевич хотя бы на секунду заподозрит нечто подобное, его следующим предложением точно не будет взять за ручки и побежать через сугробы кататься на катке… Или где там ещё сознательные советские граждане проводят свой культурный досуг? Нет, кудрявая голова моментально покатится с плахи за идейную измену, за вредительское инакомыслие и… за порочную, чуждую советскому человеку слабость. Ну уж нет. Штокхаузен не из таких. Он совершенно точно не хранит в памяти каждую деталь их встреч только из-за этой обворожительной Сеченовской улыбки. И плевать ему было на все эти домыслы! Михаэль застонал ещё отчаяннее, до боли вонзая ногти в собственную кожу. Дело ведь не в самом Сеченове. Нет. Просто в его жизни есть лишь один-единственный человек, которого он может назвать близким, и это Дима. Дмитрий Сергеевич. Вот измученный разум и рисует нелепые, фантастические картины, где они — просто два товарища, у которых впереди масса свободного времени. Штокхаузен просто изнурил себя работой до крайней степени. Он всего лишь хочет обыкновенного человеческого тепла, о котором давеча говорил сам академик… Вполне возможно, это обычная паранойя на почве переутомления. Так бывает, когда отдаешь все силы производству и натурально теряешь рассудок от изоляции. Так бывает. Начинаешь видеть то, чего нет, желать того, чего никогда бы не пожелал в здравом уме, и понимать, что прежняя, упорядоченная жизнь рушится. Ведь Дмитрий Сергеевич буквально поднял его со дна, разглядел в нем скрытый потенциал, приблизил к себе, приручил… В их отношениях не было решительно ничего, что могло бы вызвать подозрения у КГБ, партийного контроля или коллег. Сеченов умел выставлять между ними стену ледяного холода. Месяцами мог не замечать, проходить мимо в коридорах Предприятия, даже не кивнув. О каком доверии тут говорить? А потом, внезапно, под покровом ночи, точно одержимый, врывался в старую квартиру спящего Михаэля и предлагал бросить всё, чтобы ехать смотреть на звёзды. Только вдвоём — один на один с безмолвной вселенной. А на следующий день — снова сухая партийная формальность. Только «товарищ Штокхаузен» и никакого «Миши». И так тянулось месяцами, пока на Дмитрия снова не находило это странное, лихорадочное оживление недели на две. Тогда он принимался засыпать Михаэля приглашениями на закрытые кинопоказы и театральные ложи, таскал за собой по всей стране, а однажды и вовсе вырвал из жесткого рабочего графика, чтобы забрать в командировку в Италию. Оформил всё как секретную государственную шпионскую миссию. Только, что они там выслеживали? Рецепт лучшей неаполитанской пиццы?.. Дмитрий Сергеевич всегда был таким: заманить, раскрыться, расслабить своим доверием… и больно укусить. Наверное, раньше у Михаэля был к этому стойкий иммунитет, а сегодня броня дала трещину. Сначала академик доверяет ему свои государственные тревоги, а потом неуклюже пытается залезть в душу к нему самому? Штокхаузен рвано, судорожно вздохнул, пытаясь подавить подступающую к горлу дрожь, и ещё сильнее сжал колени. Как же ему всё это надоело. Эти бесконечные перепады чужого настроения, эта огромная страна с её вечной стройкой, эта проклятая, выжимающая все соки работа. И, пожалуй, он сам. И Сеченов. Сеченов тоже ему смертельно надоел.

