СГР

***

Тебя заметил я на расстоянии

Сидела ты на партсобрании

Комсомолка, активистка

Я захотел узнать тебя близко

Ты хороша, это без спора

И, словно крейсер «Аврора»

Меня сразила ты наповал

На память цитируя «Капитал»

Октябрь 1953.

      Выходные не задались. В субботу утром Михаэль осознал себя лицом на столе, в компании фарфоровой кружки с остывшим заварившемся до горечи чаем. Весь субботний день он провёл в полузабытьи, едва найдя в себе силы переползти с кухни на кровать. Воскресенье же, по закону подлости, ушло на «отходняк» и приведение квартиры в божеский вид. Он долго драил свою небольшую кухню, вдыхая резкий запах хлорки, чтобы перебить остаточное ощущение перегара, висевшее в воздухе тяжёлым, липким облаком. Он понимал, что этот запах только в его голове, но ситуацию это не меняло. Вечер прошел в суматохе бюрократии: разбор почтового ящика, бесконечные сводки, которые нужно было разложить по аккуратным стопкам. Михаэль был педантичен до зубной боли, но в голове крутилось лишь одно — тяжёлое, пульсирующее воспоминание пятницы, которое так некстати напомнило о человеческой хрупкости.       Понедельник встретил его пронзительным холодом. Октябрь вступил в свои права, ударив первыми заморозками: асфальт за окном покрылся тонкой, хрусткой коркой инея, а небо окрасилось в тревожный, металлически-серый цвет. Пять часов, тридцать две минуты.

Ай-на-на-на-на, комсомолка

Глаза голодного волка

Дикая, страстная

Красная, опасная

      Минуя массивные двери, Штокхаузен напевал себе под нос легкомысленную песенку, подслушанную по «Радио будущего», нарочито бодрой, почти балетной припрыжкой приближаясь к директору. Сеченов, как всегда, неподвижен, словно статная скульптура, извечно занятая государственным величием. Михаэль, стараясь сохранять невозмутимость, положил перед ним скреплённые папки отчётов. — Доброе утро, Дмитрий Сергеевич, — почти промурлыкал Михаэль, вальяжно опираясь бедром на край массивного стола. Академик вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и отложил ручку. В кабинете полумрак, разбавляемый лишь ядовито-белым светом настольной лампы, в котором лицо Сеченова казалось цвета слоновой кости. Взгляд у Дмитрия был тяжёлым, подёрнутым краснотой бессонных ночей, но, увидев немца, он улыбнулся и подал сухую, мозолистую ладонь. Штокхаузену едва не перехватило дыхание от этого мимолетного контакта — пальцы академика, узловатые и сильные, напоминали руки пианиста. Белоручка. — Доброе, доброе… — пробормотал Сеченов, глядя исподлобья. — Лучше бы ты, Михаэль, чертежи принес, а не этот бюрократический ад. С чего начнём? — С чего пожелаете. Дмитрий Сергеевич, не глядя, раскрыл документы. После долгой паузы, за которую он успел с ног до головы трижды «просканировать» немца, он опустил взгляд на текст и прочел вслух: — «…Подписываюсь под свидетельством о халатном и некорректном методе оплаты испытательных работ…» — Сеченов замолчал, нахмурившись, и дочитал про себя. Все то время, пока Штокхаузен был в разлуке с работой, в своей бытовухе, он почти не вспоминал об этих коридорах. Но теперь, стоя рядом с Сеченовым, он чувствовал, как в груди расцветает лихорадочная, болезненная радость. Он был готов простить академику всё. Он позволял себе не скрывать своего голодного, внимательного взгляда. Кремлёвские звёзды так не сияли как его глаза. Несмотря на пережитый, не так давно, ужас ночи, ожидая ответа, Михаэль продолжал напевать песенку.

