СГР

***

Куплю билет в СССР, возьму с собою револьвер

и всем на свете докажу, что я — революционер.

В борьбе рука моя тверда, с врагами справлюсь я всегда.

Но не пролью кровавых рек, не беспокойтесь, господа!

Мне нужен мир, а не потоп. Я не любитель скользких троп.

Когда случается стрелять — я целю в воздух, а не в лоб…

Жизнь с чистого листа.

Октябрь 1944 года.

      Руки крупно дрожали. Первый поворот ключа в замочной скважине. От волнения и страха сердце колотилось где-то у самого горла. Второй поворот. Третий. Дверь беззвучно раскрылась. Штокхаузен замер на пороге неизвестности. Глубоко вдохнув сухой, пахнущий ремонтом воздух, он сделал робкий шаг вперед. Почти полное отсутствие мебели делало квартиру пустой и безжизненной. Но этому месту суждено стать его новым домом, его спасением. А значит, всё ещё можно исправить. Закатное солнце пробивалось в узкую щель между штор, погружая спальню в доверительный, мягкий сумрак. Михаэль остановился посреди комнаты и бросил на незастелённую кровать картонный сверток от летающего робота доставщика. «Пчела» спустила ему ключи и бумаги буквально с неба, всего пару минут назад. Потрёпанный чемодан со стуком упал на пол. Штокхаузен опустился рядом, на паркет. Сухой щелчок замков прозвучал с коротким эхо. Выделенная трёхкомнатная квартира располагалась на четвёртом этаже, как в этой стране называют — «Сталинке», в самом сердце Предприятия 3826 — на территории комплекса «Челомей». Спальня, гостиная, кабинет, кухня, уборная. Как только верхний слой вещей был аккуратно разложен по шкафам, Михаэль вдруг сорвался с места и принялся лихорадочно, почти фанатично обходить свои новые владения, оглядывая каждый уголок точно ребенок. На стенах — строгие бежевые обои с мелким узором из чёрточек. Пол теплый и, к его изумлению, из настоящего паркета — тёмно-коричневого, благородного. Дерево приятно озвучивало его шаги мягкими звуками. Королевский подарок от советской власти! Особенно в сравнении с той облезлой, вонючей коммуналкой в Горьком, в которую его временно определили сразу после карантина. Там был пузырящийся линолеум, вечная сырость и простыни на верёвках вместо перегородок. Теперь в его жизни не будет чужих вещей, соседей, грязи и шума. Никаких дырявых штор, разделяющих совершенно чужих людей. Никакого детского плача за стеной, никакого старческого кряхтения. Было так тихо, что в ушах появился тонкий звон. Из привычного советского быта здесь были лишь массивная плита с чугунными конфорками и глазками ручками, да казённое постельное белье с зелёным растительным узором. Но это не вызывало отторжения — Михаэль сильно обрусел за время вынужденной эмиграции, и эта строгая эстетика начинала ему нравиться. В его усталом воображении рисовались почти милые, мечтательные картины о том, как этот пустой интерьер наполнится его новой, чистой жизнью. Ковёр на стену он, конечно, вешать не станет — это мещанство. Но от парочки хороших картин отказаться не сможет. Окна здесь чудесные. В спальне целых два — из-за углового расположения квартиры. Одно выходило во внутренний ухоженный двор, совмещённое с маленьким незастеклённым балконом; второе — прямо на триумфальную Башню. Третье окно было на кухне.       Полночью закончилась распаковка вещей, Штокхаузен выбрался покурить. Последние сутки выдались невероятно насыщенными и совершенно лишили его сил. На балконе царило абсолютное безмолвие, словно весь мир затих по чьему-то приказу. Держа сигарету покрасневшими от холода пальцами, Михаэль внимательно следил за тем, как тонкая нить дыма поднимается вверх, растворяясь в морозном ночном воздухе. Внизу горели яркие круги фонарей, в зелени двора — стояла тишь. Все сотрудники КБ уже разошлись по домам. Назад дороги нет. Германия мертва. Его прежняя жизнь, его прежнее имя — всё кануло в небытие. От этой мысли, в которой смешались трусость с надеждой, дыхание перехватило. Он затушил окурок о перила, оставив последний выдох дыма расплываться в темноте, и вернулся в тепло квартиры. Сон принес лишь временное облегчение. Сумбурные, тревожные мысли мешали расслабиться, перед глазами всё ещё стояла захудалая больница в Горьком, где он оставил остатки своей нервной системы. Но теперь страх уступал место робкому предчувствию счастья. Словно кто-то свыше вёл его за руку в лучшее будущее.

Но — слышите этот сигнал?

Трубит горнист однорукий:

тум-ту-тум-ту-тум-ту-тум-ту-тум…

О нет, поверьте, я не лгу, я крови видеть не могу,

смертей желал бы избежать — и, где возможно, избегу.

Но совершить переворот должны солдаты, а не сброд.

А где солдаты — там стрельба, народ иначе не поймёт.

А уж вождю закон велит иметь особо бравый вид.

Так вот, для виду, господа, мне револьвер не повредит…

      Будильник взорвался мерзким металлическим треском. Солнце ещё не поднялось, сквозь тюль пробивался лишь тусклый жёлтый свет фонарей. Напротив кровати, Штокхаузена приветствовал агитационный плакат с лозунгами о трудовой доблести. Михаэль выпутался из одеяла. Его трясло от перевозбуждения. И страшно, и радостно — эмоции переполняли изнурённое тело. Похлопав себя по щекам, он бодро поднялся и принялся собираться. Благо, вещи уже разложены, и ему не пришлось судорожно рыться в чемодане в поисках зубной щетки. Утро проходило суматошно — Михаэль часто замирал на месте, растерянно оглядывая просторные комнаты, словно боясь проснуться. Он примерил серый рабочий комбинезон с эмблемой Предприятия на спине и именным шевроном «Штокхаузен М. Г.». Форма сидела идеально, подчёркивая его болезненную худобу. Перед выходом, Штокхаузен нервно замер у зеркала. Чёрное шерстяное пальто, уцелевшее при побеге из Германии, смотрелось поверх советской униформы чужеродно и нелепо. Но выбора не было. Он принялся шнуровать тяжелые армейские ботинки, тоже привезённые с родины. Крайне неуместная обувь для советского специалиста, но другой осенней обуви у него так и не появилось. Михаэль надел белые трикотажные перчатки, взял дипломат и, проверив закрытую дверь ровно три раза, вышел наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Брусчатка «Челомея» звенела под его подкованными ботинками. Этот звук был единственным, что связывало его с прошлым. Вокруг шли люди — его новые коллеги. Строгие, сосредоточенные лица. Штокхаузен чувствовал себя чужаком, но величие советского архитектурного масштаба подавляло его сомнения. Ему буквально не хватало кислорода от этого обилия науки, бетона и стали. Реальность оказалась в разы лучше, больше и величественнее, чем он воображал. Обогнув монументальную мраморную статую в виде ладони, Михаэль шагнул за двери конструкторского бюро. Строгая атмосфера просторного зала с высокими потолками, обилием мозаик и советских фресок прижала его к полу. Ошеломляюще. Голова шла кругом. Если только холл КБ подкашивал колени, то встреча с самим академиком Сеченовым пугала его до дрожи. Михаэль панически боялся упасть в обморок прямо перед руководителем, показаться слабым, недисциплинированным. Кабина лифта плавно пошла вверх. Штокхаузен остался один перед зеркалом. Чтобы унять дрожь в руках, он принялся шёпотом репетировать приветствие на русском — языке, который всё ещё давался ему с трудом, ломаясь на жёстких согласных: — Здгхавствуйте… Дмитгхий Сегхгеевич. Моя… нет, я есть пгхибыть к вам для начало… начала габоты. Я готоф… готов к выполнению обязанностей. Лифт остановился. Двери плавно разошлись. Михаэль сделал глубокий вдох, чувствуя, как ребра сжимают его лёгкие и сердце. Оно стучало ужасно громко… Ужасно…

Но — слышите эту дробь?

Барабанщик бьёт одноногий:

тум-ту-тум-ту-тум-ту-тум-ту-тум…

А впрочем, что за разговор! Стрельба не метод, а позор.

И револьвер сам по себе символизирует террор.

Чтоб не попрать моральных норм, но дать народу свет и корм,

сниму шинель, надену фрак и перейду на путь реформ.

Долой войну, долой тюрьму! Перевороты ни к чему.