***

Когда кругом волненье тысяч и политический процесс, кого ни тронь — Иван Денисыч, куда ни плюнь — КПСС,

он размышлял об Эмпедокле, читал Мюссе, ценил Массне и по зиме гулял в монокле, а по весне носил пенсне;

от слабых лёгких ждал подвоха, искал спасенья во враче…

      Новый день начался с привычной, тупой боли в желудке. Нещадный рабочий ритм рано или поздно должен был заявить о себе физическим срывом. Инфарктом или инсультом, раком желудка — или какие там сейчас модные болячки уносящие светлые умы? Превозмогая тяжесть во всём теле, Михаэль поднялся с постели и потянулся. Глаза слипались от недосыпа, усталость тянула вниз. За окном лишь занималась холодная зимняя заря, и очертания проспекта тонули в густом утреннем тумане. Быстро закончив с утренним туалетом, Штокхаузен поплелся на кухню. Надоедливо и неприятно сводило живот. На полках сиротливо выстроились полупустые банки с крупой, а в углу стола пылился небольшой радиоприемник. Следуя нехитрой традиции советского человека, Михаэль щелкнул тумблером. Из динамика раздались бодрые позывные Всесоюзного радио, сменившиеся голосом диктора, читавшего сводку «Последних известий». Чуть позже началась программа гиманстики «Доброе утро!», Михаэль переключил станцию. Можно было бы, конечно, собраться и дойти до ведомственной столовой, а после немного прогуляться по аллеям… Но на это попросту не было сил. Куда разумнее остаться дома и приготовить что-нибудь на скорую руку. Разумеется, по тем же скромным советским стандартам, никаких деликатесов в его холодильнике не водилось. Михаэль ограничился простой овсянкой. Быстро ополоснув кастрюлю, он водрузил её на плиту. Радиоприемник тем временем вещал о новых грандиозных успехах в сельском хозяйстве и планах по благоустройству социалистических городов. Это создавало хоть какое-то подобие домашнего уюта. Михаэль рассеянно разглядывал висевший на стене плакат «Сияй, наше созвездие!», силясь вспомнить, когда именно он, уроженец Германии, настолько обрусел, что украсил свою квартиру наглядной агитацией. Впрочем, какая разница. Из-за усердно работающего отопления на кухне было душно. Штокхаузен приоткрыл форточку, впуская в комнату бодрящий морозный воздух. Стало значительно легче. Вскоре кухню заполнил густой запах разваренного геркулеса, а на столе рядом с радиоприемником появились ломоть ржаного хлеба и кружка молока. Пустоту в голове заполняли рапорты о строительстве нового промышленного гиганта в Восточной Сибири да доносившийся со двора мерный гул работающих роботов-дворников. Каша была готова. Чтобы хоть как-то скрасить одиночество, немец перенес на кухню терминал «Груша». Кадры из музыкальной комедии «Весна» с блистательной Любовью Орловой сделали его скромный завтрак куда приятнее. В этой незамысловатой обыденности было что-то успокаивающее — то, чему прежде Штокхаузен всегда противился. Накаркал. Экран терминала внезапно мигнул, прерывая кинофильм, и на нем появилось лицо Сеченова: — Михаэль, здр… Штокхаузен вздрогнул и выронил ложку, едва не поперхнувшись. Академик выглядел крайне обескураженным. Не меньше, чем его заместитель, представший перед руководителем в совершенно неподобающем, растрепанном и полуобнаженном виде. Смущенно отведя взгляд, Дмитрий Сергеевич неловко спросил: — У тебя сегодня… выходной день, Михаэль? — В сущности, да, Дмитгхий Сегхгеевич… — немец поспешно попытался пригладить волосы руками. — Что-то пгхоизошло? Я быстгхо собегхусь и буду на месте. — Нет-нет, ни в коем случае, отдыхай. Сущие пустяки, текущие вопросы. Мы вполне сможем разобраться с этим и в понедельник. — Мне всё гхавно заняться нечем, Дмитгхий Сегхгеевич. Я готов к гхаботе. — Ты уверен в этом, Михаэль? — Более чем. Чегхез полчаса буду в Вашем кабинете. — Извини, что