СГР

      ***

Я от тебя не спрячусь

Ты глубоко во мне

Кажется, накосячил

Маленький глупый мальчик

Увидел тебя во сне

Бежал за тобой, ребячась

Ноябрь 1953 года.

      Глубокой ночью Михаэля подняли бесцеремонно, буквально вышвырнув из тёплой постели. Тяжёлые руки в кожаных перчатках не дали ему даже толком одеться — натянули брюки, швырнули в лицо шерстяной свитер и, накинув поверх пальто, поволокли по ледяныму подъезду. Штокхаузен брыкался, хрипел от ярости, спотыкался о незашнурованные ботинки, срывался на отчаянный визг, но нетзвестные держали его мёртвой хваткой. Тут же он оказался в машине.

И время свое потратить

Свое время, свое отдать

Обещал, но не смог

Его вытащили на ночной аэродром. Ветер бил в лицо колючим не то градом, не то галькой, прожекторы слепили глаза, а на взлётной полосе, тяжело подрагивая корпусом, ревел моторами КУС-6. Авиационный керосин, сырое железо… Немец закашлялся от едкого запаха и холодного ветра. Где-то вдалеке трепался брезент. Михаэль предпринял последнюю попытку вырваться у самого трапа, но его поймала другая фигура. В полосе резко появившегося жёлтого света, Михаэль ослеп. Оттолкнув немца назад, фигура неторопливо поправила очки в тонкой оправе. Захаров. На его плечах висела огромная вычещенная шинель, а на губах блуждала едва заметная усмешка. — Не стоит так убиваться, Михаэль, — крикнул тот, перекрывая гул пропеллеров. — Твои вчерашние метания по кремлёвским кабинетам были… излишне самонадеянными. Если тебе дорога твоя шкура, ты закроешь рот и прямо сейчас вылетишь в Пекин. Я тут подкорректирую свои делишки, а ты прикроешь меня азиатским рынком. Китайские товарищи как раз приступают к своей первой пятилетке, им крайне нужны наши технологии и промышленное оборудование. Будешь налаживать торговые связи. И упаси тебя Бог провалить эту миссию. Михаэля с силой толкнули в узкую железную дверь летательного аппарата. Засов снаружи лязгнул с пугающим фатализмом. В салоне, на откидной лавке, сидел бледный, как мел, какой-то парнишка в нелепой кроличьей ушанке. Он судорожно прижимал к груди пухлый кожаный портфель с гербом СССР. Михаэль свалился на соседнее место, убрав взмокшие кудри от лица. Это ведь просто кошмар. Не так ли? Михаэля вырубило почти сразу, стоило судну прижать его горизонтально из-за резкого взлёта. КУС-6 оторвался от заснеженной земли и лёг на курс. Штокхаузен спал тяжело, без сновидений, провалившись в спасительное забытье под монотонный рёв двигателей. Порой он просыпался в турбулентности и наивно полагал, что это лишь затянувшееся продолжение кошмара. Проснулся окончательно, когда судно ощутимо тряхнуло в воздушной яме где-то над монгольскими степями. Во рту сухо, виски давило от разряжённого воздуха. Парнишка рядом, заметив, что пассажир зашевелился, робко протянул ему флягу с остывшим чаем. — Вы долго спали, Михаэль Генрихович… — шёпотом произнёс парень, испуганно косясь на закрытую кабину пилота. — Я Слава. Из министерства иностранных дел прислали. Михаэль сделал глоток и хмуро уставился на него. От усталости даже акцент подделывать не захотелось: — Что происходит? Говори. Слава сглотнул, его кадык нервно дернулся. — Товарищ Захаров… Кхм. Нам с вами, Михаэль Генрихович, нужно расшибиться в лепешку в Пекине. Если мы дадим хоть один повод усомниться в нашей полезности, расстрел в подвалах Лубянки покажется нам по более приятной участью. — Что эта тварь успела сделать за ночь? Сколько мы уже летим? — Всего несколько часов. Я слышал академика Сеченова задержали, и вот… Вот пока вас не было. Он… Слава пристыженно опустил голову. Немец терял терпение. — Ну? Что? — Он сказал, что он теперь официальный заместитель академика Сеченова. И, что «подмял под себя весь административный аппарат». Я знаком с Харитоном Радионовичем всего пару дней, но уже понял, что шутить он не будет. Нам нужно выполнить план. Штокхаузен молча отдал флягу. — Вот как. Он времени зря не терял… Слава, — Михаэль вцепился в собственные волосы и отчаянно откинулся к стенке, — этот подонок за два месяца успел натворить столько… Сука, столько, что ты даже не представляешь себе. А я даже не знал, что всё это время он был где-то поблизости. Дурак. Он сильнее сжал кудри. Тяжело выдохнул. — Ну чего вы так… Об этом никто не знал. — Сеченов знал. — Приговором прошипел немец, — Всё знал. Внутри него, под слоями кожи и мышц, начала кристаллизоваться «Машина Противоречий». Сгусток тьмы, который он всё пытался из себя вырвать. Его сознание начало раскалываться под гнётом горячечной, бредовой ненависти. Машина выставила лопасти, протыкая органы чувств. Захаров не просто подвинул Сеченова, он методично выстраивал свою диктатуру на костях их общего дела. Не только Михаэля и Дмитрия, но и всей научной когорты, всех сотрудников, что положили свои жизни за великое будущее… — Но… Как это возможно? — Я не знаю. Даже малейшего понятия не имею. — Михаэль опустил руки на колени. Машина Противоречий ржаво ворочалась.

Вокруг

То ли все рушится, то ли я сам

Внутри ничего не могу построить

То ли я раб твой без воли

То ли почти свободен

      Пекин встретил их сухим, пронизывающим холодом и серым небом. Над аэродромом лениво полоскались огромные красные полотнища с золотыми буквами и иероглифами: «Да здравствует великая и нерушимая дружба между советским и китайским народами!». На летном поле их ждала делегация чиновников КПК в одинаковых закрытых френчах тускло-синего цвета. Начались сухие, церемонные приветствия. Михаэль знал, эти узкоглазые те ещё нацисты, за этой вежливостью скрывался жесткий прагматизм. Он не в первый раз посещает Поднебесную — китайские товарищи прекрасно знали, зачем к ним прислали немецкого специалиста из самого закрытого советского предприятия. На него смотрели с особым холодом. Всё-таки, его нация когда-то состояла в Оси, союзничала с их прямыми врагами — Японией. Советских гостей доставили в только отстроенный государственный отель в знакомом стиле, с помпезными колоннами, тяжёлыми бордовыми портьерами и ковровыми дорожками, пахнущими нафталином. Едва оказавшись в своём номере, Михаэль запер дверь и снова рухнул на кровать, проспав почти до следующего утра.       Два месяца, весь ноябрь и декабрь, превратились для Штокхаузена в затяжной, изнурительный поток картинок. Днём он крутился в бесконечной бюрократической карусели: чертил схемы поставок автоматизированных узлов, согласовывал спецификации для металлургических комбинатов в Аньшане, спорил до хрипоты через Славу о пропускной способности железных дорог. Китайцы требовали роботов, требовали чертежи, требовали специалистов. Михаэль давал им ровно столько, сколько было нужно, чтобы держать их в состоянии вечного ожидания и крайнего удовлетворения его работой. Но каждую ночь, заперевшись в номере под тусклым светом настольной лампы, Михаэль оживал. Он планировал убийство Харитона Радеоновича Захарова. На вырванных из блокнота листах он по памяти восстанавливал схемы вентиляционных шахт главного достояния предприятия. Маяка Анива. Он рассчитывал траектории движения патрульных роботов по всему комплексу «Сахалин», высчитывал слепые зоны камер слежения, которые сам же когда-то помогал устанавливать. Способ должен быть безупречным. Никакого огнестрела — у Захарова точно есть личные телохранители. Яд? Слишком предсказуемо. «Несчастный случай» в его собственной лаборатории? Да, это было бы поэтично. Симуляция короткого замыкания в отделе Радио Будущего, где Харитон любил проводить ночные часы в одиночестве. Михаэль стирал карандашные наброски до дыр в бумаге, доводя каждую деталь своего плана до абсолютного совершенства.

Сном все оправдать

Во сне решения ноль

Все решит за меня судьба

И беды сами собой

Смирно смотрю на нее

      В середине декабря, в разгар шумной промышленной конференции, проходившей в огромном Дворце съездов на площади Тяньаньмэнь, Михаэль вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. К нему, перебирая ногами в туфлях на небольшом каблуке, подошла молодая китаянка в строгом тёмном костюме, который почти не скрывал её изящную фигуру. Воздух в кулуарах был пропитан запахом дешевого табака, влажной шерсти делегатских шинелей и крепкого чая, который китайские товарищи без устали заваривали в больших фарфоровых чайниках. Михаэль стоял у колонны, вяло листая брошюру с докладами и пытаясь унять навязчивую головную боль — сказывались недели недосыпа и бесконечная бумажная волокита. Его плеча коснулся робкий, едва ощутимый жест. — Товарищ Штокхаузен? — раздался певучий голос. Михаэль обернулся. На её груди блеснул аккуратный эмалевый значок с портретом Мао. Гладкие чёрные волосы коротко острижены. Губы сложились в смущённую, но решительную улыбку. — Менья зовуть Ли Вэй, — произнесла она на ломаном, но вполне понятном русском, забавно растягивая гласные. — Я… я много читать о ваших работах по автоматизация. Ви казаться мне очень умний и интересный. Я бы очень желала… познакомитьсья ближе. Вне этих скучных стен, если господин немецкий специалист не возражает? Параноидальный ум Михаэля тут же выдал короткую вспышку тревоги: «Шпионка? Подослана кем? Советскими или местными спецслужбами?» Но, всмотревшись в её чистые, испуганные глаза, он понял — девчонка просто искренне очарована заграничным гостем. Уставший от одиночества, холода и вечного страха за свою жизнь, Штокхаузен неожиданно для самого себя мягко улыбнулся. — Я не возхажаю, Ли Вэй. Мне пхиятен ваш комплиент. Напгхотив, буду очахован вашей компанией. Они встретились вечером, когда над городом зажглись первые вывески, тускло мерцающие сквозь морозную дымку. Пекин в этот час оказался живым, бурлящим муравейником. По проспекту Ванфуцзин сплошным потоком шли рабочие со смен, хруст снега под башмаками сливался в монотонный, убаюкивающий гул. Пахло жареными каштанами и кунжутным маслом у ларьков с едой. Пар из больших чанов обволакивал дорогу. Ли Вэй вела его по лабиринту узких, тёмных улочек — хутунов, где из-за серых кирпичных заборов доносился детский смех и стук деревянной посуды. Наконец они скользнули в неприметную деревянную дверь. Китаянка коротко пояснила, что заведение называется в честь владельца. Ван Даху чагуань. Также, Ли Вэй, с сожалением отметила, что партийцы стали уделять больше внимания таким маленьким местечкам. Внутри было тепло и даже как-то по-домашнему. Пахло уголём, жасмином, сушёным имбирем и старым деревом. Рядом играли в моджонг. Маленькая китаянка увлечённо болтала с птичкой в клетке. Пожилой мужчина ей что-то объяснял. Их усадили за низкий лакированный столик, отделенный от остального зала маленькой ширмой из тонкой рисовой бумаги. Пара гостей обернулась на Михаэля с неодобрением. На кухонном очаге, с тихим шипением, исходил паром крупный медный чайник. Немец непроизвольно сжался, косясь на молодых, что, с удивлением его разглядывали. — Это местьо для своихь. Не обращяйте внимание. Здес лучший жасминовый чай в городе, — прошептала Ли Вэй, бережно разливая ароматный янтарь по крошечным, чудесным пиалам, — Мама водила миня сюда, когда я била совсем маленькьой. — Тебе ничего не будет, за то, что ты пхивела чужака? — Раз ти со мной, ты не чужак сдесь. Они болтали обо всём на свете. Михаэль, тщательно подбирая простые русские слова, рассказывал ей о туманном Штутгарте, своей юности, о строгой красоте Тихого океана. Ли Вэй слушала его, затаив дыхание, подперев подбородок своими прелестными ладонями. Она смеялась над его шутками, морщила носик, когда он пытался повторить китайские названия, и аккуратно касалась тонкими, изящными пальцами его рукава. Михаэль смотрел на её руки зачарованно — такие молодые, гладкие, без единой мозоли. Ей было всего… Лет двадцать? Боже… Какая же у них разница в возрасте. В его груди поднималась тупая тоска. Эти руки были так непохожи на те, другие… На сухие, сильные, узловатые, которые снились ему почти каждую ночь. Но никогда не касались так. Контраст был болезненным, почти физически болезненным. Птичка в клетке запела. Ли Вэй тихо рассказывала ему на ухо, что это такая их традиция. Михаэль знал, но делал вид, что она раскрыла ему все секреты страны. Она оказалась бойкой коммунисткой, мечтала попасть в Советский Союз. Не понимала своих родителей, что продолжали придерживаться старых, нет — устаревших взглядов.       Романтическая прогулка закончилась в его номере. За тяжёлыми бордовыми портьерами выл зимний Пекинский ветер, колотя сухим снежным порошком в стекло. В комнате горел лишь один торшер, отбрасывая мягкие тени. А они всё болтали, всё мешали темы и языки. С ней было так легко… Настолько легко, что Михаэль забыл счёт времени. Впервые, у него в груди ничего не сжималось от напряжения. Она звонко засмеялась от его картавого этюда на тему советских интриг. Михаэль закончил браваду Шиллером: — «Preis dir, die du dorten heraufstrahlst, Tochter des Himmels! Preis dem lieblichen Glanz Deines Lächelns, der alles begrüßet und alles erfreuet!» — Это стихи? — Да. Не повехишь, вспомнил гимназисткие годы. — Гимна… Чито? Штокхаузен рассмеялся. — Школа. Вспомнил вхемена школы. Они выпили немного советского, грузинского вина, который Михаэль купил в сувенирной лавке, на случай когда от рисовой водки начнёт тошнить. Алкоголь мягко разлился по телу, притупив всё то вечное и больное в нём. — Прочитаешь ещё? Ли Вэй подошла к нему вплотную. Немец кивнул, состроил серьёзное выражение лица и принялся скандировать «пантеру» Рильке. Её темные глаза в полумраке казались огромными. Блестящими. И невероятно красивыми. Она нерешительно протянула руки и коснулась лацканов его пиджака. — Мне нравится. Медленно, она стащила его с плеч Михаэля, всё время заглядывая в глаза с озорным вопросом. — Я польщён. Он остался в чёрной рубашке. И, кажется, был совсем не против. Её пальцы скользнули под воротник, касаясь горячей кожи на шее. Михаэль сидел неподвижно, скованный сложным чувством. Он усмехнулся идиотичности происходящего, когда скользнул в поцелуй. Мягкие губы девчонки… Зачем он здесь? С этой чужой, пусть и милой девочкой, в этом холодном, казённом номере на другом конце света? Когда они оказались в постели, Михаэль действовал удивительно бережно, для человека, который ничего не чувствовал. Ли Вэй тихо вздыхала, обвивая его плечи тонкими руками, слегка заигрывала царапая спину аккуратным маникюром. В Михаэле вдруг что-то надломилось. Эта хрупкая девушка, пахнущая жасмином и сладким ягодным мылом, не видела в нём того «цепного пса», которого видели все вокруг. Для неё он был просто харизматичным незнакомцем — одиноким, измученным мужчиной приехавшим из далёкой холодной страны. Его руки, привыкшие сжимать рукоять оружия и подписывать смертные приговоры, вдруг стали до боли осторожными. Даже немного изводящими. Теперь он бережно гладил упругие бедра, оставляя долгие поцелуи на тонкой шее. Он был отличным любовником — в нём жила та затаённая, подавляемая нежность, которую никто и никогда не хотел в нём видеть. Все только и требовали его ужасного. Но внутри, даже не скрывая этого — он был способен дарить тепло, способен быть любящим мужем, если бы кто-то позволил им стать. Он невероятно мил и учтив. Снимая с неё одежду, касался её кожи кончиками пальцев, словно боялся повредить драгоценный фарфор. — Тебе не тяжело? — Прошептал он, заглядывая в глаза, когда накрыл её хрупкое тело своим. И в его голосе, обычно резком и требовательном, сейчас барахтом раскрылись нотки, которые он берег лишь для тех, кого любил. — Нет… Нет, продолжай. Ли Вэй смотрела на него с удивлением, переходящим в обожание. Ему всё же было страшно слишком сильно прижимать её к себе. Он так боялся сделать хоть одно лишнее движение, причинить хоть малейший дискомфорт. Он целовал её медленно, впитывая ответное тепло. Пытаясь распробовать — какого это новое чувство на вкус. Он спрашивал, нравится ли ей, прислушивался к каждому её вздоху. Михаэль улыбнулся, ему нравилось быть просто человеком. Обычным. Которому отчаянно хотелось быть нужным, хотелось разделить эту тишину, близость, эту короткую иллюзию нормальной жизни — как и всем другим людям. В каком-то смысле это была его маленькая исповедь, и он был рад, что досталась она именно этой чудной девочке. В каждом его прикосновении читалась та нерастраченная нежность, которую он годами пытался задавить в себе ради Сеченова, ради службы, ради долга. Он был безупречен. Ли Вэй отвечала ему со всей искренностью, на которую была способна. И Михаэлю это действительно нравилось.       Они лежали в полумраке, и Михаэль прижимал её к себе, укрывая плечи одеялом. Он чувствовал, как его пульс замедляется, как уходит привычное чувство опасности. На мгновение ему стало по-настоящему хорошо. Он пытался отдаться блаженной дрёме, чувствовуя мерное дыхание у себя на груди. Но уже через несколько минуту, в тишине ночи, радость начала тускнеть. Взгляд Михаэля блуждал по теням на потолке, и, с прискорбием, он осознал, что, несмотря на всю красоту этого момента, внутри него по-прежнему зияла та же самая ледяная дыра.       Михаэль открыл глаза. Ли Вэй спала, так и оставшись на его груди. Чёрные волосы рассыпались по его плечу. Штокхаузен аккуратно потянулся. Было в этой картине что-то мечтательное, настолько щемяще красивое, что становилось даже немного стыдно. Михаэль чувствовал себя вполне отдохнувшим. Рассветные лучи пробивались в комнату, красиво подсвечивая тонкую кожу его внезапной спутницы. Ли Вэй зашевелилась, сладко потянулась и приоткрыла глаза. — Доброе утро, Михаэль, — тихо произнесла она, обнимая крепче и одновременно с тем — кутаясь в жесткое гостиничное одеяло. — Добхое… — Немец искренне улыбнулся. Они снова принялись болтать обо всяких глупостях — о том, что на завтрак в буфете опять дадут пресный рис и паровые пампушки, о водопаде Виктория, о холоде в коридорах. О том, что дети резвятся на улице и громко хохочут. Но в какой-то момент девушка притихла. Она села, поджав под себя колени, и грустно посмотрела на свои тонкие пальцы. — Михаэль… я… Я должна сказаить тебе что-то важное. Наверное, нам стоит… Остановитьсья. Немец вопросительно приподнял бровь, стараясь скрыть печаль: — Почему же, Ли Вэй? — Ты же… Понимал, что у нас ничего не выйдет? — Понимал, но гхазве это отменяет, то, что сейчас нам хогхошо? — Ты прав… Я просто не хотела давать тебе ложних надежть. — Откуда только в такой юной особе столько мудгхости? — Хмыкнул немец, за что девчонка легонько толкнула его в плечо со смешком. — Это совершенно не мудрость. Мне очинь хотелось почувствовать что-то искреннее и хорошее. И ты дал мне это, Михаэль. Ему так безумно нравилось, как мило она произносит его имя. — Да? — По нашей старой семейной традиции… у меня уже есть жених. Родители договорились с его семьей ещё когда мы были детьми. Он работник на ферми в Тяньцзине. Скоро свадьба. Я не могу пойти против воли отца. Это… наш долг. Он осторожно взял её за руку, слегка сжав холодные пальцы. — Мне очень, очень жаль, Ли Вэй. Я никому ничего не гхаскажу. — Он хороший… Просто я его не люблю. — Тогда давай, ещё хотябы на несколько минут забудем об этом? — Давай. Но время неумолимо вело к тому факту, что он может быть таким прекрасным, таким нежным и смешным, но никто — абсолютно никто — никогда не увидит в нём эту сторону, кроме случайной девушки, с которой его разведут разные миры через пару дней. Они дурачились… Целовались, Михаэль рисовал ей на потолке созвездия, она делилась именами своих собак…