Ай-на-на-на-на, комсомолка

Глаза голодного волка

Дикая, страстная

Красная, опасная

— Что напеваешь? — буднично спросил Дмитрий, размашисто подписывая последнюю страницу. — По Радио Будущего услышал. Приелась… Прошу прощения, если мешаю. — Нет, что ты, мне всё нравится. Присаживайся. Михаэль устроился в кресле по-домашнему раскинувшись, наблюдая, как сонный взгляд Сеченова гуляет по его рукам. Немец невольно перестукивал пальцами по столу, выдавая своё внутреннее напряжение, но делая вид, что это лишь такт приешейся музыки. Дмитрий потянулся к бумагам — их руки почти встретились, но Штокхаузен резко одёрнул свою, выстраивая невидимую стену. Академик на этот жест лишь изогнул бровь, но спросил совсем о другом: — По-моему, ты уже упоминал этот блок для проверки. Вавиловцы бунтуют? — Совершенно верно. Ничего не забыто. Сеченов выудил из кармана пиджака блокнот и добавил с едва уловимой усмешкой: — Словно ты вообще способен что-то забыть. Сеченов смотрел на него, и в этом взгляде читалось нечто большее. Михаэлю очень хотелось в это верить. — Ты сегодня подозрительно рано, Михаэль. — А вы, Дмитрий Сергеевич, тоже. Немец вглядывался в редкие веснушки на белой коже, в тёмные венки под его глазами, желая назвать их «ангельскими», но ограничиваясь лишь сдержанным кивком. В кабинете холодно — отопление ещё не прогрело бетонные стены Предприятия после первых заморозков, — но Михаэля бросало в жар. — Бессонница замучила, — признался Дмитрий, открывая следующую папку. — Профдеформация или просто скучали? — Михаэль улыбнулся. — Давайте принесу чай. Новый, с бергамотом. Хороший, он бодрит куда лучше вашего любимого Cappuccino. Дима тихо рассмеялся, и этот звук отозвался приятной дрожью в груди немца. — Хорошо. Но посиди со мной, пока я читаю. — Как скажете. Михаэль вдруг замер, когда Дмитрий, словно невзначай, указал пальцем на строчку в отчёте: — У тебя удивительно красивый почерк, — прошептал он, но тут же испуганно одернул руку, закончив уже официально: — Резкий. Острые завитки. Видно, что учили в Германии. — Я могу писать мягче, — просто ответил Штокхаузен, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого странного, почти интимного момента. — Если пожелаете, буду делать круглые завитки. Сеченов на секунду задержал на нём взгляд, в котором промелькнуло что-то смущенное, почти мальчишеское, и отвернулся к стеклянной стене, где у кромок круглых вырезов расцветали ледяные узоры. Немец прервал благоговейную тишину, — Что насчёт завтрака? Делать вид, что ничего не произошло было несколько нелепо и трудно, но они оба держались. — Хорошая идея. Сколько время? — Пять часов, сорок девять минут, — отчеканил Михаэль, — Через несколько минут откроется замечательная булочная.