потревожил в нерабочее время… — мягко произнес Сеченов. — За всеми этими государственными задачами я порой совершенно забываю о существовании календарных выходных. — Я пгхекхасно Вас понимаю. Сам гхаботаю в точно таком же гхежиме. На том и закончили, перекинувшись короткими смешками. Экран снова транслировал кадры фильма. Михаэль продолжал нервно хихикать себе под нос. Всю усталость как рукой сняло. Это утро стало для него настоящим сюрпризом: он и не знал, что такое обыденное событие, как звонок начальства сможет так поднять настроение. Михаэль не вникал в то, что делал. На автомате доел, помыл посуду, метнулся в душ, оделся, собрал отросшие волосы в низкий хвостик. А сейчас стоял перед зеркалом загнанно дыша, отчего-то краснея и продолжая иногда усмехаться. Стоит сходить подстричься. Но… пусть это не совсем по-мужски, ему нравилась такая длина, она была гораздо удобнее и проще в уходе. Но в целом, Михаэль редко выходил на работу именно с такой прической. Только если это было экстренно, как сейчас. Подытожить утро выходом из квартиры не получалось. Штокхаузен метался по комнатам, будто ища что-то, но всё время забывая, что именно. Ему не было страшно, наоборот — жуть как весело. Дмитрий Сергеевич ожидал у выхода из лифта, в коридоре, а не на своём привычном месте: за столом, напротив огромной стеклянной панели с круглыми дырами. Рядом две его телохранительницы — Правая и Левая. Обе одновременно улыбаются Михаэлю нежными персиковыми губами. Та из них, что была в жёлтой курточке, приветственно кивнула. Поразительно живые лица из полимера, каждый раз ужасали. Штокхаузен, каждый раз, хотел поинтересоваться, в штатном порядке, зачем боевым роботам столь прекрасные лица — но забывал. Из-за некоторой прострации, Михаэль врезается в генерального директора, от неожиданности встречи, не сразу отступая назад. Дмитрий подаёт руку, чуть улыбается. — Добхое утхо, Дмитхий Сехгеевич! Внимательно слушаю Вас. Рукопожатие немного затягивается. — Доброе-доброе. Пойдем. Спустимся ко мне, дело — которое я хочу тебе поручить — должно проходить в приватной обстановке. Михаэль нахмурился, не понимая и даже близко не прикидывая, чего академик мог вдруг захотеть от него, тем более, в приватной обстановке, — Понял. Шагнув назад, он снова оказался в кабине лифта, на сей раз с Дмитрием. И двумя девушками очаровательной наружности. Состоящими лишь немногим из плоти и крови. Повисло неловкое молчание. Штокхаузен и ранее пересекал границу личного пространства Руководителя. Специфика тех редких визитов носила сугубо внеслужебный, деструктивный характер. Память выдавала лишь фрагментарные отчеты; в те вечера уровень алкоголя в его крови превышал все допустимые ведомственные нормы. тяжелый запах дорогого табака, тепло чужого плеча, неформальный полумрак… Недопустимая погрешность. Деактивировать. Сброс. Чего-то в этой прихожей определенно не хватало. Кого-то?.. Анализ посторонних факторов прекратить. Вернуться в рабочий режим. Михаэль сосредоточил взгляд на светлом интерьере, пытаясь зафиксировать опорные точки. Квартира Сеченова была убрана с образцовой, почти хирургической точностью. Ни единого пятна на зеркальной поверхности, обувь выстроена по линейке. Стерильность государственного учреждения, полностью исключающая суету быта. Лишь пробковая доска у двери нарушала идеальную геометрию — на ней пестрели разнокалиберные листки со спешными служебными записями, сделанными ломаным, неразборчивым почерком академика. Штокхаузен, владевший несколькими языками, не смог бы прочесть ни слова, даже если бы… Чтение служебных записок Руководителя без дозволения квалифицируется как нарушение протокола безопасности. Отставить. Заметив, как заместитель разглядывает детали интерьера, Дмитрий Сергеевич