И без солдат я обойдусь, и револьвера не возьму…

      Двери лифта плавно разошлись, являя Михаэлю директорский этаж. Здесь почти ничем не пахло. Разве что бетоном, если он умеет пахнуть и едва уловимо, кварцеванием от работающей вентиляции. Штокхаузен сделал глубокий вдох, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях, и подошел к массивной двери с круглой ручкой. Короткий, аккуратный стук. Михаэль нерешительно приоткрыл тяжелую створку, заглядывая внутрь: — Добгхое утгхо… — Его голос слегка дрогнул, и он поспешно добавил: — Разгхешите… войти к Вам? — Товарищ Штокхаузен! — Сеченов мгновенно поднялся из-за стола, его лицо озарилось искренним, воодушевленным интересом. От этого открытого, приветственного взгляда немец снова постыдно залился румянцем. Шаг за шагом, расстояние между ними сокращалось, и Михаэль чувствовал, как внутри всё туже закручивается пружина волнения. Всего год назад он, побеждённый, измученный и больной, стоял перед лицом смертельной опастности, а сегодня этот великий человек, что был ему врагом — идёт ему навстречу. Дмитрий Сергеевич выглядел на удивление неформально — совсем не так, как на всех официальных фотографиях из советских газет, которые суют на каждом углу. Застиранная белая рубашка, широкие тёмные брюки на высокой посадке, наспех затянутые на худой талии ремнем с грубой, пробитой вручную новой дыркой. Отрастающие, короткие взъерошенные волосы. Михаэль не мог заставить себя отвести взгляд. Впрочем, и Сеченов разглядывал своего нового заместителя с глубоким любопытством. Академик протянул руку для рукопожатия. Михаэль, поддавшись глухому восторгу, торопливо стащил белую трикотажную перчатку и пожал тёплую, сильную ладонь. Ему показалось, что Сеченов ответил ему с тем же волнением. — Честно признаться, я удивлен, что Вы решили выйти сразу же в нашей форме, — улыбнулся Дмитрий, отпуская его руку. Михаэль на секунду нахмурился. Неужели он допустил какую-то оплошность? Слишком поспешил отказаться от своей прошлой одежды? Пальцы в перчатке непроизвольно поднялись к груди, проверяя новенький шеврон с фамилией. — Почему… так? — Михаэль запнулся, тщательно подбирая русские слова. — Моя фогхма… она есть непгхавильная? — Ну что Вы, наоборот! Просто мне крайне понравился Ваш прежний костюм. Я даже задумался над тем, не перейти ли нам в руководящем, к более строгому стилю, — Дмитрий Сергеевич с усмешкой посмотрел на мыски своих изрядно поношенных рабочих туфель. — Раз уж наше Предприятие так разрослось, что мне потребовался заместитель. В общем, я к чему веду. Завтра нам нужно будет съездить в Семипалатинск, заказать у хорошего мастера пару приличных костюмов. Как выразился один мой товарищ: «для повышения государственного престижа». Что скажете? Михаэль сосредоточился, стараясь выстроить длинную русскую фразу по правилам, но немецкий синтаксис всё равно упрямо прорывался наружу: — Как-никак… Вы теперь становиться… лицо всей советский наука. У Вас есть… возможность делать закон для мода. И деловой стиль… это есть очень гхазумное гхешение, Дмитрий Сергеевич. — Спасибо, — академик рассмеялся, явно тронутый этой серьезностью. — И… может, перейдем сразу на «ты»? К чему эти церемонии между коллегами? Михаэль испуганно вытянулся в струнку. От одной мысли о панибратстве с великим академиком его бросило в холодный пот. — Пожалуйста… не поймите меня непгхавильно, Дмитгхий Сегхгеевич, — он густо покраснел, чувствуя, как его выдает интонация. — Вгхяд ли я могу… говогхить Вам по-дгхугому. Я знать Ваши научные тгхуды очень давно. Моё уважение… слишком большой, чтоби говогхить «ты». — Хорошо, — признание немца заметно смутило Сеченова, он даже отвёл взгляд, застенчиво потерев бритый затылок. — Немного непривычно слышать такой официоз в этих стенах, но я постараюсь привыкнуть. Пожалуй, Вам нужно здесь всё показать. Думаю, за день управимся. В моем кабинете смотреть особо не на что… Предлагаю начать с лабораторных полигонов и заглянуть в бухгалтерский отдел. Михаэль облегчённо выдохнул, чувствуя, как тяжесть первых минут постепенно отступает перед лицом предстоящей работы. — С большой… гхадостью, Дмитхий Сехгеевич! Я готовый идти. Странно, конечно, слышать, о том, что в кабинете размером в пять-шесть этажей, с двумя авиалайнерами внутри нет ничего интересного… Но Михаэлю нечего возразить. У него ещё будет время изучить в этом кабинете, и в этом здании целиком — каждый сантиметр. Экскурсия началась с того, что коллеги покинули рабочее место Сеченова в сопровождении повисшей тишины. Кабина лифта поехала вниз. Михаэль всеми силами старался игнорировать теплый изучающий взгляд на себе, кусал губы и смотрел исключительно вперёд. Теперь то начальство точно услышит как громко треплется его сердце.

Но — слышите этот залп?

Один, и другой, и третий:

тум-ту-тум-ту-тум-ту-тум-ту-тум…

Ах, нет уж, видно, не судьба! Как ни крути — опять пальба.

Ведь так недолго, чёрт возьми, и самому лишиться лба!

Прошу прощенья, господа, мой план — абсурд и ерунда.

      Двери раскрываются. Начальник уверенно зашагал по невероятно огромному коридору: — Здесь пока пустовато, но, надеюсь, это скоро изменится. Да, кстати, имейте в виду — всё это пространство полностью в Вашем распоряжении. — Вас понял, — кивает Михаэль. У самой дальней стены Дмитрий останавливается и раскрывает дверь: — Получается, добро пожаловать, — говорит он с широкой улыбкой. Они заходят в полупустое помещение, — Это вот Ваш рабочий уголок. Новый заместитель нервно осматривается. Взгляд скользит по незанятым полкам, стенам, а Сеченов, тем временем, спешит раскрыть окно, впуская свежий воздух в застоявшуюся атмосферу кабинета. Немец потирает сложенные за спиной руки, продолжая попытки успокоиться. Внимание привлекает белое устройство на массивном дубовом столе. — Дмитхий Сехгеевич, позволить уточнить, а что вот это? Сеченов поправляет шторы и довольно оборачивается, — Это «Груша». Основной аппарат связи на нашем предприятии. — Обогнув стол с разных сторон, они снова оказываются рядом. Директор включает устройство. Из проектора Груши высвечивается голографическая сетка, — Здесь… Пожалуй, есть абсолютно всё, думаю Вы без проблем разберётесь. Но если что, любой лаборант Вам поможет. Михаэль заверил, — Можете не сомневатса — гхазбехусь. С высокими технологиями, тем более с компьютерными системами, он был абсолютно не знаком. Присев на край стола, Дмитрий продолжил, — Что касается Ваших обязанностей… В сети, — кивнул на «Грушу», — будете отвечать за координацию проектов и моего графика. Также важно наладить связь с другими отделами, чтобы обеспечить оперативное выполнение задач. Пока в системе всё очень сумбурно, нам явно не хватает немецкого педантизма. Глаза Михаэля мечутся между начальником и предметами в кабинете. Он мысленно фиксирует каждый жест и скурпулезно изучает мимику Дмитрия, чтобы понять из его движений чуть больше положенного, но не может делать это долго — отвлекается на внутренний монолог, который переполнен неуместными мыслями. — Не переживайте, — подбадривает его начальник, — я тоже всегда рядом, если будут вопросы или потребуется помощь. Ну и любой другой сотрудник тоже в силах Вам помочь. У нас главное — коммуникация и работа в команде. Кивнув, Штокхаузен подобрал со столешницы замеченную книжку. Русско-немецкий разговорник. Доподлинно неизвестно, стал ли Михаэль первым иностранцем в коллективе. Незнание всегда раздражает. Тем не менее, ни один мускул на лице не выдавал его чувств: — Спхавочник. Как учтиво с Вашей стохоны. Я лишь говохить плохо, читайт легче. — Не сомневался, это скорее просто шутка. Как давно начали учить? — Погхядка десять лет назад, — ответил Михаэль, стараясь тщательно выговаривать каждое русское слово, хотя синтаксис все ещё упрямо ломался на немецкий манер. — Меня пгхитягивал этот стгхана всегда… Но я начинал углубляться в изучение, когда возник интерес… пгхочитать Ленинские тгхуды в охигинале. Штокхаузен не врал — скорее, благоразумно умалчивал о том, как тайком, с лихорадочной поспешностью, ему пришлось учить язык унтерменьшей… Для… Некоторого рода, своего личного интереса. — Я испытываю огххомный гогхдость… быть в Вашей команде, Дмитхий Сехгеевич. Это есть… моя главная мечта. — Не поверите, товарищ Штокхаузен, но в этом отношении наши устремления поразительно схожи, — Сеченов словно намеревался развить мысль, но вовремя пресек эту минутную неформальность, вернув лицу строгое выражение государственного мужа. — Я искренне удовлетворен тем, что столь перспективный специалист укрепит наши ряды. Что же, не будем терять времени. Пойдемте, я представлю Вас коллективу. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Михаэль опомнился первым: аккуратно оставив кожаный дипломат у ящиков письменного стола, он повернулся к выходу. Сеченов тоже словно вынырнул из глубоких личных мыслей. Его лицо вновь приняло почти бесстрастное выражение. Эта закрытость тревожила Штокхаузена больше всего на свете. В этот момент, стоя на пороге своего нового кабинета, жизни, он мысленно поклялся себе: он изучит этого сложного человека до мельчайших деталей. Он станет для него незаменимым. Сеченов молча протянул заместителю небольшую связку ключей, доверив право лично запереть кабинет. Для Михаэля, ещё «вчера» ожидавшего расстрела этот простой жест доверия отозвался острой, почти болезненной радостью.