А ты лежишь в комбинации

И, как на политинформации

Говоришь, как тебя учили

Что Пиночет поимел Чили

А лежу с папиросою

И тебя, голую, босую

Поимел бы и далее

Как Муссолини

Италию

— Хотя, может, это просто глаза отвыкли за выходные. Лучше пусть останется как есть…       Ровно в шесть они поднялись из-за стола. Михаэль с непривычки запутался в ногах, порываясь обогнать Дмитрия с его «танговым» шагом. Директор будто бы спешил, но его заместитель не находил это удивительным. Холодная улица встретила прекратившимся снегопадом, похрустывающим свежим первым снегом под ногами. Сеченов вскинул голову к небу и шумно вдохнул полной грудью, остановился разглядеть проклюнувшийся рассвет. Директор беспокойно перебирал пальцами за спиной. Михаэль не мог понять: его компаньон пробует воздух на вкус или нерешительно пытается что-то сказать? Академик отмер и медленно двинулся вперёд, поравнявшись с размеренным шагом Михаэля. Он было хотел о чем-то заговорить, но тут же чуть не распластался на обледеневшей земле в тот же миг. Гадский лёд… Дмитрий дёрнулся корпусом к нему: — Ты в порядке? Между тем Михаэль справился с намечающимся падением сам. Враскорячку, но достойно: — Так точно. В следующую секунду на его плече вскользь оказывается ладонь. Теперь, по вселенскому плану: очередь академика пройти испытание гололёдом. Михаэль аккуратно подхватывает того под локоть, удивляясь лёгкости чужого тела. Опершись на немца, Дмитрий замирает с, до смешного, серьезным лицом. Подбирает разъехавшиеся длинные ноги: — Фух… — Может, это знак? — хмыкнул Штокхаузен, запоздало отпуская Сеченова, — Что не стоит задержаться на улице? — Может… Спасибо. Дмитрий косится на него искрометным, многозначным взглядом. Михаэль перестает чувствовать холод ветра, слегка поперхнувшись: — Bitte schön. Больше Сеченов в его сторону не смотрел, постаравшись максимально скрыть лицо за воротником-стойкой. Михаэля сильно напрягало отсутствие у академика головного убора, но пока действенных вариантов, как бы тому намекнуть, не появлялось. Шоколадные пряди настойчиво теребил ветер, отчего у немца сердце болезненно сжималось. Михаэль еле заметно ускорил темп их движения, благо идти было не так далеко. Сама булочная находилась на первом этаже жилого дома, выделяясь лишь неброской вывеской, ярко-красным навесом и включённой мигающей гирляндой. — Были тут гханьше? — Полагаю, что нет, — пожал плечами Дмитрий. Михаэль чуть ли не запрыгал на месте: — Один момент! — В пару летящих шагов он оказался у витрины. Стукнув пару раз костяшкой по стеклу, немец облокотился на поручень, чуть ли не влезая головой в открывшееся окошко. Губы постигла тёплая улыбка: — Ир’ма Кигхилловна, здхавствуйте, как ваше самочувствие? Кудрявая седая женщина отвечает со сдержанной улыбкой: — Ох, жива, на том спасибо… Не хвораю, — та наклоняется к стеклу, пытаясь разглядеть силуэт позади своего гостя, — а это кто? Дружок твой, тот самый? Михаэль переходит на суматошный шепот: — Ну какой дхужок, Ирма… Это же… — Тихо, дай самой поглазеть, — пекарь натягивает забавные толстенькие линзы в красной оправе, перед этим бережно протерев их платочком. — Ох ты… Das ist… Dieses hier! Sechenov! Warum hast du mich nicht gewarnt, ich hätte wenigstens meine Locken gezwirbelt! Schlingel… Hören Sie, er ist aus der Nähe noch schöner als auf den Plakaten. Oh, ich wünschte, я была бы в твоих годах! Михаэль рассмеялся: — Sie können sich не пгхедставить, wie unzugänglich es ist. Ein Mann der Wissenschaft, nicht der Liebe. Пожилая юмористка заулыбалась, взмахнула рукой: — Das hat er von dir gelernt. In Ordnung, das reicht jetzt! Мы на работе вообще-то. Совсем меня разболтал, Мишенька. Говорю ж: б е с с т ы д н и к. Что брать будете? — Мою любимую яблочную и… Товахисч, что для Вас? Обернувшись на Сеченова, Михаэль лицезрел достаточно интересный кадр. Изломив брови в непонимании и смущении, Дмитрий отчаянно сжимал губы, пытаясь скрыть свои эмоции. Насколько Штокхаузену известно: Дмитрий Сергеевич немецким не владел, а если и владел, то не заходя дальше «гутен таг». Хотя покрасневшие скулы, явно не от мороза, говорили об обратном. — Когхоче, будьте любезны две, Ир’мочка. Михаэль не особо следил за вкусовыми предпочтениями своего начальства, так как начальство — нерадивое — очень плохо питалось и быстро меняло предпочтения. Но он точно знал, что Дмитрию не будет противна яблочная слоечка. Как минимум — в составе есть корица, академик её любит. В полуобороте, немец снова глянул на директора: — Что-то не так, товахисч Сеченов? — Бросьте, Михаэль. Всё в порядке, наоборот, я приятно впечатлился встречей земляков. Немецкий — очень интересный язык, особенно когда звучит из уст носителей. Тот смотрит куда-то сквозь. Михаэль же, не стесняясь, клонит голову вбок и щурится, слабо улыбаясь одним уголком. Краска почти сошла с обычно бледного, но ужасно красивого лица Сеченова. Только замёрзшие кончик носа и уши оставались розоватыми. Ох и нравилось же Дмитрию играть высокопарного, стального интеллигента… Вжав голову в плечи, тот отвернул лицо в сторону рядков пятиэтажек, делая вид, что внимательно их разглядывает, будто выискивая недостатки. Сунув горячую выпечку за пазуху, Михаэль поблагодарил пожилую дамочку, случайно обронив той за прилавок нескромный «на-чай». — Пойдёмте, — вскользь шепчет немец, чуть ли не переходя на бег, принуждая Сеченова к ребячеству, — скорее, скорее! В столовую штаб-квартиры они добрались быстро, молча и без происшествий. Академика слегка морозило, и Штокхаузен решил наконец вставить свои пять марок, пока тот растирал покрасневшие ладони: — Вы почему без шапки