невесело усмехнулся и щёлкнул выключателем, заливая прихожую ровным люминесцентным светом: — Проходи. Сюда. — Он указал направление коротким, властным взмахом руки. В основном зале, временно переоборудованном под экспериментальную площадку, вся мебель была строго отодвинута к стенам. Подобная перестановка создавала эффект пустой испытательной сцены. Ровно по центру лежал массивный белый ковер идеальной круглой формы — ранее этот объект в инвентарной ведомости квартиры не значился. Аккуратно разувшись, Штокхаузен проследовал на середину ковра. Осанка — прямая, подбородок приподнят, руки вдоль швов. Пальцы суматошно цепляются друг за друга. — Каковы дальнейшии инстхукции, Дмитхий Сехгеевич? — В последнее время, — Сеченов медленно обошел круг, заложив руки за спину, — при анализе моторики роботов-лаборантов я стал фиксировать критическую механистичность их действий. Движения сухие, лишенные человеческой эргономики. Вероятно, на этапе программирования биомеханических моделей, отдел дизайна допустил ряд просчётов. Мне необходимы сравнительные параметры. Спектр движений живого человека в сопоставлении с показателями захвата датчиков машины. Твои физические данные и строгая выправка всегда соответствовали высшим стандартам. Ты ведь не против выступить в качестве модели для этого исследования? — Нет, никак нет, Дмитрий Сехгеевич. Гхазве что, я совехшенно без понятия, что нужно делать. Перенося штатив с камерой в угол комнаты, академик коротко, по-деловому усмехнулся. В его голосе не было прежней мягкости — лишь сухой исследовательский тон: — Никаких сверхзадач перед тобой не ставится, Михаэль. Требуется лишь естественная демонстрация базовой человеческой биомеханики, — установив объектив строго напротив Штокхаузена, Дмитрий Сергеевич занялся калибровкой оптики. — Сними, пожалуйста, свой костюм. Мне необходимо зафиксировать на твоем теле контрольные маркеры для фоторегистрации. Это облегчит процесс оцифровки данных. Представляешь, я лично оптимизировал расчётные алгоритмы на основе наших базовых кодов. — Мои поздхавления, Дмитхий Сехгеевич. У меня не вызивал сомнений тот факт, что любая научно-технитческая задача будет гхешена Вами в кхатчайшие схоки… — Михаэль оставил взгляд на стене, стремясь подавить нежелательное движение мимики. Глубокий вдох. Параметры пульса повышены. Физический дискомфорт ввиду дефицита субординации, — Однако… я… Подобный фохмат испитаний кажетса мне… не совсем. Несколько неохдинагхным. — Советская наука лишена предрассудков и не заставляет тебя снимать белье. Не смущайся. Именно сегодня, по нелепой случайности, Михаэль решил надеть белое. Абсолютно не соответствующее строгости момента. Внимание сфокусировано на иррациональном факторе. Игнорировать. — Неужели на Пхедпгхиятии отсутствуют иные кандидаты, чьи показатели более потходят для… Этих испытаний? — Ты сомневаешься в целесообразности приказа? — Сеченов посмотрел строго, без тени прежней мягкости. — Дело государственной важности и крайней секретности. Если в Министерстве или Комитете узнают, что на начальном этапе мы допустили фальсификацию и вместо реальных человеческих параметров использовали эскизы художников, возникнет серьезный идеологический прецедент. Наша задача — ликвидировать ошибку без привлечения посторонних лиц. Я доверяю тебе, Михаэль, а потому привлекаю к этой задаче именно тебя. — Так точно, Дмитхий Сехгеевич. Задача ясна, — Штокхаузен сделал новый глубокий выдох. Более нервный. — Вешалка справа, — академик зафиксировал тумблер камеры и сложил руки на груди. — Чаю? Кофе? Воды? — Благодахю, нет необходимости. Сеченов опустился на кожаный диван прямо напротив испытательного круга. Подавшись вперед, упершись локтями в колени и сцепив пальцы в замок, он направил на немца