А вокруг

То ли все рушится, то ли я сам

Внутри ничего не могу построить

То ли я раб твой без воли

То ли почти свободен

      К концу декабря советская миссия была практически завершена. Протоколы подписаны, объёмы поставок утверждены. Но уехать просто так им не дали. Китайские партийцы, очарованные педантичностью и исполнительностью «товарищ Михаиэр», категорически отказались отпускать делегацию до наступления Нового года. — Товарищ Штокхаузен, вы оказали неоценимую помощь нашей молодой республике! Мы обязаны встретить 1954 год как братья, за одним столом! — упрямо твердил через переводчика пожилой партийный комиссар, добродушно щурясь.       Праздничный банкет 31 декабря 1953 года устроили в парадном зале отеля. Всё было украшено бумажными фонариками, а на стенах висели огромные портреты Мао Цзэдуна и ушедшего в марте того же года Сталина — культ вождей здесь был незыблем. Столы ломились от незнакомой, острой еды: на огромных блюдах дымилась лакированная утка, высились горы паровых пельменей-цзяоцзы, а в воздухе стоял резкий, сивушный запах знаменитой водки маотай. Китайские товарищи произносили длинные, пафосные тосты за нерушимый союз Москвы и Пекина, за грядущую победу коммунизма во всём мире. Михаэль сидел с прямой, как струна, спиной, натянуто улыбался и раз за разом опрокидывал в себя маленькие фарфоровые чашечки с обжигающим пятидесяти-градусным байцзю. Драл горло. Но алкоголь почти не брал его — разум оставался чистым. Он смотрел на весёлых, раскрасневшихся китайцев, на захмелевшего Славу, который впервые за два месяца искренне смеялся, а перед глазами Михаэля стоял заснеженный Челомей. Он давил улыбку не показывая зубы. За окнами грохотали салюты. Михаэль представлял, что с таким же звуком будет ломать рёбра.       Только утром 2 января 1954 года, когда над притихшим, окутанным угольным дымом Пекином забрезжил серый рассвет, Михаэль и Слава наконец поднялись по трапу летательного аппарата. Кабина выстужена, иллюминаторы затянуло толстым слоем изморози. Михаэль сидел, откинув голову на брезентовую обшивку, и слушал, как тяжело заводятся моторы. Слава спал рядом, уткнувшись носом в воротник пальто. КУС-6 пошёл на взлёт, унося их обратно на заснеженный север — туда, где за хребтами гор их ждал суровый Усть-Каменогорск, а за ним — закрытое, смертельно опасное Предприятие 3826. Михаэль осторожно коснулся пальцами внутреннего кармана своего драпового пальто. Там, среди официальных отчётов и контрактов, лежал сложенный вчетверо листок со схемой энергоблока АПо. Охота началась. Но сначала, ему нужно было втереться в доверие.