Но — слышите этот стук?

Это строят помост на площади:

тум-ту-тум-ту-тум-ту-тум-ту-тум…

      Путь до первой лаборатории оказался долгим. В бесконечных коридорах им, то и дело преграждали дорогу сотрудники. С каждым требовалось поздороваться, сухо обсудить текущие сводки, пожать руку. Ввиду недавней суровой санитарно-эпидемиологической обстановки в мире, белые трикотажные перчатки Михаэля ни у кого не вызывали вопросов. В первом секторе их встретил взвинченный, заваленный чертежами учёный. Штокхаузен мгновенно узнал его. Это был Филимоненко. — Дмитрий Сергеевич! Ба, какие люди! — Учёный так и лучился гордостью. — Ну же, представь меня своему новому соратнику. Давай, не скупись, расхвали меня! На этот дружеский напор академик лишь скромно улыбнулся: — Знакомься, Алексей Петрович. Это наш новый, верне первый — заместитель директора — Михаэль Генрихович Штокхаузен. А это, Михаэль, товарищ Филимоненко, заслуженный инженер и биофизик Союза, мой старый институтский товарищ. — Гутен таг, товарищ Штокхаузен! — Филимоненко с силой сжал руку немца. — Ваша анкета наделала у нас шуму. Читали с большим интересом, признаюсь. Наши задачи в Академии наук так внимательно не штудировали! Михаэль вежливо натянул дежурную полуулыбку, изо всех сил контролируя произношение: — Тоже наслишан о Ваших успехов… Очень пгхиятно познакомиться, товагхищ Филимоненко. Энтузиазм Сеченова заразителен. О передовых разработках и уникальном оборудовании академик говорил с такой горячностью, что его восторженная речь невольно заставляла сердце Штокхаузена биться чаще. Они не задерживались подолгу на одном месте; Дмитрий Сергеевич словно спешил, стараясь охватить все сферы колоссального Предприятия. Эта рабочая суматоха помогала Михаэлю справиться с удушающим волнением. Напряжение постепенно отступало под натиском масштабных задач. На других уровнях его ознакомили с работами Челомея и Королёва. Уже на выходе из высотной башни, Сеченов добавил с легкой иронией: — А товарищ Курчатов сейчас в командировке в Москве, координирует вопросы ядерного паритета. Но имейте в виду: по возвращении он первым же делом потребует личной встречи с Вами. — Чем вызван столь повышенный… ажиотаж к моей пегхсоне? — растерянно спросил Михаэль. — Как же иначе? — Сеченов посмотрел на него серьезно и напускано строго, — Вы ведь не просто административный работник. Вы — важнейшее связующее звено, призванное объединить всю структуру Предприятия, связывать воедино теорию и практику. Наш общий успех зависит от Вашей координации. На асфальтированной парковке у подножия статуи Дмитрий Сергеевич уверенно направился к своему служебному автомобилю. Разговор на ходу не клеился. Немец замечал, как академик порывался что-то сказать, но в последний момент замыкался в себе. Внутренняя борьба руководителя интриговала Штокхаузена. Садясь на переднее сиденье чёрного ЗИСа, Михаэль робко нарушил тишину: — Дмитгхий Сегхгеевич… Позвольте спросить. Как Вам удалось… объединить столь гхазных людей в один союза… в один коллектив? — Мне часто задают этот вопрос, — тихо ответил Сеченов. — Не знаю. Наверное, бытовая необходимость. Всё сложилось само собой, повинуясь требованиям времени. К удивлению немца, крупномордый автомобиль не был оборудован системой автопилота. Ещё в Германии он наслушался выступлений Сеченова об их изобретении, разрывающим границы сказки и реальности. Судя по всему, академик намеревался вести его лично. — Вы не хотите назвать это… пгхостой случайностью? — Возможно, и хочу, — Сеченов резко включил передачу, и машина с глухим рёвом сорвалась с места. Академик с неожиданным, почти юношеским азартом посмотрел на своего зама, лихо вписывая тяжелый ЗИС в крутой поворот. — Никогда ведь не знаешь наверняка, где слепой случай, а где — историческая предопределенность. Судьба, если угодно. Михаэль, несмотря на свое боевое прошлое и редкое передвижение с мотопехотой, инстинктивно вжался в кожаную спинку сиденья: — Вы вегхите в… судьбу? — Ну, в Бога советскому учёному верить не полагается по уставу, — усмехнулся Сеченов, уверенно ведя машину по изгибам горного шоссе. — А перекладывать груз колоссальной ответственности на что-то абстрактное, порой жизненно необходимо. Чтобы не сойти с ума от масштаба принимаемых решений. Михаэль негромко, нервно рассмеялся: — Научный скептицизм… сделает уступку для чистоты… чистый совести? Он тут же прикусил язык, испугавшись собственной дерзости. Но Сеченов лишь лукаво сощурился и искренне рассмеялся: — Именно так, Михаэль! В руководящих кругах только так и находишь примирение с собственным долгом. Кто-то винит обстоятельства, кто-то бьет поклоны. Я же верю в великую формулу Вселенной, в её конечную гармонию. Глупость, конечно. Да и вера моя, признаться, носит сугубо периодический характер. — В некотогхой степени… у меня похожая ситуация. — Вот видите. Я сразу понял, что мы сработаемся. Не возражаете против музыки? — Нет-нет, Дмитгхий Сегхгеевич. Включайте. Мне очень… нхгавятса советские песни. В них есть… что-то особое. — Чудно. Красивая рука директора коснулась панели радиоприемника. Салон автомобиля заполнил мягкий, чуть глуховатый голос, льющийся из динамика:

«…словно ищет в потемках кого-то и не может никак отыскать…»

В груди Михаэля болезненно, сладко защемило. В этих нотах слишком отчётливо звучала тоскливая, выстраданная послевоенная надежда. Надежда людей, которые потеряли всё, но нашли в себе силы строить великое будущее. Штокхаузен отвёл взгляд к окну, за которым расстилались бескрайние просторы великой страны, медленно желтеющие под робкими лучами кавказкой осени.

«…Веет с поля ночная прохлада,

с яблонь цвет облетает густой…

Ты признайся — кого тебе надо,

ты скажи, гармонист молодой…»