тяжелый, оценивающий взгляд ведущего конструктора. Штокхаузен почувствовал, как внутренний зажим усиливается, словно тиски сжали его голову с двойной. Тройной силой. Оставшись обнаженным по пояс, Михаэль непроизвольно сжал плечи, стремясь сократить площадь которую он занимает в комнате. Напряжение в теле росло по экспоненте. Академик резко поднялся с дивана. Штокхаузен внутренне вздрогнул, фиксируя опасное сближение. — Тебе холодно? — Никак нет. Незначительний психологический бахьегх. Сеченов сократил дистанцию до минимума. Уложив ладони на ремень, немец, с мольбой о пощаде, посмотрел на начальство, но тот лишь насмешливо вскинул брови вместо ответа. Михаэль вынул конец ремня из шлёвок. Судорожно справился с металлической молнией ширинки и, стараясь не смотреть на Сеченова, стянул брюки, небрежным, почти паническим жестом уложив их в стороне вешалки. Под этим пристальным, тяжёлым взглядом академика Штокхаузен почувствовал себя абсолютно беззащитным. Ему нестерпимо хотелось закрыться, исчезнуть из этой стерильной комнаты. Дмитрий Сергеевич подошел вплотную. Без лишних слов он опустился перед немцем на колени, чтобы зафиксировать бумажные маркеры на его ногах. Для Михаэля это стало пределом. Стоять в одном нижнем белье перед стоящим на коленях руководителем Предприятия — это нарушало любые мыслимые нормы субординации. Это было почти кощунственно. Штокхаузен судорожно вздернул подбородок, уставившись в потолок. В висках застучало. Если бы его предупредили заранее… Он хотя бы попытался подготовиться. Привёл бы тело в подобие порядка. Его раздражала собственная физиология, эта неказистая волосатость была сейчас верхом неаккуратности. Ну почему? Почему именно сейчас? Почему без предупреждения? Мысли невольно метнулись назад, в германское прошлое, где за эстетикой тела следили на государственном уровне… Дисциплина. Порядок. Отставить. Михаэль крепко сжал зубы. Лицо его пылало густой краской. — Раздвинь, — негромко, но до ужаса деловито распорядился Сеченов снизу. — Пхостите?.. — голос немца прозвучал растерянно, почти жалко. — Ноги раздвинь, пожалуйста, — повторил академик совершенно ровным, официальным тоном, не терпящим возражений. — Мне необходимо прикрепить датчик на внутреннюю сторону бедра. В чём дело, Михаэль? Ты что же, видишь во мне извращенца? Сеченов пустил смешок. — Нет. Нет, конечно, Дмитхий Сехгеевич. Извините. Вынужденно приняв требуемую позу, Михаэль неотрывно следил за тем, как бережно пальцы Сеченова касаются его кожи. Однако сквозь эту бережность проглядывало странное, глухое напряжение: руки академика едва заметно подрагивали. Штокхаузен шумно выдохнул. Значит, не ему одному здесь до судорог, до дурноты неловко. Ощущая себя безвольным оловянным солдатиком, он покорно терпел эти манипуляции у своих ног. Жар в ушах начал немного спадать лишь тогда, когда Сеченов наконец поднялся во весь рост. — Сейчас зафиксируем несколько стандартных движений по регламенту, а затем перейдем к импровизации, — академик подошел еще ближе. — Расслабься, Михаэль. Ты слишком зажат. Горячие, сухие ладони Дмитрия легли на его обнаженные плечи, у самой шеи. Сильными, уверенными движениями он принялся разминать напряженные мышцы. С лица руководителя не сходила эта мягкая, едва заметная полуулыбка. Сеченова явно забавляла и немецкая суровость, и глупая, детская застенчивость его заместителя. Тепло его рук. Слишком близко. Нельзя. Субординация. Работа. Мысли Михаэля путались, с трудом подчиняясь воле. Его смущала своя обнажённость, свое ненавистное, некрасивое тело. Он давно перестал считать себя привлекательным. После краха прежнего мира вся его хвалёная арийская стать обернулась позорным клеймом. А ведь когда-то в Германии его ставили в пример. Идеальный