***

      Ночь с 3 на 4 января 1954 года встретила Михаэля и Славу привычным для кавказа, пронизывающим до костей морозом. КУС-6 взгромоздился на заснеженную посадочную площадку. В отличие от торжественной встречи в Пекине, здесь их никто не ждал. Ни красных дорожек, ни даже дежурного автомобиля. Лишь двое молчаливых часовых у заснеженного шлагбаума и монотонный гул вентиляционных шахт, доносившийся издалека. Оба спрыгнули с трапа на скользкий бетон, поёживаясь от холода. Аппарат, тем временем уже начал разворачиваться, ревел моторами, готовясь к новому рейсу. Они растерянно постояли несколько минут, наблюдая, как он, тяжело ворочаясь, выруливает на другую полосу. Затем Михаэль достал из кармана мятую пачку и протянул одну сигарету Славе. — Не думал, что так заскучаю, за этим пхоклятым местом, — усмехнулся Михаэль, чиркая спичкой. Сигаретный дым сразу же растворился в морозном воздухе. Слава, ёжась от холода, кивнул, взял губами сигарету и тоже чиркнул спичкой. — Да уж. После китайских фанфар, это что-то, с чем-то. Ну, поездка… не скучно хоть было, Михаэль Генрихович. Хоть мир повидали. — Это точно. Мир… он гхазный, Слава, — Михаэль глубоко затянулся, и его взгляд скользнул по безликим зданиям Предприятия, исчезающим в серой дымке. — Главное, что всё выполнили. Китайцы довольны. Они докурили в молчании. За два месяца, проведённые бок о бок в незнакомой стране, в атмосфере постоянного напряжения, между ним и юным переводчиком возникла какая-то странная привязанность. Михаэль привык к его робким, но дотошным вопросам, к его искренней, неподдельной тревоге обо всём. Он привык к его присутствию, как к неизменной детали своего временного быта. Наконец, Слава глянул на карманные часы и потушил окурок о подошву кирзового сапога. — Ну что ж… мне пора, Михаэль Генрихович. Мой поезд до Семипалатинска скоро будет. Семья ждёт. До свидания. — Пегхедавай пхивет гходным. Ты отлично спхавился, — Михаэль положил руку ему на плечо. В его голосе прозвучало нечто, похожее на отцовскую нотку. Немец не узнавал себя. Он устало проводил взглядом мальчишку, который вскоре поспешил к выходу с авиапоощадки. Где-то там вдалеке скрывалась станция Маглева. Михаэль знал, что Славу встретят, Слава вернётся домой, к семье, к той нормальной жизни, которой сам Михаэль был давно лишён. Штокхаузен не любил прощаться. Было в этом что-то особенно грустное. — Ах да, Слава! — Голос Михаэля прозвучал на открытой площадке слишком громко. — Не забудь, все твои заметки и отчёты по пегхеговохам я лично пехедам дигхектору. Можешь не беспокоиться! Вьюга принесла ему радостный ответ, — Спасибо, Михаэль Генрихович!       Немец, подхватив свои вещи, коих собралось немало за всю командировку, вышел на платформе «Комплекс имени Челомея». Монорельсовый поезд, сверкнув обтекаемыми боками, плавно продолжил движение. Штокхаузен смотрел вслед, пока красный огонёк последнего вагона не исчез в темноте. Он поправил на плече тяжёлый уставной рюкзак и решительно направился к выходу с вокзала.       Возвращение в пустую квартиру было сродни погружению в ледяную воду. Михаэль замер на пороге, вдыхая спёртый воздух своего жилища, где, казалось, даже пыль замерла в ожидании его прихода. Здесь всё было точно так же, как два месяца назад. Он сбросил пальто на крючок, разулся и прошел вглубь комнаты. Рюкзак опустился на паркет. Михаэль начал распаковывать его неторопливо. Сначала — официальные отчёты, графики поставок и толстые папки с китайскими печатями. Он бережно сложил высокую стопку на письменный стол, выровняв по краю. Следом пошли «сувениры». Он выложил на комод изящную фарфоровую статуэтку пагоды, всякое барахло, несколько свёртков с дорогим чаем, которые он купил в переулках Пекина, и шёлковый платок с ручной вышивкой — маленькая дань вежливости, которая теперь казалась ему чем-то бесконечно далёкими и ненужным. Он задержал взгляд на шёлке, вспоминая тепло отеля и ту единичную ночную иллюзию жизни, которую он так неудачно пытался забыть. Михаэль поморщился, и убрал платок вглубь ящика, подальше с глаз. Удивительно, но даже его Вальтер остался под подушкой. И одеяло было также скомкано у края кровати. Он отправился в ванную. Холодная вода обжигала лицо, заставляя окончательно сбросить оцепенение от долгой дороги. Михаэль брился тщательно, до идеала, глядя в зеркало на заострившееся лицо. Он надел свежую рубашку, затянул галстук до самого кадыка, придал выражению привычное безразличие — маску, которая десятилетиями защищала его от всего мира. На часах уже восемь утра. Пора. Михаэль выбрался на улицу, зябко поёжился и поспешил к высотке. Плечо оттягивал тяжёлый дипломат на ремне. В центральную столовую Предприятия. В это время там должно быть шумно: инженеры, техники, младший научный состав, начало дневной и конец ночной смены — все стекались сюда на завтрак или ужин. Когда дверь столовой плавно открылась, в нос ударил густой, сытный запах мясной каши, щей и горячего хлеба. За длинными столами сидели люди, которые возможно даже не подозревали, что тени сгустились над их головами за последние месяцы. Михаэль прошел мимо общего зала, его взгляд цепко сканировал присутствующих, выискивая знакомые лица из команды Захарова. Он двигался черезчур расслабленно, словно хищник, вернувшийся в свои владения. В столовой наступила негласная тишина: многие знали, что Штокхаузен уезжал по особому поручению нового замдира, и сейчас, видя его таким — холодным, безупречным, почти пугающе спокойным, — люди невольно отводили глаза. Это значило только то, что дела плохи. Обычно Михаэль суетился, когда всё было хорошо. Он прошел к раздаче, взял поднос, сел за самый крайний столик, откуда просматривался весь зал, и принялся неспешно есть, внимательно наблюдая за каждым движением вокруг. Михаэль едва успел отправить в рот пару ложек омлета, как его тарелку накрыла тень. Немец поднял глаза и приятно удивился увиденному. Виктор Петров. Тот выглядел так, словно не спал несколько суток: глаза красные, волосы взъерошены, а на носу — пятно от машинного масла. — Штокхаузен, мать твою, ты живой! — Петров не дожидаясь приглашения, плюхнулся на стул напротив и сразу вцепился в Михаэля мёртвой хваткой. — Доедай скорее и пошли, пошли отсюда! — И тебе здхавствуй, Виктогх. К чему такая спешка? Петров понизил голос, — Нам нужно кое что обсудить. — но громче добавил, — У нас там в четвёртом секторе калибровка «Вовчиков» плывёт, у них сервоприводы полетели, ведут себя как пьяные акробаты, а ты единственный, кто может выправить прошивку без пересборки всего узла! Успев только вытереть рот салфеткой, Михаэль позволил себя увлечь. Пока они спешно шагали по коридорам в сторону инженерного крыла, Петров не унимался, его голос вибрировал от смеси эмоций: — Ты вообще в курсе, какой цирк пропустил? На Новый год в театре Предприятия устроили такую тусовку — закачаешься! Там были все, от руководства до клерков. Сеченов был в ударе, даже позволил себе пару бокалов шампанского. Ты бы ви-и-идел. А вообще, ты где был? В своём Китае лапшу ел, небось? — Дела госудахственной важности, — холодно отозвался Михаэль, сверяясь с бумагами, на которых Петров уже описал дефекты модели. — Да плевал я на эти дела! — Виктор махнул рукой. — Ты упустил момент, когда Харитон устроил там целый перформанс. Толкал речь о «новом витке эволюции». Смотрел на нас, как на говно. У меня, после этого взгляда, до сих пор спина чешется. Они вошли в мастерскую, где посреди горы плат и разобранных манипуляторов висел в воздухе зависший робот. Его руки лихорадочно молотили воздух перед собой. Михаэль привычным жестом воткнул кабель в разъём на корпусе машины. Пальцы летали по клавишам, вводя длинные строки кода, исправляя кривую постановку команд. — Смотхи, — Михаэль указал на монитор, где пульсировала синусоида, — проблема не в сегхвопхиводах, а в конфликте пхотоколов синхгхонизации. Кто-то пехеписал ядгхо на более агхессивный тип отклика. Видишь этот фхагмент? Это почехк Захагхова. Он оптимизирует машины под режим «подавления», а не обслуживания. Петров хмыкнул, склонившись над плечом немца: — Я же говорил! Этот тип окончательно с катушек съехал. Михаэль, слушай… — Виктор понизил голос до шёпота, оглянувшись на дверь. — Я тут подумал. У меня есть доступ к системе управления… Если чуть-чуть «подкорректировать» параметры, вся эта возня быстро вскроется. Михаэль замер. Его пальцы остановились над клавиатурой. Он медленно обернулся к Петрову. Пусть и не выражая внешне ни единой эмоции, голос выдавал, что ситуация граничила с коллапсом. — Виктогх, — произнёс он мягко, почти ласково, но в этой мягкости чувствовалась угроза. — Ты блестящий инженех. Но ты мыслишь как человек, который хочет пхосто устхоить техгхакт. Это глупо. Захаров не дурак, он параноик. Ты быть может и убьешь его, а Пхедприятие пгевхатится в гхуины вместе с нами. Михаэль аккуратно закрыл консоль, нажав клавишу «Принять». Робот плавно опустился на опоры, его глаза мигнули ровным, спокойным голубым светом. — Не стоит заниматься самодеятельностью, — закончил Михаэль, вставая и поправляя манжеты рубашки. — Гхаботай дальше. И постахайся не пхивлекать лишнего внимания. Он оставил Петрова в замешательстве стоять посреди мастерской и вышел в коридор, чувствуя, как внутри него пульсирует ясная цель. Настроение ничуть не испортилось, наоборот, Михаэль томно предвкушал продолжение дня. Ему пора отнести отчёты Сеченову. Он поправил дипломат на плече, под завязку набитый бумагами.              Михаэль вошёл в кабинет с неестественно прямой осанкой, готовый к любому повороту событий. Он чувствовал себя Макферсоном, ему только скрипки не хватало. Дойдя до стола, Михаэль стукнул каблуком привлекая к себе внимание. То, как выглядел Дмитрий Сергеевич, заставило его на секунду замереть. Сеченов стоял у окна. Пугающе бледный, почти прозрачный, только его губы пылали неестественным, лихорадочно-алым цветом. Академик развернулся навстречу вошедшему неестественно медленно, словно его тело преодолевало сопротивление невидимой густой среды. Когда его взгляд наконец зацепил немца, Михаэль внутренне похолодел. Сеченов смотрел на него исподлобья — дико, затравленно. Зверь, загнаный в угол, показывающий клыки перед тем как укусить в шею. — С возвращением, Михаэль, — голос Дмитрия прозвучал глухо, безжизненно. — Здхавствуйте, Дмитхий Сехгеевич. — Ты назначен главным врачом в комплексе имени Павлова. Твои личные вещи из кабинета снизу уже перевезли туда. Можешь приступать к обязанностям с сегодняшнего дня. В этот момент шею Сеченова пронзил короткий тик. Голова резко дернулась в сторону, но он тут же вернул контроль, застыв в прежней неестественной позе. Михаэлю стало по-настоящему жутко. Перевод в госпиталь. О нет… это точно была ссылка. Ссылка — подальше от головного центра и от самого Сеченова. Очередной ход Захарова, который Дмитрий покорно подписал. Внутри у Михаэля всё замерло. Машина Противоречий начала царапать клетку рёбер. Сердце обливалось кровью, а к горлу подкатывала тошнота от рабской, непроходящей любви к этому человеку. Любви, которая у него методично — орган за органом, вырезала без анестезии. Михаэль до боли сжал пальцы за спиной, хороня любые эмоции. Он заставил себя сделать ровный вдох. — Что там с твоими отчётами по Китаю? Тем не менее, когда Сеченов вернулся за стол и придвинул к себе какие-то бумаги, Михаэль не шелохнулся. Он остался стоять, словно ничего не слышал. — Взгляни, — тихо, со скрежетом произнёс Сеченов, — Это новые Терешковы для китайской партии. Выпав из прострации, Штокхаузен спешно выложил на стол все бумаги. Дмитрий смотрел на него с вопросом, глазами указывая на чертежи перед ним. Обойдя стол, Михаэль склонился над правым плечом академика, опершись о столешницу и почти бесшумно перестукивал пальцами по лакированному дубу. Всмотрелся в предоставленный документ. — Новые Терешковы? М-м… Ну нет… И этот — точно нет… — Выхватив у Сеченова карандаш, он быстрыми движениями ставит крестики возле тех набросков, что показались ему не впечатляющими. Академик заторможенно перевёл на него свой взгляд и спросил, кивая на последний эскиз: — Почему не этот? — Слишком узкие, — пояснил немец. — У их девочек огромные глаза считаются эталонными. Мы делаем экспортный вариант, нужно учитывать специфику рынка. Он вдруг вспомнил распахнутые глаза Ли Вэй. Её персиковые губы, распахнутые во вздохе обожания. Дмитрий Сергеевич молча пожал плечами и протянул раскрытую ладонь. Левую. Движение было медленным, но в самый последний момент рука академика мелко задрожала. Михаэль беспрекословно понял намек, вкладывая в неё карандаш. Пленённый резкими движениями кисти академика, немец опустился на корточки у самого края стола, чтобы продолжать смотреть на работу «из первого ряда». Он не знал какую эмоцию сейчас выражает его лицо. Происходило что-то слабо походящее на привычную рутину. Рисуя новый эскиз, Сеченов иногда поглядывал на него сверху вниз — переводя точки зрачков, будто ожидая чего-то. Как вдруг негромко спросил: — Ты решил помочь референсом или таким интересным образом издеваешься надо мной? — Что? В каком смысле? — Приглушённо ответил Штокхаузен, слегка смутившись и инстинктивно опускаясь ниже, чуть ли не под столешницу. В этот момент он самому себе напоминал преданного пса, мельтешащего под ногами хозяина. Дмитрий тепло улыбнулся — от этой улыбки на его мертвенно-бледном лице яркие губы показались ещё более чужеродными. Он отложил карандаш и перенёс свою прохладную, чуть влажную ладонь на кудрявую макушку немца. Скромно огладив волосы — почти случайно, — он пальцами подцепил краешек воротника его пиджака и пару раз слабо дёрнул вверх. — Смотришь. С широко раскрытыми глазами. Едва заметное прикосновение к шее заставило Михаэля вздрогнуть. По телу пробежал щекотливый импульс. Но стоило ему поднять глаза, как он увидел, что плечо Сеченова сильно дернулось, а пальцы за его головой на мгновение сжались слишком сильно, ткнувшись костяшками в его затылок. От этой близости и очевидной, тщательно скрываемой ненормальности директора Штокхаузену стало не по себе. Лицо обдало жаром. Понимая, что выбора всё равно нет, он поднялся, вернувшись в вертикальное положение, которое, судя по всему, нравилось Сеченову больше. Воцарилась звенящая тишина. Дмитрий так и замер с приподнятой рукой, покусывая внутреннюю сторону губы. Михаэль тоже растерялся, на секунду позабыв, как дышать и моргать. Прошла целая минута, прежде чем Сеченов неловко нарушил молчание: — Прошу прощения, я, кажется, немного… не в себе. Механически резко, словно преодолевая невидимый зажим, он вернулся к будущему эскизу, продолжив чертить его левой рукой, а правой подперев лоб. Внутри Михаэля, вопреки ледяному щиту, на долю секунды снова запрыгали искры. Но теперь к ним примешивался липкий страх. Порой академик выдавал такие перлы, что контролировать себя становилось непосильной задачей. Возраст и статус подобные вольности уже не прощали. Восхищение приходилось буквально заталкивать обратно в глотку, глуша его убеждением, что происходящее ненормально. С трудом вернувшись в реальность, немец шумно сглотнул, окончательно гася в себе все отголоски обожания. Помедлив и на всякий случай ещё раз переведя дыхание, Штокхаузен тихо пробормотал: — Не знал, что вы владеете обеими руками. Дмитрий Сергеевич заметно напрягся. Леворукость в Советском Союзе считалась дефектом, который принято было жестоко переучивать ещё в начальной школе, а академик пользовался ею буднично, прямо на рабочем месте. На его обычно безэмоциональном, глубоко задумчивом лице проступил отчётливый, лихорадочный румянец, странно сочетавшийся с бледностью кожи. Михаэль напряг все мускулы лица, лишь бы не выдать замешательства. Сделав ещё несколько штрихов, «непоколебимый» директор сдался — бросил карандаш на стол и пристыженно накрыл лицо ладонями. Михаэль мягко, почти томно произнёс, приподняв один уголок губ: — Что-то не так, Дмитрий Сергеевич? — Вы свободны, Михаэль, — глухо ответил тот сквозь баррикаду пальцев. — Как закончу с новыми эскизами — сообщу. — Вас понял. В абсолютном, пусть и несколько горьком удовлетворении, немец, коротко откланявшись, развернулся к дверям. Пролетев просторный музейный коридор, он нажал на кнопку вызова лифта. Едва тяжелые металлические двери кабины сомкнулись, отрезая его от внешнего мира, Михаэль прислонился к зеркальной стене и тихо, надрывно рассмеялся, складываясь пополам от этого безумного хохота, в котором сквозила чистая, неприкрытая жуть. Лифт плавно скользил вниз, унося его к выходу в холл. Раньше ему нужно было всего пару секунд, чтобы добраться до своего кабинета. Немец повернулся к дверям спустя несколько тиков секундной стрелки часов. Рефлекторно. Это немного удручает, но не критично — Михаэль сейчас думал больше над тем, как привести себя в чувства. Штокхаузена всегда заботит, как его видят окружающие. А вообще, искренне захотелось мимикрировать под выразительные стены офиса, лишь бы с ним больше никто не говорил. Наконец хохот отпустил и Михаэль беспрепятственно натянул на себя незаинтересованную, слегка надменную маску. Да, короткое карьерное пикирование сыграло свою роль, но немец не привык отпускать ситуации. Все понимали, что, даже упав на одну планку к остальным, Михаэль продолжит воинственно отстаивать собственное достоинство. Двери лифта раскрылись на уровне закрытой подземной парковки. Здесь пахло сыростью, машинным маслом и выхлопными газами. Михаэль быстрым шагом направился к своему автомобилю, но прямо у входа в гаражный бокс его настиг запыхавшийся голос: — О, товарищ Штокхаузен! Штокхаузен! Что за… Остановившись, Михаэль обернулся на внезапного гостя. — Здгхавствуйте… Товахищ Люблин. Что-то случилось? Было видно, что тот искал его оббегав весь комплес: щёки красные, дышит тяжело, пар изо рта валит. — У меня к вам личное дело, — он буквально вывалил Михаэлю в руки щебетари. — Вот, послушайте обязательно, как будете свободны. Чем раньше, тем лучше! Вот, вот во что Степан Ласточкин превратил нашу жемчужину, наш театр! Михаэль вскинул брови. Ничего себе, собралась вся их веселая компания. Сначала один клоун, Витька, затем второй — Стефан. Что за интересный день. Прекрасно зная, во что превратили театр, он наклонился к худруку и перешёл на полушёпот: — В следующий гхаз, пожалуйста, обхащайтесь с такими заявлениями чегхез соответствующие фохмы напгямую к товахищу Захагхову. — Захаров не принимает моих заявлений! — в отчаянии всплеснул руками Люблин. — Я ни к кому не могу обратиться с мольбой о помощи. Ситуация требует немедленного решения! «Мольбой о помощи», — мысленно повторил Штокхаузен, заметно хмыкнув. Вслух же произнёс: — Я сделаю всё возможное. Благодагхю. — Доброго вам дня, товарищ! — Люблин обеими руками сжал ладонь Михаэля. — Спасибо за внимание! Спасибо! Прикосновение чужих рук ощущалось жуть как неприятно, скрашивало ситуацию только наличие у Михаэля тонких кожаных перчаток. Оставив худрука позади, немец подошел к своей машине. Привычно поворковав над автомобилем, он сел за руль, завёл двигатель и выехал за ворота подземной парковки. По радио играли веселые итальянские мотивчики, отчего пальцы на руле непроизвольно барабанили в такт, помогая сдерживать рвущееся наружу напряжение. Стоит этого Люблина уже спихнуть с поста худрука и поставить Ласточкина. Надоело Михаэлю возиться с колхозниками.       