— Георг Отс. Практически земляк мой, — негромко произнес Сеченов, кивнув на шкалу радиоприемника. — Как Вам его исполнение? Михаэль слабо, почти невидимо улыбнулся, пряча за этой мягкостью оцепенение: — Пгхекгхасно. Очень… Чувственно. Поездка сквозь утренние хребты Усть-Каменогорска напоминала возвращение к жизни после долгого, летаргического сна. Солнце, едва поднявшееся над заснеженными вершинами, заливало лобовое стекло жидким золотом, заставляя Дмитрия Сергеевича мило щуриться. Из приоткрытого окна в салон ЗИСа, смешиваясь с, непривычным, тонким ароматом директорского одеколона, тянуло сырым запахом мокрой травы. К тихой эстрадной мелодии примешивался шорох веток, изредка бьющихся о борта машины, и мощное урчание советского двигателя. Только сейчас до сознания Михаэля дошел смысл слов академика. — Земляк?.. — Переспросил он, запинаясь на сложном слове. — Почему… так? — Да… — Губы Сеченова дрогнули, но тут же сложились в тёплую улыбку. — Зачатки нашего Предприятия располагались в Московском научно-исследовательском институте. А потом мы долго колесили по всей огромной стране в поисках подходящего места для таких масштабов. И в итоге оказались здесь, в Казахской республике. Взгляните сами, Михаэль, разве можно было отказать этим просторам? Вдалеке, окутанные голубоватой дымкой тумана, высились величественные, суровые горы. — Соглашусь, — тихо выговорил немец. — Это… гхандиозно. Навязываться с расспросами Штокхаузен не смел. Хотя складывалось ощущение, что ему специально недоговаривают. Михаэль знал, что первое образование Сеченов получил в Ленинграде у Бехтерева. Дисциплина, въевшаяся в кровь ещё с молоком матери, требовала соблюдать дистанцию. Но то, что этот великий, недосягаемый человек делился с ним, хотябы такими крупицами своей биографии, отзывалось в душе острой, почти болезненной благодарностью. Напряжение в спине спало, плечи немного опустились. Михаэль даже позволил себе опереться локтем о дверцу и подпереть щёку кулаком, завороженно глядя на плывущие мимо горные пейзажи. Ему не верилось, что он здесь. Что кошмар позади. — У нас на Предприятии сейчас много открытых вакансий, — Сеченов плавно повернул руль, не снимая взгляда с дороги. — Почему Вы выбрали именно административную должность, Михаэль? Вы не кажетесь мне человеком, который слепо стремится к власти или большим деньгам. Штокхаузен внутренне дрогнул. Неужели его маска безупречного карьериста дала трещину? Ему жизненно важно было казаться понятным, прагматичным чиновником, чтобы выжить. Эта проницательность академика пугала его. С трудом сглотнув вставший в горле ком, Михаэль постарался выстроить фразу максимально искренне, но слова упрямо путались: — Я… я всегда хотеть… быть часть… часть чего-то более великий, Дмитхий Сехгеевич. Найти… пхименение своя силам. Сеченов задумчиво кивнул, принимая ответ. — И Вам совсем не боязно? Насколько я успел изучить Ваше личное дело, административного опыта в таких масштабах у Вас пока нет. — Но это ведь не… помешать Вам… взять меня на служба? — Михаэль посмотрел на него робко, снизу вверх. — Люблю трудности, — мягко усмехнулся академик. Немец прерывисто вздохнул: — О… тут я должен Вас… огхогхчить, Дмитхий Сехгеевич. Мой цель… есть не допускать никаких тгхудности для Вас. — Пожалуй, это самый приятный повод для огорчения руководителя, который мне доводилось слышать, — Сеченов лукаво сощурился. Михаэль почувствовал, как в груди разливается опасное, щемящее тепло. На секунду тиски, сжимавшие его голову все эти месяцы, отпустили. Он заговорил тише, и в его ломаной речи прорвалась выстраданная искренность: — Я… как хигху… — он запнулся на сложном слове, тяжело сглотнув, — как вгхач… я мог спасать лишь несколько жизнь за своя смена. А Вы… Вы есть способный исцелить весь этот мигх. — Михаэль, Вы мне льстите, — спокойно произнес Сеченов, но кончики его ушей заметно окрасились розовым. Вид этого смущения у советского светила науки заставил самое злое и испуганное внутри Штокхаузена наконец отступить. Ему захотелось сделать какую-нибудь глупость, просто чтобы удержать это мгновение доверия. Он решился на отчаянную, опасную шутку. — Да и опыт… у меня всё-таки есть. В моя молодость… в Гегхмании… мне довелось немного гхаботать… как это у вас говогхят… пионегх-вожатый? Он замер, похолодев от собственной дерзости. Назвать руководство отрядами гитлерюгенда «пионервожатым» перед лицом советского ученого — за это его могли расстрелять без суда прямо на этой горной дороге. Но Сеченов лишь весело фыркнул, зеркально повторив его улыбку: — Мои учёные, Михаэль, уверяю Вас, порой ведут себя куда хуже капризных детей. Честное слово. — Это… это попгхавимо, Дмитхий Сехгеевич, — с облегчением выдохнул. — Я нисколечко в этом не сомневаюсь. Ещё несколько минут они ехали в полном молчании, слушая тихий напев радио и редкое щебетание птиц за окном. Михаэль расслабился настолько сильно, что даже не сразу понял, когда именно тяжёлый автомобиль плавно остановился у конечного пункта их назначения. Через обыкновенный гражданский госпиталь, они спустились в подземелье имени «Павлова». Настало время Михаэлю снова шокировано озираться по сторонам. Руководитель комплекса встретил сдержанно и показался Михаэлю самым серьезным человеком из всей когорты. Пока они втроём прогуливались по этажам исследовательского центра, Иван Алексеевич долго обсуждал технические моменты своей работы. Рассказал о том, что Дмитрий Сеченов спас его от смерти своим полимером. Немец понятливо слушал изредка раскрывая рот, чтобы задать уточняющие вопросы. И неустанно выказывал свое уважение к разработкам. Уже на обратном пути Павлов меланхолично объяснял, как устроены некоторые «тёмные» процессы в комплексе и быстро сумел разглядеть хирургический потенциал Штокхаузена, когда не встретил осуждения. Перед дверьми лифта пожилой мужчина вдруг замолк и, впервые улыбнувшись, дал Сеченову совет: — Михаэль явно знает толк в своём деле. Не упусти возможность воспользоваться его руками и обновить модули у персонала, пока он хватку в бумажной волоките не растерял. А Вы, товарищ Штокхаузен… берегите Диму. Как человек человека. Он у нас иногда очень безответственный по отношению к себе. Внутри закипает нечто теплое, разливая до самых кончиков пальцев. Беречь? Без преувеличения, именно за этим Михаэль и явился. По старым связям, да и своим опытом, Штокхаузен прекрасно осведомлён о всеобщем интересе к персоне Сеченова. И в большинстве своём, этот интерес граничит с жестокостью и несёт дурной посыл. Есть люди, мечтающие занять место великого академика; есть те, кто желает его смерти из нигилистких побуждений, есть и просто завистники, которые обязательно попытаются его репутацию подпортить — Михаэль ничего из этого не допустит. Не даст ни чьим планам свершиться. Пребывая в своих мыслях, немец прощается с Павловым, почти в открытую отрешённо. Стоило чутка расслабится и во всём теле загудело то, что хотелось спрятать или вырезать. Штокхаузена душит приятный запах директора, ощутимый так невыносимо близко. В лифте наверх достаточно тесно, также как и в грудной клетке. Они близко друг к другу, так безумно близко, что Михаэль переминается с ноги на ногу, стараясь незаметно отступить к стенке. — В комплексе «Вавилов» прогуляемся, когда управляющий вернётся. Он… Николай Иванович, тоже в командировке. Умотал с экспедицией куда-то в Африку, сам не знаю, когда вернется. Лифт остановился у верхнего этажа. Михаэль долго смотрел Сеченову вслед, замерев в закрывающихся дверях. Этот человек — такой чистый в своих помыслах, такой пугающе благородный — разбудил в его измученной душе чувства столь тёмные и мощные, что они граничили с безумием. Штокхаузен действительно знал академика давно. Но это «знакомство» было односторонним, тайным и глубоко порочным. Оно зародилось в те времена, когда сам Михаэль носил совсем другое имя и обитал в мире, который теперь казался сплошным кровавым кошмаром. Это было всего несколько лет назад, в застенках Берлинского института Третьего рейха. В помещении, где воздух был насквозь пропитан удушливым запахом формалина, спирта и хлора. Он выступал… Он учил…

Wir schrien «Heil!»,

wir schwiegen stumm und bang,

Als jener Rauch aus Schornsteinen nach oben stieg.

Und nun, vor Gottes Leere, bangt uns lang,

Weil unsre Seele vor der Lüge schweigend bog.