образец. Женщины, адреналин, беспардонный секс, триумфы… Он с гордостью носил эту маску. А теперь? Он потерял былую выправку, форму, осунулся от бесконечной работы, переносица искривлена, на теле шрамы. Почему именно он должен стоять здесь в таком унизительном виде? Почему не, тот же Нечаев, например? Тот бы по первому приказу разорвал на себе рубаху с комсомольским задором. А Михаэль стоял, чувствуя, как тиски в его голове сжимаются всё сильнее, лишая возможности здраво рассуждать. — Представь что ты Лаборант… Наконец Дмитрий Сергеевич отвёл взгляд, сосредоточившись на рабочем блокноте. Обруч на голове Михаэля, слегка ослабил давление, позволяя несчастному короткую передышку. Академик, закинув ногу на ногу, деловито зачитывал пункты программы испытаний. На каждое действие Штокхаузена он реагировал коротким, монотонным «так» или удовлетворенным кивком. Шаг, прыжок, имитация падения… Сеченов скупо хвалил его, изредка отпуская сухие, проходные шутейки, когда чувствовал, что удавка смущения на шее подчиненного затягивается слишком туго. Постепенно обстановка приобрела рабочий, почти привычный характер. Штокхаузен даже немного раскрепостился, возвращая телу точность движений. Но периодически академика что-то не устраивало, и он требовал повторить элемент — особенно когда дело дошло до приемов рукопашного боя. Михаэль не понимал зачем гражданским роботам уметь сражаться. — Повтори удар правой. — скомандовал Сеченов. Михаэль, уже изрядно выдохшийся за этот час непрерывных физических упражнений, тяжело дышал. Он поднял глаза на руководителя, тыльной стороной ладони убирая назад взмокшие, прилипшие ко лбу кудри. Как же он смотрит… Этот взгляд… Оценочные суждения исключить. Вернуться в боевую стойку. — Какова тхаектогхия удаха, Дмитхий Сехгеевич? Голос Сеченова прозвучал неестественно равнодушно, но глаза его хитро сузились: — В височную область. С максимальной концентрацией силы. Наотмашь. Затем выполни апперкот. Представив перед собой условного противника, Штокхаузен слегка пригнулся, сгруппировался и нанёс резкий удар. Затем мгновенно перешел на апперкот снизу вверх — точно по инструкции. Откуда он только помнил эти приёмы? — Образцово! — Дмитрий Сергеевич захлопнул блокнот. — Я пытался зафиксировать хоть одну погрешность в твоей координации, но твоя подготовка безупречна. Почему же в обычной жизни, ты вечно все углы собираешь? На сегодня достаточно, обойдемся без импровизации. Академик поднялся, разминая спину, и направился к камере на триноге. В отличие от изнуренного Михаэля, Сеченов неподвижно сидел всё это время, его суставы затекли. — Устал, Михаэль? — Незначительно. — Если есть желание, можешь воспользоваться ванной, — произнес Сеченов, не отрываясь от экрана прибора. — Буду весьма пхизнателен. Штокхаузен потянулся рукой к бумажным маркерам на предплечье, намереваясь сорвать их, но Дмитрий Сергеевич мгновенно — с какой-то пугающей, кошачьей быстротой — оказался прямо перед ним. — Позволь, я помогу, — негромко сказал академик. Его пальцы коснулись плеча Михаэля. Это было так просто, так буднично, но в голове немца словно взвыла сирена. Хозяйским, мягким жестом Сеченов бережно заправил назад непослушный влажный локон, выбившийся на лицо Штокхаузена. Зачем он это делает? Теплые пальцы… Его дыхание прямо на коже… Я не могу дышать, господи, я— Михаэля будто отсоединило от реальности. Ступор. Запрет на реакцию. Он замер. Академик чуть заметно улыбнулся, глядя ему прямо в глаза: — Как самочувствие? Вижу, твои стеснения наконец преодолены? Михаэль, в ответ, мог только дёрнуть плечами. Остальные наклейки, Сеченов снимал молча. Только закончив, он снова внимательно посмотрел Михаэлю в глаза и приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг развернулся к камере. Сглотнув