Добравшись до места, Михаэль припарковал автомобиль на общей парковке перед госпиталем и поспешил внутрь. Один из сновавших Вовчиков аккуратно остановил его, передал ключи и ввёл в курс дел, обозначил планы. Его новый кабинет встретил хозяина зябкой тишиной. Стены здесь были оклеены серыми обоями с лёгким узором, который со временем слегка выцвел и местами начал отслаиваться. На полках вдоль стен стояли стопки отчетов и медицинской документации, аккуратно сложенные в картонные папки с мелкими надписями на корешках. В углу просторного кабинета стояло старое чёрное пианино, которое, видимо, использовалось предыдущим хозяином или пылилось без надобности, за неимением возможности вынести его на свалку. Михаэль нахмурился. Вовчик рассказал, что теперь немец курирует сложных пациентов как обычный терапевт и исполняет хирургические операции разной сложности. Перед плановой операцией оставалось всего полтора часа, за которые Михаэль должен был подготовиться, изучить свои обязанности и успеть перепроверить около восьмидесяти карт пациентов. Как оказалось, Захаров в них любил ошибаться: то в именах запутается, то в постановке диагнозов, то просто оставит издевательские пометки. Написав соответствующую заметку в блокноте, Михаэль вывалил щебетари Люблина в отсек стола. Усевшись в кресло, он распаковал перед собой связку толстых бумажных склеек и принялся за работу. На уже пятом размашистом «ГРИПпошелнахуймихаэль», написанном почерком Харитона, Штокхаузен со злостью сжал пальцы и сломал в ладони ручку. Карты мёртвых людей подлежали немедленному переводу в цифровой вариант и утилизации. Михаэль делал всю эту бесполезную работу, только ради того, чтобы подобная издёвка Захарова не попала напрямую в архив, где Сеченов часто бывает лично. Со скрежетом в зубах немец этот ужас перепечатывал, переписывал и перезаполнял вручную. Иногда Харитон просто писал во всех графах нецензурщину, и сиди чеши репу, что на самом деле происходило с пациентом. В таких случаях Михаэль откладывал карточки, обещая себе после операции поднять общие истории госпитализации и вручную перебрать каждого переведенного в третий блок. Блок опытов Захарова. Муторно до полуобморочного состояния. Раз в пять минут отчаяние достигало пика, хотелось бросить всё, подняться к директору, выплюнуть тому на стол все эти «документишки» и, прибившись к его ногам, расплакаться. Рассказать, в какого монстра превратился его любимый Харитон, как увядает само Предприятие. Но Михаэль лишь глубже загонял эти мысли, продолжая методично скрипеть пером по бумаге. Сеченов наверняка всё знает. Прозвенел таймер, резко вырывая его из пучины бесконечных размышлений и идиотичной работы. Аллес! Время вышло. Спрятав исправленные стопки по ящикам стола и закрыв их на замок, Михаэль выпорхнул из кабинета с такой невиданной легкостью, будто бы на его ногах развязались путы. Он вышел на крыльцо комплекса, чтобы глотнуть свежего воздуха перед пятиминуткой. План подышать в одиночестве и немного успокоиться провалился сразу же. На ступенях у входа в комплекс курил Захаров в окружении каких-то незвестных лиц. Своих лакеев. Мозг тут же услужливо напомнил про собственную никотиновую зависимость. Весь день внимание Михаэля было сконцентрировано на директоре — сегодня особенно бледном, затравленном, с этими его пугающими судорогами, — так что немец к пачке даже не притронулся. «Так совсем бросить можно при составлении правильного расписания.» — мрачно подумал немец. Его появление не осталось незамеченным. Харитон медленно повернул голову в его сторону, прищурив глаза за стёклами очков. Делать было нечего. Нацепив на лицо маску безупречной вежливости, Михаэль сошел по ступеням прямо к курящей компании: — Здгхавия желаю, товахисчи.        Харитон повёл носом, буркнув: — Здравия. Забыл уже, как ты выглядишь. Кивнув, Михаэль сунул в зубы сигарету и начал искать зажигалку. Кажется он обронил её где-то, или в машине оставил. Тяжко выдохнув, спросил, пытаясь сделать свой голос как можно более дружелюбным: — Огоньку не найдется? — Найдется конечно. С одним нюансом — мы тут все от одной прикурили. — Харитон как-то слишком странно ухмыляется, подходя к немцу ближе. Михаэль кривится, но подаётся вперёд, — Ничего стхашного. Захаров полной грудью затягивается, распыляя огонёк и немец почти перехватывает его кончиком своей сигареты, как профессор резко подаётся назад, щёлкнув сигарету вперед. Острая боль хлёстко прошибает щёку и подбородок. Михаэль отшатывается назад с болезненным стоном, — Что ты блять…?! Делаешь? Перед глазами рассыпались цветные искры. Боль словно пронизывала сосуды острой леской и рвала их под сожжённой кожей, резкими сильными толчками. Рот онемел. Штокхаузен аккуратно касается щеки кончиками пальцев, в попытке выяснить масштаб произошедшего. Две точки ожога. Но, по ощущениям, ему всё лицо в кипящее масло окунули… Харитон меняет выражение, с наигранно удивлённого, на привычное мерзкое и растягивает уничижительное: — Чего ты ноешь… С кем не бывает, попробуем ещё разок? — Да иди ты… — процедил сквозь зубы Михаэль. Сплюнув нетронутую сигарету прямо в мусорный бак у входа, он быстрыми, нервными шагами зашёл внутрь медицинского комплекса. Пришлось ретироваться быстро и не совсем вежливо — ни с кем не здороваясь, он едва не бегом добрался до фармацевтического пункта, инстинктивно прикрывая ладонью ноющую щеку: — Добгхый день. Маску, пожалуйста. — Добрый, товарищ Штокхаузен! — Весело и звеняще отозвался робот модели РАФ-9. — Возьмите сразу несколько, чтобы хватило на весь день! — Хогхошо. Но мне больше двух не нужно. — Пожалуйста! — Робот в забавном белом берете принялся печатать квитанцию на шумящем аппарате. Михаэль натянул одну из масок. — Распишитесь. Взяв перьевую ручку, хирург потратил пару секунд на то, чтобы вспомнить свою замысловатую подпись и вывести её на бумаге. — Чудесно! До свидания, хорошего дня, товарищ Штокхаузен! Рафик аккуратно забрал бланк и дружелюбно помахал манипулятором. Этот робот, бессменный дежурный аптечного киоска, был всеобщим любимцем в «Павлове». Сердобольные медсёстры даже сшили для него индивидуальный белый халатик и крошечную медицинскую шапочку. С ним всегда обходились уважительно, совсем как с живым коллегой, да и его электронный разум каким-то чудом ухитрялся находить особый подход к каждому сотруднику. Михаэль слегка поник: — До свидания… От этого внезапного напоминания, что к бездушной машине здесь порой относятся с большей теплотой и заботой, чем к нему, живому человеку, на душе стало совсем скверно. Хирург неспешно побрёл к ординаторской. В комнате отдыха вовсю кипела привычная госпитальная жизнь: медики в белых халатах сновали туда-сюда, негромко переговариваясь, а в углу тихонько бубнил новостями новенький телевизор «Рекорд». Достав связку ключей, Михаэль небрежным жестом закинул своё пальто в металлический шкафчик. Раньше он бывал здесь чаще и был приятно удивлен, что его место за пару месяцев никому не ушло. Всё же, ещё летом никто и не подозревал, что Михаэля понизят в должности и ему придется переехать в кабинет на верхних этажах Павлова. По сути и пальто он должен был оставить именно в своём кабинете, но вспомнил об этой перемене слишком поздно. Со странной пеленой на глазах Михаэль разглядывал доску с расписанием смен. Медленно приходило осознание всего произошедшего. И собственной апатии. Ему было практически безразлично и на падение в должности, что пару лет назад вызвало бы моментальный инсульт, и на происходящее вокруг, и на собственную безучастность. Нервная система застыла в ожидании одного единственного триггера. — Товарищ Штокхаузен, здравствуйте! — в ординаторскую буквально влетел диагност Фурман, взволнованно размахивая раскрытой медкнижкой перед самым носом немца. — У нас экстренный перенос операции на полчаса, все уже на местах. Орловской стало значительно хуже. — Добгхый день! Уже бегу, — вздохнул Михаэль, так и не успев снять пиджак. — Что с ней? — Разнервничалась перед процедурой, давление подскочило до критических высот, пришлось экстренно вводить наркоз. Всё уже подготовлено, вас только ждут. Быстро разобравшись со своими вещами и на ходу натягивая свежий накрахмаленный халат, Михаэль поспешил за диагностом по коридорам госпиталя. Изредка мимо них бесшумно проплывали санитары и медленно брели пациенты в больничных пижамах. Фурман первым нырнул в предоперационный блок. За широким герметичным стеклом, отделяющим стерильную зону, уже собрались ассистенты и второй хирург. Чуть в стороне, буквально прижавшись носами к смотровому окну, затаив дыхание, кучковалась группка интернов. Из-за их голов Михаэль не мог разглядеть саму пациентку на операционном столе. Диагност крепко пожал немцу руку, увлекая его к раковинам для санобработки. Пока Штокхаузен тщательно намывал руки до локтей, динамики под потолком зашуршали — шла проверка связи. — Раз, раз. Как слышно? Приём, — раздался в динамиках гулкий голос оператора. Пожилая медсестра тем временем аккуратно собрала непослушные кудри Михаэля на затылке и перевязала их в тонкий хвостик. Она надела перчатки и бережно поправила на его голове стерильную шапочку, а затем привычными, отточенными движениями помогла хирургу облачиться в глухой операционный халат и натянуть перчатки, тепло улыбаясь ему одними глазами. — Я так рада, что товарищ Павлов приглашает к нам этот молодняк из институтов. Такие милые ребята, так переживают за каждого больного… — негромко напевала она, явно пытаясь разгладить хмурые складки на лбу Михаэля этой непринуждённой болтовней. — А как тут не пегхеживать? — Отозвался Штокхаузен через плечо. — Дело это высокое, тяжёлое — чужие жизни спасать. — И то правда… Она на секунду приспустила с его лица временную маску, чтобы заменить её на операционную, и вдруг испуганно ахнула: — Ой, это что же с вами приключилось? — Сигагхету обгхонил, ничего кгхитичного, — уклонился от расспросов Михаэль. Медсестра тихонько защебетала, словно птичка: — А я уж, грешным делом, подумала всякое… Болит? Если что, заходите после смены ко мне в кабинет, я вам аккуратно обработаю мазью, чтобы зажило поскорее. Штокхаузен хмыкнул про себя, прекрасно уловив легкий женский намек на пресловутый герпес. С другой стороны, волдыри на обожженной коже действительно уже начали зудеть, так что заглянуть на обработку стоило. Глянув на настенные часы, Михаэль удовлетворённо приподнял брови — в норматив подготовки уложились ровно минута в минуту. Он не ожидал от себя такой ловкости, ему казалось, что все хирургические пируэты он истратил на Нечаева. Перед входом в саму операционную его обдал прохладный, очищенный поток воздуха из фильтров. Заметив вошедшего нейрохирурга, Георгий Чернёв — обладатель самого зычного и поставленного голоса в отделении — вальяжно склонился к подвесному микрофону, начиная протокольную запись. Настроение у бригады, судя по всему, было отличным. — Павлов. Четвёртое января. Время на часах — двадцать часов, двадцать шесть минут. Проводится показательная операция по удалению аденокарциномы матки после успешного курса химио- и иммунотерапии. Показатели пациентки стабильны, в пределах нормы. Начинаю обработку операционного поля. Пинцет, вату… Михаэлю всегда нравилось работать под эти харизматичные аудиоотчеты Чернёва. Павлов действительно часто приглашал студентов и всегда звал Михаэля показать класс. Не нравилось старому доктору наук, что талант Штокхаузена простаивает. Гоша никогда не стеснялся шутить прямо во время процесса, добродушно подкалывать ассистентов, задавать каверзные вопросы затаившим дыхание интернам и устраивать для них настоящие блиц-викторины. Не будь Чернёв хирургом от бога, из него вышел бы великолепный диктор Всесоюзного радио. От самого Михаэля сейчас многого не требовалось: ведущий хирург уже обеспечил доступ к нужным тканям, ассистенты вовремя осушали рану, накладывали зажимы и подали ему зажим управляющий лазерным скальпелем. Операционный стол немного приподняли гидравликой, чтобы рослому немцу не приходилось горбиться над пациенткой. Несмотря на то, что подобные манипуляции он проделывал сотни раз на мозге, лёгкое, щемящее волнение всё равно скреблось где-то глубоко в груди. Всё же, это не его специальность… Штокхаузен склонился над монитором куда приходила картинка с манипулятора, выровнял дыхание, пока ассистент подводил через второй разрез вспомогательную трубку. Его руки, не совершив ни единого лишнего движения, сделали свою ювелирную работу. Михаэль даже не задумывался над тем, что автоматически творило его тело. Он словно полностью выпал из реальности, сузив весь мир до нескольких квадратных сантиметров мониторов. Опухоль была иссечена чисто. Ни единого лишнего микрона здоровой ткани не задел. Вот она — точность которую не пропьешь. Михаэль по призванию конечно занимается немного другим, мозгами, нервами и всеми прочими человеческими прелестями разума касающихся, но блоку необходимо было произвести фурор. И почему-то, все решили — раз Михаэль умеет ситцем вышивать на спинном мозге, то здесь — вообще вслепую сделает. Только недавно, за пару недель до возвращения Захарова, в верхних этажах Павлова провели капитальный ремонт, все эти навороченный системы понаставили… Пока Михаэль занимался опухолью, Чернёв каждое его действие показательно озвучивал в стиле спортивного комментатора, жаль только сам немец этого не запомнил — сильно сконцентрировался на поставленной задаче. Осталось только всё вернуть в прежнее состояние — зашить да и на этом, в общем-то, всё. Не смотря на инициативу хирурга рядом, Михаэль отмахнулся, решив накладывать швы самостоятельно. Некий подарочек по старой дружбе, он знал, что женщина на столе его двоюродная сестра. Оставив узелок, его нить перерезали, изъяли из пальцев пинцет с иглой. — Спасибо огромное, товарищ Штокхаузен. Операция успешно завершена, показатели так же стабильно в норме. Сворачиваемся, товарищи! Михаэль выходит первым. С него снимают перчатки, халат… покинув сан.блок, студенты тут же облепляют его, но молчат не зная как подступиться с бесконечным количеством вопросов. Пользуясь заминкой, немец щурится, как бы улыбаясь всем под маской и спешно уносит оттуда ноги. Говорить из-за ожога было больно да и не хотелось. Уже в коридорах реабилитационных палат, Михаэль ровняет скорость шага до обычной. Он заскочил в свой новый кабинет в буквально на минуту — забрать щебетари. В сумерках он бросил взгляд на письменный стол и мысленно выругался. На краю столешницы высилась свежая, ещё более внушительная стопка медицинских карт, а рядом белел целый ворох телеграмм. На терминале Груши тоже было ужасно много писем. Всё это безостановочно копилось ещё с момента его отъезда в Китай. Он запер дверь кабинета, попрощался со всеми коллегами забирая пальто из ординаторской, спустился на парковку и поехал домой по застывшим улицам. Кадры сменяли друг друга. Вот он у подъездной двери, а вот — уже лежит в постеле.       Но уснуть не получалось. Время медленно перевалило за полночь, а Михаэль всё так же лежал на спине, уставившись в потолок, по которому ползли холодные тени от оконных рам. Именно сейчас, в этом спокойтсвии пустой квартиры, на него вместе с потолком обрушилось осознание прошедшего дня. Физическая усталость проглотила его: колени мучительно заныли, мышцы спины и плеч гудели так, словно их натянули на дыбу. Он ведь с самого утра был на ногах, метался как ужаленный и с дуру подумал, что всё нормально. Что он железный. Ни черта он не был железным. Михаэль медленно перевернулся на живот, запустил руку под подушку, нащупав пальцами холодную, ребристую рукоять пистолета. Он сжал её, замирая в мучительной нерешительности. Машина Противоречий начала перемалывать его легкие. Внутри саднило от боли. Он закашлялся. С одной стороны, огненным кольцом в голове полыхало дикое, почти осязаемо горячее, желание закончить начатое. Всё же пойти, прямо сейчас, и пустить Захарову пулю в лоб. Даже не смотря на то, что Сеченов будет против, что будет разочарован и впадёт в горе от потери друга детства. Покончить с этим кошмаром одним выстрелом. И пусть потом Сеченов возненавидит его, пусть отдаст под трибунал или лично расстреляет — Михаэлю было плевать. Это принесло бы облегчение не только ему. С другой стороны, холодный разум, прагматика — шептали иное. Нужно ждать. Делать вид, что всё в порядке, послушно выполнять приказы в Павлове, заполнять эти бесконечные идиотские карты и параллельно… настраивать людей против Харитона. Да, лысый уже успел закрутить гайки, но под его каблуком зрело недовольство. Михаэль мог бы стать тем, кто тихо, по кирпичику, разрушит диктатуру этого чудовища, подготовив почву для настоящей внутренней революции на Предприятии. Он не знал, что делать. Какое бы решение он ни принял, впереди была только бездна. В мыслях он снова и снова возвращался к утренней встрече в кабинете. Михаэль давно привык к холоду Сеченова. Тот выставил между ними железобетонную стену, которая окончательно перешла все здоровые нормы человеческих отношений сразу после того, как они однажды — всего единожды — позволили себе сблизиться. Но то, что произошло сегодня… Эта мёртвенная бледность, судорожные тики, эта лихорадочно-красная пасть бешенного зверя и дикий, затравленный взгляд исподлобья — всё это казалось Михаэлю чем-то настолько неестественным, жутким и поломанным, что ему было физически больно даже думать о причинах таких перемен. Что Харитон сделал с ним? До какого состояния он его довёл? Отпустив холодный металл пистолета, Михаэль закрыл глаза. Спасительный сон, без промедления, брал ситуацию под свой контроль. И начал затягивать его в свои тёмные воды, но последняя мысль, промелькнувшая в угасающем сознании, была страшнее любого заговора. Он вдруг понял, что ему больше не нужно бояться смерти. Он уже убил себя. Собственными руками похоронил живьём, стёр свои желания, свои мечты и своё будущее, обезличив себя до той степени, что растворился окончательно. И самое жуткое было в том, что он даже не заметил, как это произошло — ослеплённый своей преданностью и больной, безответной любовью к Дмитрию Сеченову. Михаэль хмыкнул.