— Sehr geehrter Doktor Goldenzweig! — раздался подобострастный доклад ассистента. — Damen und Herren! Heil Hitler! — Молодой, чистый, пугающе сильный голос Йозефа Гольденцвайга разрезал притомлённую тишину аудитории. — Heil Hitler! — Послушно выкрикнули десятки глоток. Люди в безупречно белых халатах, синхронно вскинули руки к потолку. Йозеф ответил им тем же, и на его красивом, породистом лице расплылась хищная, торжествующая улыбка. Он заигрывающе поправил завитки усов. — У всех ведь на слуху этот новый русский «полимер»? — Он заложил руки за спину, медленно шагая вдоль первого ряда парт. Склонившись над студентами, он брезгливо, уничижительно сморщил нос. — Разумеется, мировая сенсация. Как наши доблестные учёные могли упустить такое… — Он резко развернулся к огромной доске, где на протяжении долгих месяцев его собственной рукой были выведены сложные формулы химических соединений и результаты анатомических вскрытий. — На повестке дня — ответ Великогерманского рейха. Ещё несколько лет назад, наше ведомство поднимало вопросы нейроструктурной адаптации живых клеток. Но, кроме этих большевистских варваров, никто в мире не разглядел колоссальный потенциал вещества. Нам предстоит не просто повторить, а превзойти опыт товарища… С… Сен… Кто-нибудь, ради Фюрера, в силах выговорить его фамилию? В зале повисла благоговейная тишина. Молодой учёный довольно хмыкнул. Давняя, чёрная зависть к далёкому русскому гению оседала внизу его живота тяжелым, удушливым жаром. Конечно, Йозеф знал это имя. Он произносил его шёпотом, в полумраке своего личного кабинета. За стенами которого, на лабораторных столах ещё не остыли следы страшных экспериментов над подопытными из концлагерей. Он был одержим этим «пионеришкой» Сеченовым. Эта одержимость была грязной, патологической болезнью. Гольденцвайг тратил огромные казённые средства, тайно выкупая через шпионские каналы любую фотосъемку, статью, любую кинохронику, где хотя бы мельком появлялась тонкая, высокая фигура Дмитрия Сеченова, его подчерк. Возвращаясь в свои личные покои после тяжелых смен, пахнущих серой, аммиаком, кровью и жжёной плотью, респектабельный кандидат доктора медицинских наук запирал дверь на все задвижки. Он смотрелся в зеркало встречая своё удивительно чудное лицо. Бритая под модный полубокс прическа, аристократичные завивающиеся усы, ровные скулы и идеальный нос. Прекрасный разрез глаз, густые ресницы, янтарные глаза. Боже, да он был идеалом! Стоило Йозефу прийти в себя, он повторял один и тот же ритуал. Дрожащими руками он извлекал из потайного ящика секретные снимки. Рассматривая их до боли в глазах, он злился на собственное бессилие, и его пальцы судорожно, едва не отрывая пуговицы на форменных брюках, скользили под тяжёлый ремень с эсэсовской пряжкой. Уважаемый, расово безупречный Йозеф Гольденцвайг часами мастурбировал в душной темноте, представляя, как этот гениальный русский ученый окажется в его полной, абсолютной власти. Он грезил о том, как заставит это чистое существо подчиниться, как разведёт его длинные, изящные ноги на операционном столе… Гольденцвайг буквально задыхался от этой мысленной близости, во рту становилось сухо, а дыхание сбивалось на хриплый полувздох. Он медленно, до дрожи в пальцах, обводил взглядом каждый изгиб, поразительно стройной фигуры, на украденных снимках: изящные ключицы, проступающие сквозь воротник простой рубашки, узкую талию. Это было безудержное, плавящее разум вожделение — Йозеф жаждал ощутить жар его кожи, вдохнуть его запах, коснуться губами шеи и почувствовать, как этот недосягаемый, русский гений вздрагивает под его ладонями. Он смотрел на Сеченова с жадностью голодного зверя, изнурённый невыносимым, лихорадочным желанием обладать им целиком, без остатка, забыв про рейх, долг и саму смерть. Раз за разом, до глухих стонов и судорог во всем теле. — Впрочем, оставим это! — Йозеф позволил себе немного лишней агрессии в голосе. По залу прокатился согласный смешок. — Мир как узнал об этих красных фокусах, так и забудет. Скопировать чужую формулу — это лишь преамбула. Мы обязаны создать собственную концепцию. Концепцию, которая не просто удивит научное сообщество, но перевернет саму природу человека, подчинив её нашей воле! Великая история пишется нашими руками, господа. И пишется она кровью тех, кто слабее нас. Михаэль вздрогнул, когда кабина с грохотом закрылась, но встретила сопротивление в виде плеча Сеченова. Дверцы разъехались обратно. Ладонь директора потрепала его плечо, возвращая в реальность 1944 года. — Михаэль? Лоб его покрылся крупными каплями холодного пота. Прошлое смотрело на него из зеркальных стен лифта уродливым, окровавленным лицом нацистского палача, которым он когда-то был. И этот палач по-прежнему жаждал обладать Дмитрием Сеченовым — но теперь эта жажда пугала Михаэля до дрожи в поджилках. — Пгостить меня… Я, кажетца, задумайтс.       Пора забыть. Прошлое похоронено под руинами разрушенного Берлина. Йозеф Гольденцвайг мёртв, его безумные, плотские фантазии сгорели в пожарище войны. Его лицо истлето в пятнах коричневой чумы. Теперь перед ним — великое будущее Союза ССР, а академик Сеченов — не далекий идол для порочного, тайного поклонения, а его непосредственный руководитель. Живой человек, созидающий новый мир на обломках старого. — Всё в порядке? — В зелёных глазах плескалось удивительное сострадание. — Да. Мы можем ийдти. Михаэль выжил. Единственная пуля в барабане судьбы прошла мимо, спустив курок пустым, спасительным щелчком. Ему дали шанс на искупление, на то, чтобы примкнуть к великому спасению человечества. Он должен научиться созидать, научиться ценить и понимать людей так же беззаветно, как любит их сам Сеченов. Отдать себя целиком Идее и её творцу. Он чувствовал себя живым, но смертельно уставшим от этой вечной каторги внутренних конфликтов. Штокхаузен окончательно пришел в себя, лишь когда автомобиль плавно затормозил. За окном расстилалась суровая, величественная картина. ЗИС остановился на пустынном берегу огромного искусственного водоёма. Навстречу им ринулся резкий, ледяной ветер, а в сером небе над пустынным берегом кружили десятки «Дроф». Вдалеке одиноким часовым высился силуэт старого маяка. Михаэль настороженно огляделся. Место казалось заброшенным и безлюдным, совсем не похожим на остальные комплексы. — Это комплекс «Сахалин». И наше искусственное озеро Лазурь, а вон там — маяк Анива, — Сеченов говорил буднично, но в его глазах плясали искры мальчишеского триумфа. Он внимательно, с явным предвкушением следил за реакцией своего нового заместителя. Михаэль нахмурился, силясь сопоставить факты в своей уставшей, ещё плохо соображающей голове: — Но… насколька мне. Изв-известно… на южны Сахалин находитьса одноименний маяк. — А вот тут Вы, Михаэль, крупно ошибаетесь! — Дмитрий Сергеевич победно щёлкнул пальцами. — Это не просто одноименный маяк. Это он и есть. Тот самый. Теперь он самый засекреченный сектор нашего предприятия. Академик уверенно зашагал по каменным плитам в сторону прелестной башни, коротким жестом поманив Штокхаузена за собой: — Пойдемте, Вы должны увидеть всё своими глазами. Было нестерпимо холодно. Тяжелое шерстяное пальто практически не спасало от пронизывающего ветра, который почти буквально резал лицо. Михаэль инстинктивно вжал голову в плечи, кутаясь в воротник. После тёплой Европы он никак не мог привыкнуть к беспощадному климату этой огромной страны. Сеченову же, казалось, мороз был нипочем. Ветер яростно трепал воротник его легкой белой рубашки и путал волосы, но академик шёл вперед с удивительной, легкой грацией, то и дело оборачиваясь к своему спутнику с широкой, открытой улыбкой. Михаэль лишь смущённо прятал лицо. Его поражала эта невозмутимость. «Он ведь не блаженный, — с внезапной, робкой заботой подумал немец. — Нельзя так, в такую погоду без теплой одежды». Влажный воздух был пропитан густым запахом соли и мокрого мха. Каблуки их ботинок гулко загремели по заржавелому металлическому настилу, уложенному поверх обледенелых камней. Кажется, каждый гвоздь в подошве Михаэля успел звякнуть по железу. Немца раздражал этот цокающий звук. У самого подножия обветшалой белой громадины Сеченов остановился и тихо, с глубоким чувством произнес: — «Нет для человека ничего невозможного»… Он бережно, почти трогательно положил ладонь на шершавую, побитую штормами стену маяка и медленно пошел вдоль неё. — Мы перенесли его прямо с Сахалина. Целиком, без демонтажа. На спор. Вместе со смотрителем. Харитон опять затянул свою излюбленную песню о непреодолимых пределах человеческого разума и слабости техники… Ну, я и собрал инициативную группу рабочих. Обучил их пилотированию наших тяжёлых «Кондоров», выделил несколько строительных роботов нового поколения — и вот результат. Превосходный памятник человеческой воле, не находите? Михаэль слушал его, приоткрыв рот от изумления и поспешно кивал в ответ. Советский размах и дерзость этого человека выходили за рамки всего, что немец знал до сих пор. Дмитрий Сергеевич подвёл его к массивной герметичной двери с обратной стороны башни, скрытой от глаз наблюдателей с берега. — Вы… Доказали невозможное только гхади победы в спогхе? И какой был выигхыш. Боюсь спхосить? Сеченов хмыкнул, отойдя к перилам, красиво облокотился, стоя лицом к водной глади, перенеся вес на одну ногу. Стараясь не акцентировать внимание на манящем изгибе бедра, Михаэль подошел ближе и встал рядом. — Перекурим? Так красиво, хочется задержаться немного. Он хотел было согласиться, но выпалил совсем обратное, — Вы же замёгхзните. — Это не страшно. Страшнее