ком, немец робко поинтересовался: — Я свободен? — Да, — отмахнулся Дмитрий, — я принесу тебе полотенце чуть позже, можешь не торопиться. Сеченов полностью перенес внимание на терминал переносной ЭВМ, погрузившись в обработку полученных массивов данных. Михаэль остался наедине со своими мыслями, которые теперь напоминали сухой перестук телеграфного аппарата. Пользуясь временным отсутствием контроля, он развернулся и направился по строгому, глухому коридору, который — согласно архитектурной логике планировки — должен был вести к ванной комнате. Шаги его звучали отчётливо и сухо. Штокхаузен хладнокровно и потерянно вглядывался в детали интерьера. Это была тревожная необходимость, чтобы немного заземлиться. По чистой случайности он толкнул не ту дверь и оказался на пороге личной спальни академика. Здесь царил хаос, резко контрастировавший с образцовой стерильностью остальных комнат. Михаэль тихо хмыкнул, но взгляд его мгновенно зацепился за аномалию. Кожаные ремни. Прочные, намертво зафиксированные у ножек тяжелой дубовой кровати. Фиксационные ремни. Назначение: Медицинское? Психиатрическое? Иное? Иррациональный страх перед личностью Руководителя. Опастность идеологической измены. Прикусил костяшку пальца. Сделать ли ему шаг вперёд? Разгадать, что скрывает этот великий человек за строгим фасадом? Михаэль отшатнулся и закрыл дверь. В груди противно заныло, словно стальная пружина внутри сжалась ещё сильнее. Войдя наконец в ванную, он почувствовал резкий приступ головокружения. Из глубин памяти, куда рациональный разум прятал самое нелицеприятное, лавиной хлынул грязный, неочищенный поток чувств. Воспоминаний той пьяной ночи. Михаэль взглянул в зеркало — и оцепенел. В отражении, прямо за его спиной, возник отчётливый женский силуэт. Горячие руки бесстыдно обвили его грудь и ребра, а в шею сзади впились чужие влажные губы. Зелёные глаза — две горящие точки… Лариса… Товарищ Филатова… Предательский жар в висках… Михаэль резко шагнул под холодный душ, силой заглушая это видение, и задернул нелепую, почти мещанскую шторку с изображением рыб. Вода должна была смыть эту слабость, этот позорный след чужого присутствия на его теле. На долгое пребывание здесь он не имел морального права — это нарушало регламент вежливости. Раздался короткий, строгий стук в дверь. Поток прохладного воздуха ворвался в помещение, послышался сухой шорох ткани, затем дверь захлопнулась. Закончив с омовением, Штокхаузен снял с крючка тяжелое махровое полотенце с гербом Предприятия. Рядом на табурете лежали его вещи — безупречно сложенные и слабо пахнущие чем-то приятным. Спустя ровно пять минут, демонстрируя высшую степень собранности, Михаэль вышел к Дмитрию Сергеевичу в практически полной боевой готовности: с собранными в хвос кудрями, застёгнутый на все пуговицы, с безупречно завязанным галстуком. Сеченов, полулежавший на диване с миниатюрным ящиком ЭВМ на коленях, поднял голову. На его лице отразилось нескрываемое изумление: — Ты так скоро, Михаэль? В домашней обстановке, без своего строгого образа и жилетки, директор выглядел непривычно, почти уязвимо. Но для Штокхаузена он оставался высшей инстанцией.

А так как я о нём не думал,

не посвятил ему труда,

не сделал шага, в ус не дунул,

не двинул пальцем никогда,

вот и не стал он ни примером,

ни назиданьем, ни лучом.

— Иначе бить не может, Дмитхий Сехгеевич, — отчеканил Михаэль, привычным движением ладони убирая назад одну намокшую, вьющуюся прядь. Взгляд его был прямым, лишенным малейших признаков недавней слабости и помешательства. Сеченов внимательно посмотрел ему в глаза: — Похвально. Ещё раз выражаю тебе огромную благодарность. Ты, кстати, — Сеченов окинул его с ног до головы, —Не забыл, что у тебя сегодня законный выходной?