***

Февраль 1954.

      Зима на Предприятии казалась вечной: за окнами завывали жестокие степные бураны, заметая бетонные коробки комплексов по самые крыши, а внутри всё окончательно подчинилось мёртвому, механическому ритму. Жизнь Михаэля теперь напоминала сухое, безупречное тиканье кремлёвских курантов. Он превратился в идеального автоматона. Он улыбался по расписанию, говорил строго выверенными канцелярскими фразами, ел ровно в тринадцать ноль-ноль и ложился спать секунда в секунду — неизменно засыпая в обнимку с холодным Вальтером, палец на спусковом крючке которого не расслаблялся даже во сне. Он сам стал похож на дикого зверя, затаившегося в лесу. Чтобы заглушить непрекращающийся гул в голове, Штокхаузен начал горстями глотать горькие транквилизаторы. Ему как врачу — ничего не стоило прописать себе «успокоительные». Жёлтые таблетки выжгли в его душе последние остатки человеческих чувств. Страх, жалость, нежность — всё это превратилось в серый пепел. Живой осталась только одна эмоция. Чистая, дистиллированная, ледяная ненависть. Даже Йозеф, где-то внутри, боязливо смотрел в отражение и не узнавал себя — даже себя в лучшие годы. Вскоре Харитон Захаров сделал Михаэля своим личным ассистентом в секретных лабораториях нижнего яруса. И тогда у Штокхаузена окончательно поехала крыша.

Тёмный, мрачный коридор,

Я на цыпочках, как вор,

Пробираюсь, чуть дыша,

Чтобы не спугнуть

Тех, кто спит уже давно,

Тех, кому не всё равно,

В чью я комнату тайком

Желаю заглянуть,

То, что творил Харитон под предлогом «эволюционного скачка», выходило за рамки любого понимания науки. Чудовищные эксперименты с нейрополимером на живых людях, вскрытые черепные коробки ещё дышащих пациентов, испытания, которые Захаров фиксировал в своих блокнотах с сухим восторгом мясника — всё это смутно и пугающе напоминало Михаэлю кошмары его собственного прошлого. Времена Холокоста, о которых он так отчаянно пытался забыть в Советском Союзе, оживали прямо здесь, под лампами его дома. Перед его глазами. Михаэль лицезрел первых «Полиморфов». Некогда любимый проект Кита в полимере примерили на людской шкуре. Сгустки полимера сдерживающие органы, слабые, изнемождённые, с выпученными глазами, шатающиеся по третьему блоку снились ему каждую ночь. Позже Захаров придумал «Плющей». Случайно. Ошибся в расчётах. Но Михаэль терпел. Он натягивал на лицо самую любезную, самую преданную улыбку, ассистировал на операциях, подавал зажимы, а по ночам — методично, лист за листом, копировал Захаровские журналы, благодаря своей феноменальной памяти. Воровал ампулы с опытными образцами и делал детальные снимки изувеченных тел. Будто почуяв неладное, Захаров отдал приказ и одним днём всех Полиморфов куда-то перевезли. Или утилизировали. И Михаэль понял, что пора действовать. В одно сырое февральское утро Штокхаузен без предупреждения вошёл в кабинет Сеченова.       Академик восседал за своим огромным столом. Голова кивала в нервном тике. Поражённое бешенством животное. Он двигался заторможенно, а когда Михаэль подошёл ближе, его плечо снова прорезал резкий, болезненный тик. Сеченов посмотрел на него. Сетка капилляров кажется заходила даже на радужку. Михаэль не стал тратить время на реверансы. С сухим, тяжёлым стуком он выложил перед директором пухлую красную папку — многоступенчатый, безупречно оформленный донос. — Что это, Михаэль? — тихо, с хрипотцой спросил Сеченов, медленно переводя взгляд на бумаги. — Прочитайте, Дмитрий Сергеевич, — ледяным тоном произнёс Штокхаузен, выпрямляясь. Он, видимо, смотрел с такой безумной гордостью, что Сеченов нахмурился и прекратил смотреть на него вовсе. Перед директором было всё. Здесь, в одной папке были зафиксированы все несанкционированные опыты на людях. Переносы сознаний из цифрового варианта в полимерные тела. Экспременты с удалением частей мозга. Введения множеств испытуемых в Лимбо, и впоследствии потеря над ними контроля. Обещания партии по поводу крупного терракта под именем «Атомного Сердца». Фамилии погибших, подтасовка медицинских карт в Павлове, крупнооборотный наркотрафик, подготовка к саботажу проекта «Икар». Здесь. Было. Всё. Сеченов опешил. Он часто, испуганно проморгался, его кровоточащие губы дрогнули, обнажая зубы. В глазах академика на секунду промелькнуло прежнее, живое сознание. — Копию этого доклада через мои закрытые каналы в МИД уже доставили в Москву, — безжалостно добавил Михаэль, глядя на то, как мелко задрожали пальцы Шефа. — Сегодняшним днём эти документы лягут на стол лично Хрущёву. Партия не простит Захарову такую самодеятельность. Он играл по крупному за вашей спиной. И проиграл. Сеченов тяжело, со свистом выдохнул, прижав ладонь к виску, словно пытаясь удержать раскалывающуюся голову. Его плечо снова дёрнулось. — Я… я верю тебе, Михаэль, — прошептал он, и в его голосе послышались нотки отчаяния. — Но мне нужно… я должен удостовериться сам. Своими глазами. Прежде чем Москва пришлёт конвой. Когда Харитон проводит следующую… операцию в третьем блоке? Когда мне прийти тайно? Михаэль мёртво улыбнулся, глядя на человека, которого любил больше жизни. — Сегодня ночью, Дмитрий Сергеевич. Ровно в пять минут первого. Я буду ассистировать. До встречи.

Чтобы увидеть…

Как бессонница в час ночной

Меняет, нелюдимая, облик твой,

Чьих невольница ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей?

Дверь кабинета Сеченова закрылась с негромким щелчком. Едва оказавшись в безлюдном коридоре, Штокхаузен почувствовал, как в его груди, выжженной транквилизаторами, начинает разгораться торжество. Машина Противоречий своими бритвенными лопастями уже давно смела его внутренности в кашу. Капкан захлопнулся. И от этого унимались все боли в теле. Не теряя времени, он направился к закрытому телефонному узлу спецсвязи. Набрав секретный номер своих Московских покровителей из аппарата Хрущёва, Михаэль дождался ответа: — Доклад у вас? Отлично. Пехедайте в пгхиёмку пехвого: пусть завтха с утра папка окажется пгхямо у него под носом. Всё подтверждено.       Положив трубку, Штокхаузен неспешно направился к своей машине. Уже спустя минут двадцать он вернулся к своей работе в Павлове. Он специально освобождал график неделями, чтобы именно в этот день он мог быть относительно свободен. Уже стоят на крыльце госпиталя, Михаэль боязливо оглянулся. Ему нужно было изображать усердную деятельность. За неимением вариантов, где спрятаться он решил проведать П-2. Резво подорвавшись с места, он двинулся к лестнице на нижние, засекреченные этажи. Предвкушение развивало разные мысли в кудрявой голове. К своему сожалению, Михаэль помнил, как Дмитрий Сергеевич впервые обратился к нему по новому имени. А немец впервые поздоровался с акцентом. Ах. То время… Они оба, не привыкшие к этому исковерканному на русский мотив ФИО, для обоих оно звучало как извне. Михаэль тогда только-только шёл на поправку после заражения чумой, созданной его же народом, быстро утомлялся, хромал от судорог и слабо что соображал. Но Сеченов прощал ему всё. Что-то он увидел в замкнутом тридцатидвухлетнем мученике нацистского режима. Что-то настолько притягательное, что не жалел средств на его восстановление, на дорогие подарки не к месту, на дружеские посиделки и долгие беседы в ужасно загнанном графике. Впрочем, сейчас Захаров полностью вытеснил Михаэля из жизни Сеченова. Из мыслей немца выдернул персонал, с топотом промчав рядом с ним каталку. Видимо, знак свыше — меньше нервничать и отпустить уже всё это и всё то. Тем временем в паре метров от него виднелась палата Нечаева. Машинально, нейрохирург ускорил шаг. Занеся ладонь над дверной ручкой, Михаэль вдруг замер. Яркой вспышкой пронеслись воспоминания, и немец, ощутив фантомную боль от ожога на щеке, скривился. Его жизнь наполняли высокие, непомерные чувства, выжимая всё до капли. Он редко замечал провалы, чужие и свои; острая, угловатая психика подчищала забвением моменты боли, ужаса и страха. К тому же, Штокхаузен теперь много пил. Намного больше, чем было положено его статусу, да и… Будучи на андипресантах. Нажав на дверную ручку, Михаэль тихо проскользнул в палату. К его счастью, Нечаев был там не один. Дежурный врач проводил осмотр. Майор в себя не приходил — «Восход» отторгался организмом. Врач обернулся на вошедшего, поздоровался кивком, чтобы лишний раз не провоцировать шумом воспалённый мозг пострадавшего. Михаэль запоздало кивнул в ответ. На больничной койке под лёгким белоснежным покрывалом лежало изуродованное тело. Ни рук. Ни ног. Последнее время весь консилиум врачей боролся за сознание и мозг майора, отложив вопросы тела на долгое «потом», отчего Михаэль с содроганием представлял существование вот так — без возможности двигаться. Интересно, что в своем искусственном сне видел П-2? Кого он вспоминал? Помнил ли он вообще хоть что-то? Предыдущий опыт пробуждения доказывал обратное. Саднило под ребрами. Привыкший к анатомическому внутреннему миру человека, к жестокости и к извращённым медицинским пыткам, немец всё никак не мог выкинуть из головы желтоватую массу мозгов, в которых он когда-то копошился тонкими щипцами, пинцетами и иглами. Они не справились, все они. Захаров, Филатова, Сеченов, весь этот хоровод хирургов и ассистентов, но Михаэль отчего-то винил во всём только себя. Катерина уже покоилась под землёй. Сергей же… Серёжа находился где-то между шатким существованием и смертью. Врач протянул немцу отчётный лист. Аккуратно сложив его в нагрудный карман халата, Михаэль снова кивнул, на сей раз благодаря. Даже выйдя из палаты, медики не переговаривались и не прощались.

Крестик на моей груди,

На него ты погляди,

Что в тебе способен он

Резко изменить?

Разошлись по разные стороны, только подошвы глухо постукивали по больничному линолеуму. Где-то в теле Штокхаузена рос орган вселенской злобы, бессилия и обиды. И даже МаПо не могла его разрубить. Непроизвольно сжимая челюсти, он направился к служебной лестнице. Холодный, отнюдь не весенний воздух шастал по лестничной клетке с завываниями и стонами. Воняло смесью застоявшегося табака. Стены в этой импровизированной курилке слегка пожелтели. На подоконнике стояла заваленная окурками жестяная пепельница. Возвращаться и делать круг за своими сигаретами немец воспротивился — ватные от постоянной усталости ноги просто не донесли бы его. Позаимствовав чужую сигарету из оставленной кем-то на окне пачки — поприличнее, а вслед за ней и зажигалку, Михаэль закурил, свободной рукой быстро заметая следы кражи. Стало как-то поспокойнее от терпкого и гадкого ощущения дыма на языке. Тряпка. Но вежливость не позволяла ему сплюнуть этот вердикт прямо на пол, как бы сильно того ни хотелось. Обжигающая смола в лёгких сплошным движением развеивала дурные мысли, слизывая и вину, и стыд. Мозг переставал лихорадочно искать, куда бы забиться. Чудное чувство лёгкости взамен физической тяжести в бронхах и осадка на зубах — пока Михаэль считал этот обмен равноценным. Огонёк у самого фильтра намекнул на время, которое так же неумолимо тлело. Затушив окурок, немец заел зловоние дешёвого русского табака мятной конфетой, спускаясь по лестнице всё ниже, в самые тёмные недра комплекса. Понять, где именно сейчас находился Захаров, было очень просто — справился бы даже ребёнок. В блоке, смежном с моргом, где всегда что-то где-то глухо выло или хрипело. Он с детства научился ходить абсолютно бесшумно, держать под контролем каждое движение, складки ткани и собственное дыхание. Практически во всех кабинетах нижнего яруса был выключен свет, а из шести операционных заняты были только две. Осторожно заглянув в первую попавшуюся, Михаэль с замиранием сердца увидел Харитона. Немец шагнул дальше, оставаясь в тёмном пространстве коридора. Он аккуратно заглянул за толстое стекло хирургического «аквариума». Профессор вёл свой очередной чудовищный эксперимент в гордом одиночестве. Что-то похожее Михаэль когда-то видел в концлагерных «госпиталях» на заре своей юности…

Много книжек я читал,

Много фокусов видал,

Свою тайну от меня

Не пытайся скрыть!