упустить момент. Смотрите. Вскинув руку, директор указал на стаю птиц. То ли грачи, то ли кто… неважно, Михаэля больше интересовала эмоция Дмитрия. Удивительно было наблюдать уважаемого и закрытого человека… таким. Контрастными точками на фоне голубого небосвода летели птицы, серые тона окружающих скал и спокойные воды озера будто бы нереалистичные — Михаэль ощущал себя героем картины профессионального аквалериста. Всё вокруг — что-то между зеркалом и полотном отражало яркие цвета небосвода от нежно-голубого до густо-розового. Штокхаузен провожает птиц и шарит по карманам в поисках сигарет. Дмитрий чуть склоняет голову в бок, когда обращает на него внимание. Достает из широких штанин портсигар и вытягивает раскрытым: — Попробуйте наши. — С-спасибо. — Ой, да не за что. Свои же легкие губим, за что благодарить. После, Дмитрий делится с ним и огоньком, хотя немец успел раскрыть спичечный коробок. Тот поднёс зажигалку к зажатой в зубах сигарете. Ещё чуть-чуть и Михаэль бы коснулся губами его покрасневших пальцев. Но вовремя одёрнул себя. — По правде сказать, именно из-за открытия нового комплекса — «Нептун», я решился нанять себе заместителя. — Отвернув голову на пейзаж, Дмитрий одухотворённо продолжил, — Мы стремительно расширяемся, один я бы точно не справился. В общем, я всё веду к тому, что Вы очень значимы. Их дым танцует кривыми полосками. Водная гладь не колышется, создавая атмосферу уединения и покоя. Практически интима. В которой каждый может задуматься о безбрежном и непонятном, о замыслах жизни и прочей философии. — А… Пгхо спогх… не дохаскажите? — Ах. Спор… — Дмитрий сконфуженно накрывает лицо свободной ладонью и смеётся, — Есть у меня здешний позывной… — Волшебник. Директор косится с вопросом, — Да… Откуда Вы знаете? — Гулял слушок по Москве, когда я пгхиехал лечится. Михаэль же не может раскрыть, что прослушивал некоторые разговоры Кремля с Сеченовым во время войны? Он же не дурак. Хотя со стороны, сейчас выглядит дурашливо. Лгать не так просто, когда напротив улыбаются до тошноты искренне. — Так вот. Мой выигрыш не представлял из себя ничего особенного. Маленькая шалость, не более. Теперь… — Сеченов снова захихикал, — Теперь Харитон у нас — «Колдун». Немец поджимает губы, сдерживая смешок, — Занимательно. И часто Ви издевайтесь дхуг над дхугом? — Достаточно. С остальными, конечно, реже. — Почему? — Мы с Захаровым выросли вместе. Он мне как брат, вот и строим козни друг другу, по поводу и без. А для многих людей я приличный человек, конечно же. Михаэль кивает. Ему бывает нечего сказать в ответ. Многие приходящие в голову слова кажутся лишними и ненужными. Докурив первым, Сеченов приседает на корточки и тушит окурок о пепельницу возле столбика перил. — Это любимий место у кугхильщики, как погляжу. — Михаэль повторяет жест. — Это смотрителя маяка. Ну или моя поделенная с ним. Не знаю, не помню уже, кто её принёс. Пойдемте. На круглой ручке виднеется маленький экранчик, к которому Сеченов прикладывает большой палец. Без какого-либо внешнего сигнала замок щёлкает, и директор толкает дверь в маяк от себя: — Прошу. Стоило им зайти внутрь, как дверь тут же закрылась. Ничего не происходило, а единственным источником света оставалось крошечное окошко в нескольких метрах над полом. — Всего здесь два лифта. Этот основной и — аварийный, выходящий прямо из комнаты смотрителя. — А почему темно? Сеченов поворачивается полубоком у какого-то пульта управления, — Боитесь темноты? — Нет. Пгосто интегхесно. — Темно для атмосферы. — Тот нажал на одну из кнопок и пол начал опускаться вниз, немец даже пошатнулся от неожиданности, — Вы готовы? — К чему? Сеченов сверкнул хитрыми глазами, когда они опустились на достаточное расстояние, чтобы кабина лифта погрузилась в практически кромешную темноту, — А вот и сам комплекс «Нептун». Михаэль непонимающе изогнул брови, но не успел даже мяукнуть что-нибудь в ответ, как стены вдруг стали прозрачными, открывая вид на нечто потрясающее сознание. На самом дне озера, объятым голубоватым маревом, виднелся подводный город. Восторженно шагнув навстречу картинке, Михаэль тихо выдохнул, — Как это? — Можете задать этот вопрос лично управляющему. Лучше него этот процесс никто не объяснит. — Дмитрий хмыкнул, — Впечатляет? — Сказайт легче, что меня не впечатлить. — Что же? — Пока ничего. — Бросил Михаэль за плечо и вернулся к созерцанию подводной жизни, — Здесь удивительно всё. Может Вы и пхивыкли к подобной атмосфере, а я, не поймите непгавильно, словно из пещехы на свет вишел. Это больше похоже на сон, чем на что-то гхеальное. — Поверьте, это лучший комплимент, который я слышал за последние пять лет. Кстати, мы едем так медленно, не потому что я хвастаюсь, а чтобы у Вас уши не разболелись. Это так. К слову… Лифт вскоре остановился посередине длинного закругленного кверху коридора, такого же прозрачного как и стены кабины. Сеченов ведет зама по направлению к ближайшей сфере. Только зайдя в офис, академик срывается с места, догоняя и хватая какого-то мужчину в жёлтом свитере за плечо. Михаэль спешит подойти. — Вот и руководитель комплекса! Которого очень тяжело здесь выловить. Тот самый — профессор Харитон Радеонович Захаров, о котором я говорил наверху. Сеченов подводит названного практически силком. — Ну наконец-то! Вас, блин, не дождёшься вельмож… — Харитон поправил съехавшие очки и шагнул от Дмитрия поближе к немцу, приветливо раскидывая руки в стороны, — Товарищ Штокхаузен! Прошу меня простить за некоторое недоверие при первом знакомстве. Сами понимаете, какие ярлыки навешала история. — Пгхекхасно понимаю, всё в погхядке, товахисч Захагхов. Они обменялись рукопожатием. С щеголеватым блондинчиком разговор завязывается значительно легче чем с остальными новыми коллегами. Захаров вкратце рассказывает о задумке Академии Последствий. Говорит интересно, долго не мусолит, не объясняет как тупому, не жестикулирует чрезмерно. Михаэль внимательно слушает — жалея только о том, что не может делать письменные заметки — об архиве, о научных комплексах, о сотрудниках: его «подчинённых разгильдяях» или о «высокопарных занудах», о всевозможных нитях, связывающих Предприятие 3826 в единый орнамент… Он вскользь поднимает тему маяка и, злобно косясь на Дмитрия, сообщает, что данное здание перенес чуть ли не единолично Захаров, на своем хребте, разумеется. Чтобы впечатлить какую-то китаяночку. Упоминает также о том, как ему надоел Сеченов со своей чрезмерной занятостью, из-за которой у него не получается запросить в политбюро средства на строительство второго крыла АПо с отдельным, более приватным, входом: — В планах, конечно, построить настоящую Академию. Чтоб детям полка было где учится, но время ещё есть. Не все сотрудницы из декрета-то вышли. Михаэль улыбался. Ему нравится некоторая непринуждённость Захарова. — А то свой академик есть, а вот своей академии нет. Странно как-то, согласись…-сесь. Бл. Согласны? — Согласны-согласны. Доверительно похлопав немца по плечу, Харитон немного меняет тему, — Не могу перестать думать о том, что Ваш первый запрос в КПСС на новой должности будет запрос о переводе Предприятия в статус академгородка. Позади послышалось возмущённое: — Харитон, если у нас население в тысячу человек, ещё не зна— — Твое население в тысячу человек отняло у меня коллегу. Да, товарищ Штокхаузен, с моим соплеменником по цеху, мы, к сожалению, не познакомимся. Алексей Лебедев сейчас жутко занят на другом краю предприятия. А конкретно — отсиживается в Менделееве. Угадайте почему? Потому, что решил в гостиничное дело ударится. — Не утрируй. — Я не утрирую, Дима, я истерю. Всё, не отвлекай нас. Михаэль, взгляните. — Профессор ведёт носом в сторону, неловко запуская ладонь в свою опавшую челку, чтобы немного растрепать, — Это вот то, почему Дмитрий Сергеевич меня до сих пор не уволил. По указке глядя на сгустки зеленоватой жижи за стеклом сферы, Михаэль робко интересуется, — Товахищ Захагхов, подскажите, а что это? Причудливые комки висят точно как глубоководные мины. Захаров довольно оглядывает немца взглядом: — Насколько Вам может быть известно, очень много ресурсов Предприятия уходят на подготовку к полётам в космос. Первым делом, для этого конечно же нужен пригодный для дыхания кислород. Уж тем более, чтобы жить на других планетах и выращивать картошечку на Марсе. Решая вопрос производства кислорода, Дима. Тьфу. ДимСергеич поначалу руководствовался своими предпочтениями: всё ему надо подлиннее, да потолще, но как выяснилось мной — тропические деревья недостаточно эффективны в космическом вопросе. И вот тогда уважаемый Дмитрий Сергеевич согласился с моей идеей использовать водоросли. Перед Вами автономная ферма хлореллы, которая производит кислород в таких масштабах, что никаким Сеченовым не снилось. К слову, Вы сами сейчас дышите тем, что сотворили эти малютки. Михаэль искренне растерялся, — Честно, с каждым часом я удивляйтс всё больше и больше. В это… Даже не вегхится. — Дим, а давай я у тебя его заберу на некоторое время. Покажу все чудеса самого продуктивного комплекса на предприятии. С самодовольного лица Харитона, Михаэль переводит взгляд на Дмитрия и едва не начинает хохотать. Директор густо покраснел, сгорая от стыда: — Да, конечно. Только, не на долго и, пожалуйста, без своих… шуточек. — Ой, забоялся, что я тебя в дурном свете выставлю? — Харитон, не пугай, пожалуйста, моего заместителя. — Без проблем, — отмахнулся тот, — Димочка, ты и сам с этим справишься, понимаю. Так вот, Лебедев обычно занимается разработками по проекту Радио Будущего. В его отдел мы и направимся…