ходите? Голову всегда беречь надо, а Вашу так вообще… В ней же всё наше светлое будущее. — Один раз — не страшно. Дмитрий Сергеевич вешает пальто, снимает пиджак, оставляя висеть его на сгибе локтя. Свободной рукой тот растёр замёрзший нос, а после поправил волосы. Михаэль жадно рассматривал его спину. Ему сильно не хватало этих выпирающих под узкой рубашкой лопаток, размашистых сильных плеч и изящных, совсем не грубых, но сильных рук, которые сейчас скрыты рукавами. Непонятно — Михаэль слишком громко думает или у него уже слюна капает на пол, но Сеченов, вероятно, почувствовал витающий в воздухе мотив и приподнял рукава рубашки выше локтя. Красивые волны вен окутывали руки. Дмитрий поймал его взгляд в отражении зеркала, промолчал, но бровь вверх метнул с нескрываемым вопросом. Штокхаузен вдруг ощутил, насколько сильно ему было одиноко. Дорвавшись до «сладенького», немец — по всей видимости — захотел впасть в сахарную кому. Или отсутствие вокруг людей так развязывало ему ру… Глаза? Сеченов же снова «закрыл глаза» на происходящее, вернувшись к разглаживанию и так идеально лежащего воротника. Ради приличия Михаэль слепо стащил своё пальто, продолжая голодно пялиться, теперь уже спустившись к обсасыванию почти женского изгиба сеченовской талии и узких острых бёдер. Ах, вы бы зарабатывали несбыточные суммы, будь актёром или танцором. С такими-то ногами. В голове рисуются такие пируэты, что немец опускает пристыженный взгляд в пол… Актёром, не обязательно порно, хотя… Он бы такое с удовольствием снял, став самым знаменитым режиссером поколения… Надо в срочном порядке снова сбить режим. На бодрую голову валятся бесконтрольные мысли, плавно стекающие к низу живота покалывающим теплом. Какими бы ни были его чувства к Дмитрию — насколько высокими, нежными и тонкими — отрицать плотское желание к дьявольски притягательной наружности непосильно. Разобравшись, наконец-таки, с собственными вещами, Штокхаузен поскакал к посудному шкафу. Он редко бывал в общем зале отдыха, но прекрасно знает, какой столик у Сеченова любимый. Вон тот, в дальнем углу за цветочной баррикадой у панорамного окна. Уединённый такой, таинственный. Всё под стать. Сзади послышался щелчок здешнего электрочайника. Михаэль бросил короткий взгляд назад и чуть не вмазался щекой в чужой нос. Он вздрогнул целиком от такой внезапности. Из-за разницы в росте Дмитрию Сергеевичу пришлось немного пригнуться, держа подбородок в нескольких сантиметрах от плеча немца. Как он так незаметно подкрадывается… Дмитрий не дышал всё то время до того, как его рассекретили, Шток это понял, когда горячий выдох опалил часть его шеи. Вопрос смущающе тихий: — Чего это ты застыл? — Вспоминаю, какая из этих кружек моя, — отмахнулся Михаэль, ловко скрыв сбившее нахрен, горячее напряжение по всему телу. Дмитрий Сергеевич недаром так жмётся — шкафчик маленький как-никак, вдвоём не уместиться из-за громоздких немецких плеч. Пора бы уже отойти, но с этим лёгким придыханием в шею Михаэлю немного тяжко думать и тем более — двигаться. Академик легонько придерживается его спины и, грациозно вытянувшись на носочках, забирает то, зачем, собственно, и жался. Его, да-да, его, Михаэлевскую, грёбанную кружку. И ещё одну. Не менее грёбанную — лично Сеченовскую. Густо и неконтролируемо покраснев, почти пискнув от смеси чувств, Михаэль прикинул, во сколько ему обойдётся ещё один выходной. Для хлоровой профилактики. Дмитрий Сергеевич был приятно удивлен, что Михаэль зачем-то помнил, где его директор обычно сидит. И всё ещё смеялся с ситуации у посудного шкафчика. Пусть и старался это скрыть и не сказал ни слова. Через тернии и чайные церемонии, превратившиеся в короткую скомканную лекцию, завтрак, в кои-то веки, начался. Стоит отдать академику должное, Михаэля он слушал внимательно абсолютно всегда. Вне зависимости от того, что тот говорил: вдумчиво рассуждает о масштабных, политэкономических темах или пытается выскрести из опустевшей головы то, что он исследовал целый месяц, чтобы стать чайным пьяницей. С глубоким сбившимся выдохом Михаэль заканчивает свою сумбурную речь, и Дмитрий расплывается от этого в улыбке. На его лице будто читается: «ты такой жалкий, что даже милый». Может, без «милый». Всё-таки встречает это выражение до чёртиков влюбленный Штокхаузен, а не профессиональный психолог. Самым тяжёлым испытанием было наблюдать, как тот облизывает с самого утра отчего-то припухшие губы. Просто невыносимое испытание… Натощак выпив чаю, Михаэль отправился за горячей кашей, задушевно перекинувшись парой фраз с дамочкой за прилавком. Дмитрий ждал его, подперев щёку кулаком. Расставив тарелки с подноса, немец устроился за столом. Михаэль атаковал свой голод, вкусившись в слоечку. — Давно Вы с… Ирмой… Ирмой Кирилловной знакомы? — С моего переезда сюда. Скажите же — вкусно? — Невероятно. — Я безмерно рад, что вам нравится. Это было так пугающе знакомо — видеть Дмитрия расслабленным, слегка скривившим идеальную осанку. Михаэль был рад вытянуть его из тяжёлых мыслей чем-то непринуждённым, таким лёгким — как завтрак без рабочих вопросов и выяснения отношений. Прямо как тогда, когда они могли позволить себе даже ходить друг к другу в гости. — О чем думаешь? — вдруг спрашивает Дмитрий, заметив, как Михаэль снова пропал где-то в третьем измерении. — Да так. Просто вспомнил кое-кого. — Кого же, если не секрет? Заметив фиолетовый цветок на живой ограде, Михаэль не задумываясь выдал: — Филатову Ларису. Всегда слегка безучастное лицо напротив вдруг на секунду исказилось. Сеченов тут же состроил вежливо-серьёзное выражение: — Да, действительно интересная особа…