Я это видел!

Вглядываться в распластанное тело будущего трупа больше не хотелось. Штокхаузен перевел весь свой холодный, оценивающий взгляд на дёрганые, хаотичные движения Захарова. Тот стоял полубоком, но был слишком увлечён процессом, чтобы заметить невидимый силуэт непрошеного свидетеля в темноте за стеклом. — Михаэль. Зови ассистентов и начинаем. — Не поднимая головы крикнул Захаров. Микрофон передал звук. У немца на лице появилась нездоровая улыбка. Как? Как он его заметил? — Так точно. — Отозвался Михаэль не показываясь из темноты. Это срывало планы, — Двадцать минут.       Цепной пёс Михаэль лично собрал ассистентов в ординаторской. Анатолий Шмелёв и ещё двое младших медсестёр выглядели запуганными; они прекрасно знали, под чьим началом сегодня придётся работать. Штокхаузен шёл впереди, его шаги по кафелю подвального коридора звучали ритмично. О, да он маршировал. Пиджак с внутренней стороны оттягивал тяжёлый Вальтер, но сейчас куда сильнее немца грела мысль о том, что Московские шестерёнки партии уже запущены. Пусть Михаэля и не покидало липкое, удушливое предчувствие. Что-то было не так. Воздух казался слишком густым, а спокойствие Захарова — фальшивым. Они зашли в коридор обработки. Процедура намывания рук проходила в полном молчании. Михаэль методично тёр кожу щёткой с дегтярным мылом, смывая грязь и липкий пот. Его взгляд был устремлен на струю ледяной воды, но мысленно он сканировал каждую секунду этого дня. Захаров не мог знать о доносе, отправленном в Москву, не мог знать о визите Сеченова, запланированном на пять минут первого… Или знал? В операционной они появились ровно в назначенное время. На столе под бестеневой лампой лежал искалеченный мальчик. Из-под простыни виднелись обрубки ног, густо измазанные жёлтой антисептической мазью. Харитон уже ждал их. Он стоял у изголовья, его лицо скрывала зелёная маска, а за стёклами очков поблескивали две воронки ада. — Ну что, Михаэль, — глухо из-под маски произнёс Захаров. — Начнём наш маленький триумф. Шмелёв, фиксируйте череп. Началась тончайшая, изнурительная работа. Михаэль ловил каждое движение профессора, каждую долю секунды. Сначала — трепанация. Звук пневматического бора, вгрызающегося в кость, заполнил тесную комнату. В воздухе поплыл характерный, сладковатый запах палёной костной муки — запах, который всегда напоминал Штокхаузену о худших страницах его биографии. Михаэль работал молча. Паранойя стояла за его спиной и подавала ему инструменты неестественно плавно. Михаэль услышал за ухом усмешку Харитона. Когда черепная коробка была вскрыта, обнажив кору мозга, проросшую тёмными, маслянистыми нитями нейрополимера, Михаэль аккуратно взял микро-пинцет. Ему предстояло закрепить программирующий чип в непосредственной близости от двигательных центров. Одно неверное движение — и парень умрёт прямо на столе. — Выше бери, Михаэль, — тихо, почти ласково скомандовал Захаров, наклоняясь ближе. Его дыхание через маску опалило ухо Штокхаузена. — Не бойся. Если повредишь кору — не страшно. У нас в подвале ещё трое таких из Алма-Аты ждут своего часа. Ведь так?

Как бессонница в час ночной

Меняет, нелюдимая, облик твой,

Чьих невольница ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей?

Шмелёв напротив шумно, испуганно сглотнул. Михаэль не повёл и бровью, удерживая наконечник лазера у оголённого нервного узла. Но его предчувствие переросло в вердикт: Харитон играет с ним. Захаров прощупывал его границы, словно знал, что немец пытается вырыть ему могилу. Он наслаждался этой дуэлью. Операция тянулась бесконечно. Михаэль филигранно сшивал повреждённые сосуды, пока Захаров и Шмелёв копались в изуродованных конечностях парня, пытаясь заставить протезированные мышцы реагировать на полимерные импульсы. Шея Штокхаузена затекла, пот застилал глаза под шапочкой, а руки, несмотря на колоссальный опыт, начали наливаться свинцом. Каждое движение Харитона казалось немцу издёвкой над человеческой природой. Захаров специально двигался настолько медленно, что у всех присутствующих повисло непонимание. На исходе шестого часа, когда мозг был наконец закрыт титановой пластиной, а Михаэль приступил к наложению косметического шва на кожу головы, Захаров вдруг приблизился на шаг. Он положил тяжулю ладонь на тазовую кость немца, чуть утягивая к себе. Михаэль не поддался. В этой странной позе, Харитон долго, не мигая, смотрел на то, как Штокхаузен аккуратно ведёт иглу, положив подбородок на его плечо. Михаэль представлял как разрывает иссушённое наркотиками тело Захарова. — Интересно, внизу ты немец или еврейская обрезанная сучка? Шёпот в самое ухо. Немец отшатнулся и перевёл на него испепеляющий, мёртвый взгляд. Пинцет с тонкой иглой в его пальцах мелко задрожал. — Тепегь это исключительно твоя пгхоблема. Я выбыл. — Что значит выбыл? Давай шей, я не собираюсь торчать тут с твоей противной рожей по собственной воле, так ещё и успокаивать тебя! — Захаров раздраженно вскинулся. Ассистент с Михаэлем вымученно переглянулись. — Что вылупился, живо замени его! — рявкнул Харитон на Анатолия. — Но товарищ Захаров… — Либо вместо него работай, либо в чувства приводи. Чего ты трусишь, а? Шток, признайся — задел? Михаэль прошёл к выходу с поднятыми, окровавленными перчатками. Это бред. Провокация. В операционной лежал парнишка, которого Захаров «случайно» лишил возможности ходить. Профессору было жизненно важно узнать, можно ли запрограммировать нейрополимер на принудительное движение — например, заставить тело идти даже против воли самого носителя. На один безальтернативный приказ. Как оказалось: можно. Сегодня ноги, завтра принудительная остановка сердца — Захарова было не остановить, и от этого кошмара Михаэля физически воротило. Подопытный какое-то время находился под наблюдением в закрытом боксе, а после главврач, как «бесконечно ответственный» человек, вспомнил о нём только с шестого напоминания дежурных. Пациент прибыл в операционную в глубокой коме, покрытый собственными испражнениями, с гноящимися кровавыми мозолями на обрубках, которые теперь слабо походили на стопы человека. Поскольку Сеченов был заинтересован в отдалённо, натянуто отдалённо, похожем научном вопросе, этот опыт должен был закончиться официальным успехом. Без лишних жертв. Строгая советская бухгалтерия и отчётность бдили. А потому Михаэль битых шесть часов сначала вскрывал чужую черепную коробку, ювелирно помещал внутрь устройство для перепрограммирования полимера, а после зашивал, стягивая кожу так безупречно, чтобы шов не заметил даже Дмитрий Сергеевич при личном осмотре. Главное теперь — чтобы парнишка не чихнул неудачно… Впрочем, это была лишь мрачная шутка. Дело было почти окончено, Захаров с ассистентом последний час занимались исключительно ногами. Правильнее и гуманнее было бы поставить полноценные протезы ног или хотя бы защитные пластины. Но взятки должны были быть гладки: парень должен был покрутиться перед Сеченовым под убойной дозой опиатов, изображая чудесное исцеление, а после «удачно законченного эксперимента» отправится обратно в Алма-Ату к любящей семье. Тоже шутка. Он отправится прямиком в крематорий. Но нет. Михаэль больше не мог повиноваться. — Я не собигхаюсь техпеть такое отношение к себе. Заканчивайте как хотите. Товагхищ Шмелёв, вы тоже свободны, — сухо кивнул Михаэль ассистенту, протягивая руки, чтобы ему помогли снять испачканные перчатки. — Вот как ты, значит… — процедил Захаров, опасно сощурившись. — Тогда я передам товарищу Сеченову кое-какой отчёт о вас, товарищ Штокхаузен. — Какой же? От абсолютного холода в словах немца Харитон даже немного нахмурился: — Донос о твоих похождениях в запретной зоне. Михаэль покосился на Шмелёва, беззвучно намекая, что тому лучше как можно быстрее выйти, но главврач ядовито продолжил: — О-о, ничего, пускай все знают о том, чем ты занимаешься в свободное время. Анатолий — человек приличный, вряд ли будет распускать слухи, как ты. Но… всё возможно, ведь так? — Ваша манипуляция не сгхаботала. Доносите, Захагхов. — А если я донесу об убийстве этого парнишки на фоне личностной обиды? Он, кажется, нелицеприятно о вас отзывался. — Это вздогх. — Тогда пеняйте на себя. Вы же знаете, как расстроится Дмитрий Сергеевич… — Вы виноваты в том, что это пгхоизошло. Пгхавда на моей стогхоне. Михаэль резко повернул голову на ассистента, который боязливо косился на тяжелую гермодверь. — Идёмте. Они вышли из операционной одновременно. Михаэль решил проводить Анатолия до ординаторской. Ходить ночью в этих полутемных подвальных блоках поодиночке было попросту опасно — слишком много жутких секретов таили в себе мрачные углы Павлова. Коридоры подвала, как всегда, встретили их промозглой сыростью; ледяной воздух резал в носу, а шаги Шмелёва за спиной звучали резко и гулко. Михаэль шёл вперёд, глуша в ушах тонкий белый шум от предельного напряжения и усталости. Без лишних иллюзий: то, что устроил здесь Захаров, он считал чистейшей гнилью и огромной ошибкой. Зона отдыха персонала разительно контрастировала с общим гнетущим настроением нижних ярусов. Белые, стерильные стены лабораторий сменялись в этой крохотной комнатке мягкими коврами с алтайскими сюжетами, глубокими диванами, тюфяками и комнатными растениями, бережно расставленными под лампами искусственного солнца. Всё здесь было устроено преднамеренно по-хозяйски и по-советски: хоть что-то тёплое, человеческое среди операционной строгости и кафеля. Спать здесь по инструкции не разрешалось. Хотя, конечно, ещё до прихода Захарова многие дежурные врачи коротали тут тяжёлые ночи, укрываясь шерстяным пледом и забывая на столе кружку крепкого чая. Михаэль редко, но злоупотреблял такими отсидками. Но теперь всё изменилось. Теперь в этих подвалах нельзя было оставаться одному. Нельзя было спать, теряя контроль. Сейчас ему больше всего на свете хотелось оказаться в своей квартире, запереться и желательно исчезнуть. Но ещё сильнее хотелось увидеть воочию апофеоз своего заговора, лично засвидетельствовать приход Сеченова. Попрощавшись с Шмелёвым, Михаэль бросил белый халат, оставшись в пиджаке и отправился окольным путём обратно к операционной. Скользя по тёмным углам, Михаэль приблизился к открытому кабинету, откуда через стекло можно было наблюдать за происходящим в операционной напротив. Двинувшись к полке с документами и пробирками, своим расположением создающей во тьме слепой угол, Михаэль затаился. Сзади и сбоку его надежно закрывал стык стен, а впереди высился пустующий стол лаборанта, давно ушедшего со смены. Рабочее место было, считай, изолированным и будто специально для шпионажа обустроенным. Единственный ракурс, с которого Михаэля можно было заметить — это входная дверь, да и то, если сразу же повернуть голову в его сторону. Но даже оттуда он полностью сливался с креслом и наваленными личными вещами. Стояла абсолютная, гробовая тишина. Стеклянные коробы-операционные, спроектированные Захаровым, были оснащены профессиональной шумоизоляцией, сложной системой динамиков и микрофонов, а также внушительной системой видеозаписи. Захаров документировал каждое свое зверство, только вот где он хранил эти плёнки — оставалось загадкой. Захаров продолжал операцию. Не представляя, сколько сейчас времени и сколько ещё предстоит прождать, Михаэль абсолютно неподвижно застыл на месте, вытягиваясь в струнку, чтобы случайно себя не выдать. В голове роились тревожные мысли. Как именно Захаров будет оправдываться и поверит ли ему Сеченов? Сам факт того, что Харитон будет разоблачен, невероятно подогревал нетерпение немца. Скорее бы Дмитрий пришел… Скорее бы… В своих напряженных раздумьях Штокхаузен не сразу услышал шаги из коридора. Легкие, слегка неровные и сбивчивые. Конечно, Михаэль знал, кому они принадлежали — об этом напомнило бешено затрепетавшее в груди сердце. А вот и Сеченов. Академик буквально ворвался в помещение, распахнув тяжелые гермодвери. Но вошёл он не один. Вслед за ним в полумрак лаборатории бесшумно, словно две серебряные богини, вплыли две женские фигуры. Михаэль затаил дыхание, его обдало могильным холодом. Это были… Роботы-телохранительницы? Михаэль никогда прежде не видел их на Предприятии. Безликие, покрытые идеальным полированным металлом балерины со сложными косами, двигались с пугающей, практически человеческой грацией. Они не издавали ни единого звука механизмов, замерев по обе стороны от своего создателя, безмолвными хромированными стражами. Из-за преграды немец не мог разглядеть выражение лица Дмитрия Сергеевича. Но он был уверен, что академик шокировано вскинул брови. Послышался шорох рубашки — Сеченов точно приобнял себя, скрестив руки на груди и застыв на месте. Перед стеклом торчала станция звукосвязи, и Сеченов наконец-то появился в поле зрения Михаэля в той самой позе, которую немец и предполагал. Балерины за его спиной стояли неподвижно, их зеркальные тела отражали тусклые блики приборов. Зажав кнопку связи, Сеченов склонился к микрофону: — Харитон… Что… Что здесь происходит? Хирург внутри бокса подскочил от неожиданности, поднимая испепеляющий ненавистью взгляд на академика. Он резко потянулся к свисающему над ним манипулятору, включая обратную связь. Тишину лаборатории мгновенно разорвали истошные вопли трепыхающегося на столе тела. Захаров рявкнул, кое-как перекрикивая свою жертву: — Что ты здесь делаешь, блять?! — Ты не ответил на мой вопрос, — Дмитрий говорил бесцветно. Чтобы заткнуть крики, которые ласкали слух только ему самому, Харитон нажал кнопку подачи анестезии на электронном терминале у себя под боком: — Опыт провожу, не видно, что ли? — Судя по тому, что именно видно, никакой это не опыт… Варварство, Харитон, это зверство. Зачем? Почему ты это делаешь? Хирург продолжил хладнокровно соединять трубки какого-то массивного устройства с венами жертвы, ответив без прежней агрессии, тоном учителя, разъясняющего идиоту простую истину: — Ты же прекрасно знаешь, каково это — сжимать в руке чужую жизнь. К чему теперь эти вопросы? — Знаю, но не понимаю, какие чувства, по-твоему, я должен испытывать. — Да? — Харитон коротко хохотнул. — Власть науки, торжество силы и разума! Ты не ощущаешь себя богом, когда решаешь, жить человеку или умереть? — Бога нет, Тош. Чужое имя в такой интимной форме резануло Михаэлю по ушам. — Создать союз человека и высокоточной, идеальной машины не способен никто, кроме Бога. И нас двоих! — Отчеканил Захаров. — Ты вершишь великие дела на глазах восторженной толпы. А я, Дима, я прокладываю тебе дорогу в тех местах, где никто никогда не проходил! Ты белоручка! Бросив инструменты и зажим прямо на распластанное тело, хирург подошел к прозрачному ограждению, прикладывая окровавленную ладонь к стеклу. Монитор, где выводился пульс пациента, вдруг замигал ровной, пищащей полосой. Из тела брызнула тёмная кровь. — Вернись к пациенту, пожалуйста! — Негромко произнес Сеченов, касаясь пальцами чужого кровавого отпечатка по ту сторону стекла — осторожным, почти боязливым жестом. Одернув руку, словно от огня, Захаров развернулся обратно к операционному столу. — Представь, как сработает «Атомное сердце», если я добьюсь успеха! Представь, каким послушным будет твой любимый сыночек! — Ты знаешь наш план, Харитон, такие изменения в нём ни к чему. — Димочка, прелесть моя, мир, просто похлопав глазками, не захватить, — проговорил он с легкой одышкой, всем весом наваливаясь на клетку ребер под ним и делая какой-то странный, грубый непрямой массаж сердца. — О каком захвате ты всё время твердишь? Свергнуть капиталистические правительства можно и малой кровью. То… то, что ты делаешь здесь — это жестокая, бессмысленная игра с жизнью. Захаров громко выругался, сдернул резиновые перчатки и швырнул их прямо на отмучившееся, безжизненное тело: — Ты! Ты все время твердишь о высоте полета человеческой мысли. Пойми же, я делаю это всё из чистого исследовательского интереса и повсеместно стараюсь высечь для тебя прикладную пользу! Эксцентрично, не спорю, но таков я! Харитон вышел из операционной зоны через гермотамбур, на ходу высвобождаясь из липкого, побагровевшего халата. — Это не эксцентрично, это жестоко, — холодно сообщил академик, отшатываясь от приблизившегося профессора. Две серебряные балерины за его спиной синхронно, едва заметно приподняли головы, их шарниры замерли в режиме боевой готовности. — Неужели человечество тебе важнее меня? — Хмыкнул Харитон, наступая практически вплотную. — Мы говорим не об этом. И нет, не важнее. Но никто не имеет права так издеваться над людьми. — Сними уже розовые очки, Дима! — Его рука по-хозяйски опустилась на чужую талию, достаточно грубо разворачивая академика в сторону выхода. Лицо Дмитрия кривилось как от боли. Он зашипел, но не сдвинулся с места даже под усилием тяжелой лапищи Захарова: — Ты просто оставишь его вот так? Харитон брезгливо кинул взгляд назад, на кровоточащее, бледнеющее тело, из которого торчали кости, провода и металлические пластины. — Это уже не «он», не человек, а кусок полубиомассы. Лаборанты вынесут мусор. Пойдем, — надавил он сильнее. Сеченов перешел на повышенный тон, рявкнув: — Отпусти меня! Это человек. Он отдал свою жизнь науке по своей воле — что, кстати, теперь под большим сомнением. Он заслужил хотя бы уйти достойно. — Ты себя слышишь? — Захаров тоже сорвался на крик. — Ну иди, иди, отпевай усопшего! — Он с силой толкнул академика спиной в стеклянную стену бокса. С громким хлопком Дима впечатался плечом в триплекс, даже не попытавшись замедлить удар: — Перегибаешь палку, Харитон. — Да ну? — Фигура Сеченова почти полностью скрылась за массивным силуэтом хирурга. Вскинув руку, Захаров мертвой хваткой сжал горло академика. — Повтори, я не расслышал. Донёсся хрип, от которого все мышцы в теле Михаэля мгновенно напряглись для прыжка. Изведенный до предела, немец уже был готов раскрыть себя и броситься на помощь. Серебряные балерины позади Сеченова мгновенно, с хищным металлическим щелчком приняли боевые стойки, их пальцы-лезвия разошлись в стороны. Но происходящее следом повергло Штокхаузена в шок. Дмитрий Сергеевич резко, с глухим и тяжелым звуком впечатал кулак прямо в челюсть Захарова, отбрасывая его от себя. — Мы закончили, — бросил он осипшим, но по-прежнему не терпящим возражений голосом и быстрым шагом направился к выходу. Роботы-телохранительницы бесшумно, как тени, скользнули следом за ним. — То-то же! — крикнул им вслед Захаров, потирая лицо, где уже выступило багровое пятно. — А я всё ждал, когда же в тебе мужчина проснется! Дмитрий Сергеевич нахмурился, но даже не подумал обернуться. Всё. С грохотом захлопнулись тяжёлые двери, оставив в полумраке лаборатории Захарова, мёртвое тело на столе и затаившегося Штокхаузена. Профессор злобно шипел, расхаживая взад-вперед по кабинету, шумно матерясь. Это ожидание становилось невыносимым. Сердце Михаэля колотилось в рёбра, руки и ноги онемели от долгого пребывания в одной позе, а адреналин требовал немедленного действия. Страх разоблачения смешался с диким, животным желанием выжить. Михаэль понял, что больше не сможет сидеть в этой темноте. Он рванул с места. Выскочив из своего укрытия, немец на полной скорости вышиб плечом массивную дверь, ведущую в коридор. Все мышцы разом свело судорогой, он путался в собственных ногах, но продолжал лихорадочно бежать по скользкому кафелю. — Кто, сука?! — Донёсся яростный рев Захарова из глубины блока. В висках вовсю била кровь быстрым, распирающим пульсом. «Он убьет меня! — Панически билось в голове. — Я умру, Дима. Я умру прямо сейчас. Я умру!» Задыхаясь, Штокхаузен нёсся вперед по темным коридорам, не разбирая дороги. Позади него раздавались тяжёлые, но пугающе быстрые шаги Харитона. Михаэль судорожно пытался вспомнить хоть какую-то молитву на родном немецком. Нечеловечески острое желание жить гнало его вперед. Он понимал, что его прокуренные лёгкие отказываются принимать кислород, в груди жгло огнём. Потолок и пол смешались в безумном калейдоскопе. Немец споткнулся, надрывно упал, ободрав колени, но тут же подскочил, помогая себе руками, как испуганное животное. Ему отчаянно хотелось кричать, звать на помощь. И вдруг впереди, в тусклом свете у лифтового холла, Михаэль каким-то чудом различил высокую фигуру Сеченова и два серебряных, застывших рядом тела его балерин. Дмитрий, услышав дикий шум и топот, резонно обернулся, в непонимании выгибая брови. Михаэль попытался затормозить, но от резкой остановки уставшие мышцы разом заклинило. Полностью потеряв контроль над собственным телом, Штокхаузен кубарем полетел вперёд по гладкому полу, тяжело и жалко рухнув прямо к ногам Дмитрия Сергеевича. — Миша?! Откуда ты… — бледное лицо Сеченова исказилось в крайнем недоумении. Его плечо снова прорезал короткий тик. Серебряные балерины за его спиной синхронно скользнули вперед, их металлические балетки со зловещим шорохом замерли на кафеле. — Где он, блять?! — В приёмный покой ворвался, обезумевший от ярости, Захаров. Встретив на полу разбитое, судорожно корчащееся тело немца, он замер. Его голос, тихий и кровожадный, разнесся леденящим эхом по всему моргу: — Ты будешь умолять убить тебя, сволочь. Хирург размеренной, тяжелой поступью приближался. Михаэль слепо отползал назад, пачкая костюм в больничной пыли. «Это конец», — лихорадочно, как заклинание, повторял про себя Штокхаузен. В памяти вспыхнуло жуткое, безжизненное тело Нечаева на каталке. Харитон точно превратит его в такой же обрубок полуживой массы, будет поддерживать в нём угасающее сознание и заставит до конца дней терпеть невыносимые мучения. «Это конец». Забившись в самый угол коридора, Михаэль плотно прижался спиной к стене. Жизнь не проносилась перед его глазами — в сознании пульсировал лишь зверский, рвущий на части страх. Ругаясь на сумасшедшей, истеричной смеси русского и немецкого, Штокхаузен дрожащей рукой выхватил из-под пиджака свой Вальтер и взял Захарова на прицел. — Стой! Стой, Миша! — Сквозь плотную муть Михаэль увидел расплывчатый силуэт Сеченова, метнувшегося к нему, — Опусти пистолет! Мягкая, горячая ладонь Димы плотно накрыла его ледяные пальцы, аккуратно разжимая их и забирая оружие. Раздался сухой щелчок предохранителя. Академик быстрым движением вложил пистолет в руки одной из балерин. Захаров остановился в двух шагах, его лицо исказила презрительная гримаса: — Ты не понял, Дима? Эта крыса шпионила за нами. На твоём месте гуманнее было бы позволить ему застрелиться! — Будьте, пожалуйста, на своем месте. И возвращайтесь к работе, — Дмитрий медленно поднялся с колен, закрывая своей спиной. Роботы-телохранительницы тут же бесшумно выросли по бокам от создателя, их безликие зеркальные маски сфокусировались на хирурге, а пальцы-лезвия хищно замерли в воздухе. Сеченов говорил тихо, но в его голосе звенела такая ледяная, абсолютная ярость, что даже Михаэлю в его углу стало жутко. — Живо, товарищ Захаров. Это приказ напрямую от высшей инстанции! Задушенный собственной спесью и гордостью, Харитон Радионович резко развернулся на каблуках. Спустя секунду его тяжелые шаги стремительно растаяли в глубине темных коридоров. В морге повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Штокхаузена. Сеченов, по-прежнему не глядя на немца, протянул ему ладонь. Его взгляд был устремлен куда-то пусто, сквозь стены. Как только Михаэль, цепляясь за его руку и мелко дрожа, поднялся на ноги, Дмитрий Сергеевич холодно разжал пальцы. Не произнеся больше ни единого слова, он повернулся и беззвучно ушёл во тьму коридора — туда же, куда только что ушел Захаров. Две серебряные смерти безмолвно скользнули вслед за ним.