***

      Экскурсия завершилась плавно, под стать угасающему солнцу, которое медленно тонуло в закатной дымке. Когда Сеченов и его заместитель вернулись в комплекс Челомей, на «не-город» уже опустились густые синие сумерки. Иногда с неба медленно спускались редкие снежинки, но тут же таяли. Насколько Михаэлю известно, снег в середине октября это относительная норма для этого края страны. До конца рабочего дня оставался какой-то час. Ноги Михаэля сдались носить несколько килограммов. Да и в висках тупо и нудно стучала боль — сказывалось напряжение последних дней. Впрочем, глубокое удовлетворение от проделанной работы пока ещё глушило физический дискомфорт. Стоило им войти в холл башни, как Дмитрия Сергеевича тут же уволокли по какому-то неотложному, невероятно важному делу. Они даже толком попрощаться не успели. Поднявшись к себе в кабинет, Михаэль буквально рухнул в глубокое кожаное кресло. Силы стремительно покидали его. Чтобы хоть как-то согнать сон, он запустил персональный терминал — до этого момента, у него не было шанса опробовать, нет, прикоснуться! К новым технологиям. Интерфейс, как и обещал академик, оказался на удивление дружелюбным. Поначалу Штокхаузена пугала перспектива в одиночку разбираться в здешнем документообороте, но благодаря дежурному кабинетному «Вовчику», безвыборно готовому прийти на помощь, дело пошло на лад. Поблуждав для приличия по меню, Михаэль принялся за изучение личных дел сотрудников. Во внутренней сети царил привычный советский хаос: в рабочих чатах перемежались серьёзные отчёты, поздравления с юбилеями и споры о профсоюзных путёвках. Михаэль поморщился от такой несистемности. Пошарив по пустым ящикам стола, он отыскал новенькую записную книжку в плотном коленкоровом переплёте. Приятная вещица. Он вооружился карандашом и набросал первые соображения о том, как упорядочить этот бедлам. Как заставить людей общаться конструктивно, чтобы рабочие поручения не тонули в обсуждении дачных грядок? Задача оказалась не из лёгких. Ситуацию осложняло то, что документы заполнялись кто во что горазд: одни писали сухо и наспех, другие — излишне витиевато, обильно сдабривая текст непонятными Михаэлю русскими терминами. Глаза слезились от усталости. Прямо в системе Штокхаузен создал черновик и набросал несколько строгих шаблонов для архивации данных. Если приучить к ним хотя бы коллег Захарова, работать станет в разы легче, да и эстетическое чувство педанта перестанет страдать. Михаэль так увлёкся, что совершенно потерял счёт времени. Очнулся он, только когда стрелка настольных часов перевалила за девять. Из бумажной пучины его вырвал негромкий стук. В дверях показался Сеченов. — Ой, Михаэль, а я заглянул проверить, не заперли ли Вы случайно дверь. Чтобы ночная смена уборки попасть смогла, — Дмитрий Сергеевич мягко улыбнулся и почесал затылок. — Но вижу, всё в порядке. Да и засиделись вы. Домой пора. — Добхый… добхый вечех, Дмитхий Сехгеевич, — Михаэль с трудом сфокусировал взгляд на директоре, язык ворочался с трудом. — Да, я уже… собихаться уходить. Сеченов нерешительно подошёл ближе, заглядывая в мерцающий экран терминала: — Чем это вы тут занимаетесь на ночь глядя? — Я тут… это… компьютэh смотхеть. Пхогхамма ваш… ваши пхогхаммы пхобовать. Упхажняться. К удивлению Штокхаузена, начальник с искренним интересом вчитался в его наброски — в эти робкие, как казалось самому Михаэлю — глупые, попытки навести порядок. — И это, по-вашему, просто упражнения? — Сеченов удивлённо приподнял брови. — Да вы, Михаэль, кажется, разом решили половину наших проблем с канцелярией! Всё так стройно, чётко. Я, признаться, приятно поражён. — Финальный… как это… вахиант постахаюсь сделать готово к завтха. К вечеху. — Ну что вы, у вас впереди уйма времени, не нужно так гореть на работе, — мягко пожурил его Сеченов. — А завтра мы с вами заняты — поедем в Семипалатинск. Помните? — О, точно. Записать… — Михаэль устало потянулся к блокноту, а затем вопросительно уставился на директора. Было непонятно, почему академик не уходит, а продолжает стоять у стола, переминаясь с ноги на ногу. Но Дмитрий Сергеевич быстро разрешил его сомнения: — На улице вечер такой чудесный… Если я вам ещё не надоел за день, позвольте мне вас проводить? Прогуляюсь заодно, голову перед сном проветрю. Михаэль на секунду растерялся. От такой непосредственной дружелюбности у него к щекам прилил глупый, совершенно мальчишеский румянец. На родине подобные жесты со стороны начальства выглядели бы странно, но здесь… Здесь всё было иначе. — Почему бы нет… — Пробормотал он, прикрывая блокнот. — Но погода… На улице пхохладно. Вы должени что-то… накинуть. Пхостудитесь ведь. — Да бросьте вы, Михаэль, у меня здоровье богатырское! — Рассмеялся Сеченов. — Я всё же… сметь настаивать. Пожалуйста. — Ну хорошо, хорошо, уговорили, — сдался директор. — Через восемь минут жду вас у центрального выхода. Дмитрий Сергеевич исчез за дверью так же стремительно, как и появился. Михаэль ещё несколько секунд потерянно смотрел ему вслед, прежде чем сообразил, как заставить собственное затёкшее тело подняться, собрать портфель и выключить терминал Груши. Сеченов немного задерживался. Михаэль ждал его на широком крыльце башни, прячась от прохладного ветра за колонной. Он устало затянулся сигаретой, разглядывая раскинувшийся внизу вечерний Челомей. Да, хороший у них тут табак, крепкий, ароматный. Не то, что та дешёвая, дерущая горло гадость, на которую Михаэль сдуру подсел во время своей недолгой службы в Горьковской поликлинике. — Ну что, пойдёмте? — Раздался за спиной мягкий голос. Михаэль тихонько вздрогнул, вырванный из сонной полудрёмы. Он поспешно, словно напроказивший школьник, затушил сигарету об урну и выдохнул: — Да… Конешно. Идти. То есть — пойдимте. — Пойдёмте. — Со смешком, поправил Сеченов и хлопнул его по плечу. Они пошли по просторному проспекту. Шаг у обоих был неторопливый, прогулочный. Мимо, то и дело, пробегали припозднившиеся сотрудники: кто-то оживлённо спорил о недавнем партийном собрании, кто-то обсуждал планы на выходные, кто-то молча спешил в гастроном до закрытия. Из открытых окон жилых домов доносились приглушённые звуки радиоприёмников, звон посуды и совсем вдалеке, уютный девичий смех. Говорить почему-то не хотелось. Усталость окончательно сковала Михаэля, но это было приятное, мирное оцепенение. Дмитрию Сергеевичу, похоже, тоже было уютно в этом молчании. На улицах один за другим загорались тёплые жёлтые фонари, отражаясь в полированных боках проезжающих «Жигулей» и «Волг». Сеченов посмотрел на свои наручные часы и тихо, с лёгким сожалением вздохнул. Этот длинный, суматошный, но такой хороший, день действительно подходил к концу.        Они оба немного замялись, словно не желая расставаться, когда добрались до подъезда. — Честно пхизнаюсь, я успел забить в каком доме живу. — Я что-то такое и предполагал. Согласно кивнув, немец добавил, — Спасибо, что пховодили. А после короткой паузы снял перчатку, готовясь к прощальному рукопожатию. Это было немного странно. — До завтра, Михаэль. — До свидания, Дмитхий Сехгеевич. Подъезд открывается, приглашая кремовым светом и зеленоватыми стенами. Михаэль робко оборачивается, боясь, что это заметят. Силуэт Сеченова удаляется вглубь дворов. Пока не исчезает за поворотом. Настало время и Михаэлю исчезнуть за дверью. Как в тумане, он поднимается на свой этаж и тычет ключами в замочную скважину. На ладони горел отпечаток прикосновения. Это было невозможно. Это было просто н е в ы н о с и м о! Михаэль знал на что шел, но не думал, что это будет настолько тяжело…

***

Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке, жил у моря, играл в рулетку, обедал черт знает с кем во фраке. С высоты ледника я озирал полмира, трижды тонул, дважды бывал распорот. Бросил страну, что меня вскормила. Из забывших меня можно составить город. Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна, надевал на себя что сызнова входит в моду, сеял рожь, покрывал черной толью гумна и не пил только сухую воду. Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя, жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок. Позволял своим связкам все звуки, помимо воя; перешел на шепот.