***

Как бессонница в час ночной

Меняет, нелюдимая, облик твой,

Чьих невольница ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей?

             Ни живой ни мёртвый, Михаэль вернулся в свою квартиру в жилом секторе Челомея. Пульс всё ещё держался на безумных, опасных отметках, отдаваясь тяжёлым стуком в висках. Зайдя в прихожую, он тут же заперся и впопыхах, дрожащими пальцами щёлкнул выключателем. Прислонившись спиной к обитой дерматином двери, он медленно стёк на пол и обнял колени. Рвущее, склизкое желе страха как обволокло его в подвалах Павлова, так и не выпускало из своих цепких когтей. Михаэль физически не мог думать — в нём звенело только одно жадное, дикое желание жить. Он лихорадочно трогал свои руки и ноги, чуть ли не плача от облегчения и ощущая, что они в принципе существуют, что они целы. Да, мышцы болели, всё тело ныло от напряжения, но немец был искренне рад испытывать эту тупую боль. За стеной, на лестничной клетке, слышались приглушённые голоса соседей-сотрудников, которые запоздало возвращались по квартирам после смен. Почти два часа ночи. У Штокхаузена же, впереди было ещё полно дел. Завтра, как-никак, запуск платформы «Икар» — великое событие, праздник для всего Предприятия. И пусть, он больше не был замом директора, у него скопилось несколько чисто административных долгов — ещё той должности. Немец, конечно, не чувствовал радости, которую был обязан изображать, но чётко понимал: присутствовать там он должен во всеоружии, с полным своим безупречием.       С тяжким, полустарческим вздохом Михаэль поднялся с пола. Оставив гореть в комнате только тусклую настольную лампу, Штокхаузен устроился в кресле перед своим домашним рабочим столом. Глаза разбегались от скопившегося хлама. Необъятное количество документации настойчиво требовало внимания, но Мишенька был не из робкого десятка — отважно держался. Отсортировав примерно к четырём утра вечера все бумажные дела и отчёты, Михаэль принялся за одну из стопок, состоящую в основном из скопившихся жалоб и доносов. Испытывая даже некоторое гаденькое, мстительное злорадство, многие кляузы немец просто рвал в клочья и бросал в корзину. Как говорится, всем не угодишь. На третьей из пяти стопок Михаэль начал откровенно клевать носом. Уже в полусне «работник года» решил вспомнить про свой персональный абонентский терминал. Включив электронную почту, он страдальчески прищурился, ослеплённый ярким холодным светом монитора. За что только люди придумали эти ЭВМ? Штокхаузен всегда читал сообщения от старых к новым. И сейчас он был очень неприятно удивлён, заметив, что все верхние строчки датировались аж серединой января. На какие-то письма Михаэль отвечал сразу, сухими канцелярскими фразами, какие-то просто брал к сведению. Целую поэму написал Вавилову по поводу его Борщевика, хотя так и не понял, зачем это прожорливое монструозное растение вообще создали… Текст на мониторе расплывался и скакал перед воспалёнными глазами, отчего некоторые письма приобретали смешной, почти абсурдный оттенок. Но Михаэль близился к концу списка, решив во что бы то ни стало закончить начатое. Смотреть на часы не хотелось, но судя по тому, что за окном давно выла глухая темень, на дворе стоял предрассветный час. Его успокаивала только мысль о раскрытии Захарова. Она же — давала силы продолжать. Кто-то же должен будет занять его место. Не так ли? Дойдя до свежих входящих за сегодняшнее число, Штокхаузен привычно усмехнулся. То, что пришло много часов назад, ещё сегодняшним утром, полностью выбивалось из рамок нормального. Отправителем значился… Захаров. «Не забудь подрочить, сладкий», — в голове Михаэля сухой, ехидный голос Харитона Радионовича сам озвучил своё же сообщение. Такое бесцеремонное вторжение в рассудок настораживало сильнее, чем посыл надписи. Следом за чужим говором пришло сомнение. А может, ну его к чёрту? Что Захаров вообще может прислать ему с такой припиской? Смешно. Но любопытство и предчувствие беды оказались сильнее. Раскрыв видеоролик, прикреплённый к тексту, Штокхаузен нервно сжал зубы. На экране замелькали кадры. Судя по ракурсу, Харитон лично снимал происходящее. На чёрных шёлковых простынях, монотонными, резкими и жёстокими толчками он втрахивал в матрас чьё-то избитое, покрытое синяками мужское тело. Знатно с такого прихуев, Михаэль непонимающе свёл брови к переносице. Но стоило его руке двинуться к крестику, чтобы закрыть окно, как помимо мерзких шлепков плоти и не менее отвратных, тяжелых вздохов Харитона из динамиков донеслась чужая интонация. Сдавленное, хриплое дыхание сквозь зубы. Сердце Михаэля с размаху упало куда-то к пяткам. Расшиблось с высотки. Его проколол такой леденящий холод, что перед глазами встали серые круги. Объектив камеры подняли выше, раскрывая половину лица несчастного любовника, и Михаэль невольно зажмурился, сдерживая подступившую к горлу тошноту. Из сжатых в тонкую линию, кровоточащих губ вырывались тихие, надрывные хрипы в такт движениям сверху. Знакомые до боли руки — те самые длинные, изящные руки пианиста, которые Михаэль боготворил, — теперь покрытые фиолетовыми пятнами грубых синяков, бессвязно пытались закрыть объектив камеры и своё лицо. Поймав обе эти ладони одной рукой, Захаров с силой прижал их к ритмично вздымающейся, изувеченной груди академика. Некогда белоснежная, аккуратная, теперь она была сплошь покрыта багровыми следами укусов и кровоподтёков. — Передай Мишеньке привет, — почти неслышно, с издевательской нежностью прошептал профессор в камеру. Движения на видео только набирали скорость — громко, до рвоты мерзко втискиваясь в податливое, безвольное тело под ним. Камера, улавливая каждый сантиметр кожи, фиксировала всё: росу выступающей крови, капли чужого пота и смазки. Под натиском жестоких толчков Сеченов выламывался в пояснице, запрокинув голову назад. Из его глотки вырвался сбившийся, трескающийся полустон: — Давай же, сука… Сделай мне больно. Объектив зафиксировал его губы, растянутые в жуткой, неживой улыбке, в которой не было ни капли веселья. Они оба на экране говорили на каком-то своём, извращённом языке — особом, страшном, непонятном, кажется, даже им самим. Отпустив чужие запястья, Захаров перевёл грубую, искусанную ладонь на шею Сеченова, плотно смыкая пальцы над кадыком и сдавливая горло. — Тише-тише, сладкая моя… Я всё прекрасно понял. В затянутых лихорадочным туманом глазах Дмитрия Михаэль не увидел абсолютно ничего, кроме пугающей, бездонной пустоты. В голову мертвящим ударом пришло осознание: Дима. Его Дима. Тонкий, сильный, гордый академик Сеченов, который несколькими словами мог поставить на колени любое министерство, прямо сейчас рассыпался пылающими искрами в ничтожную пустоту. Он был в руках чудовища, во власти собственных бесов и кошмаров. И как давно это продолжалось? Был ли Дмитрий вообще когда-нибудь его? Этот невозмутимый, спокойный, статный человек в один момент просто переломился, а Михаэль из-за своей слепой преданности этого даже не заметил. Или просто не хотел замечать? Что, блять, произошло? Когда?! Почему Дмитрий Сергеевич выбрал… это? — Нежничаешь, Харитон… Ещё, — прохрипел Сеченов из-под кольца сжимающих глотку пальцев, синея губами. Хватка на мгновение ослабла. — Заебала болтать, — ладонь Захарова с внушительной, тяжёлой силой опустилась на чужой подбородок, резко заставляя поднять лицо к себе. — Ни звука, сучка, в глаза мне смотри. Поняла? За неимением мгновенного ответа, Харитон, с оглушительным звуком, отвесил ему наотмашь пощёчину, швыряя теперь особенно хрупкое, дезориентированное тело академика обратно на подушки. Михаэль судорожным движением закрыл окно проигрывателя. Его лицо застыло в болезненной, уродливой гримасе непонимания и дикого, звенящего отчаяния. Чувствуя, что сердце сейчас просто разорвётся на куски, он привычным, механическим жестом нырнул рукой в карман. Высыпав на ладонь целую, непересчитанную горсть транквилизаторов, Михаэль заглотил их все сразу и припал своим ватным, напичканным иголками телом к деревянной столешнице. Но таблетки не могли подействовать мгновенно. Волна удушающего безумия накрыла его быстрее.