      Уже лёжа в кровати, сложив непослушные руки на животе, и пялясь в темный потолок, Михаэль прокручивал моменты прошедшего дня. Сердце жутко колотилось. Спокойную ночь тяготили суровые мысли, держали в напряжении. Сон отодвигала выматывающая тревога. К своей двуликости и вечной лжи он давно привык, но вживую врать Дмитрию Сеченову оказалось гораздо труднее. Вообще, ко многому Йозеф оказался не готов… Изнывая странной смесью чувств, он принялся анализировать события. Каждое воспоминание препарировал — аккуратно вскрывал холодным лезвием, твёрдым жестом, отсекая лишние эмоции. Копошился в своей памяти нервно, с нездоровым интересом цепляясь к расхождениям выдумок и реальности. Йозеф не мог знать какой Дмитрий в жизни, когда вникал экранам с трансляциями научных конференций. Только воображать, играясь образом советского ученого как с податливой куколкой. Йозефу было… некогда докапываться до сути, выяснять где образ для публики, где нутро, где мысли Дмитрия Сергеевича, а где текст на бумажке. Немцу это было не нужно. Его жутко тянуло к робости, граничащей с жалкостью. На сцене Сеченов всегда держался сдержанно, иногда запинался. Мило нервничал, но очень широко улыбался своими искусанными губами. Дмитрий не пылал речами, как это делал Гольденцвайг, не внушал людям своё мнение. Он был другим, он делился тем, что бережно хранил в сердце. Доверял жестокому миру свои слабости, свой трепет и надежды. Йозефу хотелось только обладать, хотелось бить этот фарфор, смотреть как он рассыпается. Как и любому другому образцовому эсэсовцу, ему хотелось только разрушать и насиловать. Побеждать. Дмитрий казался лёгкой добычей, нежной крольчатиной, которая так и напрашивалась на острые немецкие клыки. С началом войны, Сеченов так наивно выступал за мир, что Йозеф раздражался до зуда во всем теле. Это милое личико, тонкое тельце в беленьком халатике бесило его до нервных срывов. Тогда, Гольденцвайг был слишком ослеплён вопросом собственной выживаемости, пропагандой партийцев и новыми возможностями. Весь мир, фактически, мог оказаться под каблуком талантливого вирусолога, нейробиолога и палача в одном лице. Но больше целого мира, под этот каблук хотелось только безмерно глупого и пугливого Сеченова. Слёз из огромных глаз, криков из аккуратнейших губ. Почему? Потому, что только немецкий народ имел право на существование. Потому, что только светлейшим умам Германии было позволено постигать грани необъятной науки. Йозеф обливался слюной, предвкушая как в одночасье доберётся до своей жертвы и будет истязать до последнего вздоха, пока… пока его страна не проиграла. Иногда так бывает, что одно единственное событие может изменить абсолютно всё. Рухнули стены Рейхстага, попадали мертвые тела. Йозеф стал носить имя погибшего друга. За несколько суток мир перевернулся с ног на голову, а разрушенная жизнь немца навсегда затерялась где-то там, в руинах. Пришлось приспособиться, поменяться. Пришлось сбежать, слепо потакая отчаянию. Пришлось взглянуть на мир со стороны тех, кого ненавидел. Всматриваясь в фрагменты прошлого, Михаэль старается в последний раз собрать его кусочки, чтобы навсегда забыть. Воспоминания извиваются змеями, стягивают сердце узлом. Над грудью ощутимо тяжело под их весом. Солдаты возвращались домой. Йозеф тоскливо свесил руки с балкона. У него всего пару минут до отъезда и, что символично, последние граммы табака. В чемодане нет вещей для долгой поездки, но есть ощущение конца. Он заберёт из Германии только память, осколки лучшей жизни. Фотографии, ордена и прочее сущее барахло. Гольденцвайгу было бы выгоднее с голыми руками бросится на вокзал сию секунду, сжечь за собой компрометирующую квартиру и навсегда исчезнуть из Берлина, навсегда вышвырнуть Берлин из самого себя. Но он не может. Он поджигает спичкой табак в трубке. Курит, продолжая смотреть на простых, молодых и бесконечно счастливых ребят внизу. Им есть оправдание, они всего-навсего солдатики, судить будут «голову». Йозефа, в том числе. Потому-то он и бежит, навсегда оставляя пепел родного дома за спиной. Он ненавидит жизнь, но убить себя всё никак не может; с тех самых пор, когда впервые надел военную форму и отдал честь командованию. Цепляется, изворачивается, но каждый раз выживает. Он явно сошел с ума. Его отец с матерью, бабушки и дедушки, двоюродные сёстры, братья, тёти, дяди — все лежат в земле. Сам Йозеф должен был лечь вместе с ними, но вовремя принял нужную позу. Позу, так странно напоминающую солнце со сломанными лучами. Нет уже смысла вспоминать и осознавать кому, когда он врал, кого предавал и где множил грязь. Нюрнберг рассудит - сколько раз он должен будет жизнь отдать всем тем кто выжил и всем тем, над чьими черепами возлагают цветы. Йозеф знает, что заслужил казнь. Но он бежит. Его форма сложена в чемодане. Сам он, в лучшей своей тройке, нарядный как на свадьбу. Внизу ждёт машина, что перевезёт его за границу, в кармане документы с чужим именем. В глазах ни совести нет, нет и слёз. Провожая взглядом солдат на улице, что советских, что немецких, Йозеф прикусил конец трубки, чтобы не заскулить по-скотски. Ему-то некуда больше вернуться. Ему к семье, к товарищам, к друзьям — дорога под землю. К Михаэлю Штокхаузену. Погибшему вмиг, стоило Коричневой чуме вырваться из-под пальцев Йозефа. Немец остервенело затягивается. Больно. Очень больно. Тяжело на душе (есть ли она у него после всего того, что он сделал?) тяжело в теле. Тогда он надеялся, что упадёт замертво следом. Но, в очередной раз, ошибся. Йозеф боязливо оглядел свои пальцы. Встретился вновь с тёмными пятнами, испачкавшими его кожу. Они каждый — чёртов — раз напоминали о содеянном. Если Советский Союз действительно создал вакцину, Йозеф будет спасён от долгой, жуткой, многолетней болезни и мучительной смерти. Не иронично ли? Под стальным орлом на воронёной фуражке он брюзжал слюной, плевался отвращением и ненавистью. Под каштановыми кудрями — страстно мечтал… о многом мечтал. Вот одна из таких грёз и сбылась: через Кёнигсберг (простите Калининград) его перевезут в Московский госпиталь. После выздоровления выдадут гражданство, предложат вернутся в Германию. Вернее Германскую ССР. Но Йозеф не вернётся, никогда больше не пройдется по брусчатке Берлина, Штутгарта или Бремена. Просто-напросто не заслужил. Измены не прощают. Не должны прощать… Но Йозеф…       Едва встав на ноги после болезни, немец уехал подальше от столицы. Там, в Горьком, ещё не успев толком обжиться, бывший вирусолог Йозеф навсегда превратился в хирурга Михаэля Генриховича. Из того, кто отнимал жизни, в того, кто их спасал. Чистая, правильная дорога искупления. Но прошлое не отпускало. До судорог было стыдно смотреть на Сеченова даже через экран, слушать его усталый, глуховатый голос на архивных плёнках. Хотелось выжечь из памяти всю прежнюю грязь. Забыть всё, что было «до», и стать самым обычным человеком. Но иллюзия мирной жизни рухнула на первом же потерянном пациенте. Парень, даже мальчик, из глупого стыда утаял о гепатите и просто истёк кровью на операционном столе. Вскрытие показало фатальное поражение печени и нарушенную свёртываемость крови. Тогда Михаэль впервые в жизни пожалел не себя. Чужая беда прорвала плотину и затопила его с головой. То ли сдали нервы, то ли подобрался кризис средних лет, но Штокхаузен вдруг сделался беззащитно, мучительно чутким. Словно с него содрали кожу, и он заживо гнил на солнце от этого нового чувства — сострадания. Эта страна вообще славилась своей неизбывной, вязкой тоской, и Михаэль тонул в ней с каждым месяцем всё глубже. Нужно было что-то менять. И в себе, и в мире. К счастью, он помнил человека, который годами упрямо бился в закрытые двери, пытаясь пробудить в людях человечность. Михаэль зажмурился и подбросил монетку. Выпала решка. А через неделю пришёл положительный ответ на его резюме. Ещё по дороге в Усть-Каменогорск, прощаясь с жизнью и слепо уповая на удачу, Михаэль вдруг понял, почему когда-то намертво привязался именно к Сеченову. Вокруг молодого академика вились десятки куда более уверенных и харизматичных карьеристов, но голодный взгляд Йозефа выцепил именно Дмитрия. В нём было что-то неуловимое, скрытое от мира, о чём сам учёный, возможно, и не догадывался. Крошечное, звенящее на подкорке, но нестерпимо сильное желание — быть услышанным. Они ведь поразительно похожи. Великие на бумаге для начальства, обожаемые публикой, но глубоко одинокие и не принадлежащие себе. Этим сходством Михаэль оправдывал себя тогда, оправдывает и сейчас. В груди тяжело, ударами метронома, стучало сердце. Мысли метались, не давая выстроить план на завтра, разложить всё по полочкам. Снова накатило лихорадочное беспокойство. Тревога перед будущим, страх перед настоящим и жгучий стыд за прошлое. Годы, промелькнувшие как в бреду, и этот сумасшедший день бок о бок с Сеченовым — всё казалось нереальным. И всё же иллюзии Михаэля не разбились. Он понимал, что академик — не сошедший с небес мессия, а обычный человек. Самый особенный из особенных и самый простой из простых. От собственных мыслей стало невыносимо тошно. Позорище. Немец перевернул подушку прохладной стороной, лёг на бок и плотно прижал колени к животу. Постарался прогнать лишний шум из головы, расслабить зажатые мышцы лица. Выровнял дыхание. Завтра в шесть утра затрещит будильник. Нужно выспаться, чтобы успеть на службу пораньше. Чтобы быть лучше всех остальных.