Очень жаль, что ты тогда

Мне поверить не смогла,

В то, что новый твой приятель

Не такой, как все!

Он до боли сжал челюсти, впился ногтями в лакированное дерево стола, выворачивая пазухи ногтей и оставляя на поверхности глубокие рваные царапины. Изнутри лавиной рвался крик. Но из зажатых зубов доносился лишь скулящий вой, переходящий в хриплый лай — Михаэль обречённо хватал ртом обжигающий воздух пустой комнаты. Выламывая собственные пальцы от бессилия, немец раз за разом с силой бил кулаком по столу. Выгнув спину, он с силой упёрся лбом в твёрдое дерево. От давления, перед глазами застыло красное марево. Слёзы покатились градом. По ощущениям эти горькие капли казались горячее кипятка — они затекали в трещены на коже и невыносимо жгли. Михаэль впился ногтями в собственную щёку, прямо туда, где саднил свежий шрам от ошога, в беспамятстве разрывая его и размазывая по лицу сукровицу. Раскрыв рот до хруста в челюстных суставах, в безмолвном, страшном крике Штокхаузен снова ударил по столу. Раздался резкий звон рассыпавшегося стекла. От сильной вибрации со стола упала рамка. Немец тут же подскочил на месте, тяжело дыша. Наплевав на боль и разрезая ладонь об осколки, он вытащил из разбитой рамки фотографию. Ему хотелось засунуть её себе в глотку, прямо вместе с этими острыми стёклами… Пожалуй, если бы не убойная доза транквилизаторов, которая наконец начала медленно разжижаться в крови, туманя разум, он бы так и сделал. Снова рухнув лицом на стол, Михаэль зажмурился, отчаянно молясь о том, чтобы эта доза действительно оказалась смертельной. Этот вечер точно аукнется ему в будущем полным отказом печени, почек и ранним слабоумием. Если это будущее вообще для него существовало. Рыдая и хрипя бессвязные, безумные слова в пустоту, он кое-как поднялся, шатко упираясь руками в подлокотники кресла. Удалив сообщение с терминала, он выключил Грушу, а вслед за ней — и настольную лампу.

Ты осталась с ним вдвоём,

Не зная ничего о нём.

Что для всех опасен он,

Наплевать тебе!

В кромешной темноте, Штокхаузен наводящими движениями нащупал телефонную трубку. С трудом попадая пальцами по клавишам, он кое-как набрал знакомый номер, вцепившись в пластик до побеления суставов. — Стефан… Привет… — Прерывисто, надрывно икая, пробормотал немец неповоротливым, онемевшим языком. Ему было абсолютно похуй на свой пресловутый авторитет, на акцент. Похуй. — Господь помилуй, кого я слышу! Микаэль! — Голос на том конце провода еле пробивался сквозь фоновый шум весёлой музыки, хотя в интонациях собеседника всё же сквозила усталость. — Доброго утречка. Не рановато ли ты звонишь, голубчик? — У вас там… вечеринка ещё не закончилась? — Обижаешь, только-только разогрелись. — Тогда я скоро буду. — Что ж, охотно ждём, дорогой. Приезжай.

И ты попал!

К настоящему колдуну,

Он загубил таких, как ты, не одну!

Словно куклой и в час ночной

Теперь он может управлять тобой!

      Театр Мийи Плисецкой. Перед глазами всё плывёт, мажет густой, душной пеленой. С ужасом, Штокхаузен осознаёт, что он не разбился по дороге. С искренним сожалением он вывалился в одной рубашке у театра. — Плохой день выдался, да, кудряш? — Стефан Ласточкин давит из себя сочувствие, хотя Михаэль прекрасно знает: этому человеку глубоко насрать и на чувства, и на людей. Немцу до жути нравилась в этом экспрессивном режиссёре его приторная человечность, граничащая с полной искусственностью. Михаэль поймал себя на мысли, что сам хотел бы ничего не испытывать, как это делает Стефан. А чего он, собственно, хотел? Обнимать голые мужские плечи и шептать «я люблю тебя»? Кому? Беспринципный, грязный, помешанный на власти карьерист — а в прошлом так и вовсе верный нацист — и такой же грязный, лживый, зазвездившийся наркоман, он же светило науки, превративший свою жизнь в наркотический трип и фарс. Отличная ячейка общества, ничего не скажешь. Ахуенная семья. В голове пульсировало, будто кто-то свыше методично и злобно вбивал его лбом прямо в асфальт, насмешливо нашёптывая: «Смотри! Смотри, что с тобой не так! Ты же сам этого хотел!». Накаркал, блядь… Михаэль сглотнул, чувствуя, как горькая, вязкая желчь разочарования разъедает горло. Нет, он не хотел этого. Но бить его продолжали с упорством. Он никогда в своих мыслях не заходил дальше размашистой, нежной прелюдии, думая о чужом теле с наивностью и детской, почти святой чистотой. Любовью, черти бы её подрали. Машина Противоречий со скрежетом и лязгом разворачивалась в его теле, пронзая кости и мышцы остриями ржавых лопастей. Она выскребла из него всё, в считанные секунды, и теперь призналась за каркас. Чтобы поскорее прекратить этот вопль металла в собственной груди, Михаэль отвечает: — Не представляешь насколько. — Какие планы? Пойдём, пойдём, голубчик, не стесняйся, — Ласточкин бесцеремонно стягивает с немца галстук, а следом тянется к рубашке. Штокхаузен позволяет касаться себя, как бы то ни было противно. Ему всегда казалось, что ничьи руки — кроме одних — никогда не допустят такой близости, что он не позволит никому проявлять к себе заботу… Но порой душил свои принципы. Будто бы Ли Вэй была его первой любовницей. Да чёрта с два. В своей пустой башке он хранил верность преданнее любого пастора — обет. Но то, как обожаемый постоянно его прикладывал своей бесчеловечной жестокостью, качелями, холодом, безответностью — развязывало Михаэлю руки. Блять. Да они даже никогда, даже близко не были вместе! Сейчас, как врач высшей квалификации, он легко ставит самому себе диагноз: осколочный перелом всех нравственных и безнравственных отношений. К себе, к людям, к проклятому Сеченову. Бесчувственные пальцы Ласточкина забираются под воротник, лезут под верхние пуговицы. Прикосновения к обычно гиперчувствительной шее теперь не вызывают ровным счётом ничего. Пустота. Чужое тело не греет душу. — Я не хочу помнить этот день, — вздыхает Михаэль, добавляя про себя: «…и эту жизнь», — шагая вслед за режиссёром в его нелепой пышной шубе. Штокхаузен был частым гостем в этом «закулисье», и стал здесь почётным членом благодаря своим нетрезвым выкрутасам. Только здесь, в этом подпольном блядушнике, живущем на круговой поруке и молчании, он мог нахерачиться до такого состояния, чтобы не помнить ни прошлого, ни будущего. Здесь танцевали, вопили, признавались в любви к людям, к смерти. Здесь все были такие. Сломанные, неправильные, со своими острыми, кровоточащими судьбами. Шатко, Михаэль следует за Стефаном, который учтиво придерживает его за плечи, ведя сквозь гул толпы. В просторной комнате, где когда-то был склад декораций, вовсю гремела музыка, а в глаза били резкие, хаотичные стробы. Посередине — стол, уставленный стеклянными колбами курительных аппаратов самого разного назначения. Михаэль голодным, жадным взглядом посмотрел на дымящийся в чьих-то руках бонг. Быть может, сегодня тот самый день, чтобы попробовать что-то покрепче табака? Опуститься вслед за своей персональной звездой, вдруг оказавшейся падшей? Немец пока не понимал, что в произошедшем его ранило больше всего. А значит, он выдаёт себе карт-бланш. С ним безлично здороваются, он что-то нечленораздельное мямлит в ответ. В ладони сама собой оказывается трубка, и Ласточкин взвизгивает от предвкушения грядущего шоу. Бросив взгляд на притаившихся в полумраке «недолюдей», Михаэль с силой затягивается. У здешних гостей не было лиц — только маски, оскалы и похоть, но Штокхаузен привычно и намётанно подмечал руководителей, что сейчас, полуголые или в развязных костюмах, прожигали свои колоссальные гонорары. Пар струится из его рта, в лёгких становится невыносимо, обжигающе горячо, веки наливаются металлом. Михаэль тянется за вторым глотком чего бы то ни было — дыма, яда, забвения. Но театрал его попытку резко пресекает. — Остудись! Куда так помчал? — Ласточкин берет немца за руки и буквально бросает на диван, следом прыгая рядом. И тут же устраиваясь на плече у Михаэля, словно чёрт, нашептывая на ушко соблазнительные названия. — Водка? Вермут? Текила? Разучившись говорить, Михаэль выставляет большой, указательный и средний пальцы. По маленькому кругу гостей вокруг прошёл длинный звук удивлённого присвиста. Шток как всегда… — Слышали, мальчишки? У крошки видно очень-очень хуёвый день, тащите соль! Михаэль прикрывает глаза, поддаваясь каким-то внутренним, тёмным течениям. — Что у тебя на щечке? — Стефан касается пальцем содранной кожи там, где были ожоги. Михаэль коротко взмахивает головой сначала в одну сторону, затем в другую, и тут же вскрикивает, когда на его подбородке сжимается холодная рука Стефана. Он делает всё искусно и аккуратно, не причиняя новой боли. — Фто ты фделал… — Шепелявит Михаэль. — Тише, тише… — Следом в открытый рот льётся обжигающий, ледяной алкоголь, пресекая любые попытки остановить происходящее. Ласточкин смеётся. Михаэль покорно глотает, несмотря на боль от жгучего огня, вспыхнувшего в глотке. С разгона Стефан наклоняет Михаэля над столом. Взлётную полосу белой соли тут же поливают лаймом. Намотав кудри немца на кулак, режиссёр без труда ведёт его голову, заставляя выставить язык и слизать дорожку слитным, механическим движением. С громким вздохом Штокхаузен сглатывает и дёргается назад. Лёгкие рвутся при первой попытке выровнять дыхание. Его свистящие, надрывные звуки теряются в громких, одобрительных аплодисментах. Как же прекрасно это бесконтрольное, грязное ощущение. Ладно. Быть может, теперь он злится на Сеченова чуть меньше? — Моя ты умница! — Ласточкин гладит его по плечу и переводит ладонь на грудь, расстёгивая ещё пару пуговиц. Басы пульсируют во всём теле, выбивая из черепа остатки рассудка. Ничего, кроме разноцветного марева, больше не существует. Штокхаузен вдруг осознаёт, что теряет ход мыслей вплоть до полной, звенящей тишины. Несмотря на то, что Стефан чуть не задушил его к чёртовой матери, немец чувствует себя хоть чуточку живым. Продолжая попытки отдышаться, сквозь тяжёлые, рваные вздохи, Михаэль взвывает под обоюдный рёв со всех сторон: — Блять… Ещё раз! Ещё раз… ещё…