Ай-на-на-на-на, комсомолка

Глаза голодного волка

Дикая, страстная

Красная, опасная

***

Всё когда-нибудь закончится

Свет устанет в темноту

Малиновый цветок сморщится

В ягодку

Всё уходит и меняется

Закрывая тучами звезду

Только жизнь моя останется

В день когда тебя найду

Конец октября 1953 года.

      Холодный полумрак третьего операционного блока Павлова казался застывшим, вырезанным из самого времени. Здесь, на глубоких подземных ярусах, не было слышно ни завывания последнего осеннего ветра, ни шуршания мёртвой листвы. Сухой, безжизненный мрак, пахнущий спиртом, жидким азотом и тяжёлым, гнилостным ароматом чистого нейрополимера… Дмитрий Сергеевич стоял у массивного хирургического пульта. Он запер входные шлюзы на три уровня безопасности, отключил автоматических ассистентов и перевёл все системы жизнеобеспечения лаборатории в режим ручного контроля. Ему не нужны были свидетели. Ни лаборанты, ни вездесущие партийные кураторы, ни даже Михаэль не должны были видеть то, что сейчас происходило на этом операционном столе. Перед ним в прозрачной герметичной ванне, заполненной синеватым, лениво клубящимся полимером покоилось то, что осталось от Катерины Нечаевой. Её физическое тело давно перестало существовать, но в Искре — её сохранённый разум, её тончайшая нейросеть, выхваченная из агонии взрыва, — продолжала жить внутри бурлящей жижи. На огромных осциллографах и экранах проекторов её сознание отражалось в виде колеблющегося, хрупкого созвездия. Золотые нити синапсов тянулись, вздрагивали и искали опору в пустоте. Сеченов смотрел на этот мерцающий узор расширенными, воспалёнными глазами. В его затуманенном горем мозге медленно, но неумолимо прорастал острый кристалический налёт безумия. Он не мог смириться. Для него явление смерти было не естественным завершением биологического цикла, а досадной конструктивной ошибкой природы. Оскорблением человеческого разума. Если природа была столь несовершенна, что позволяла ломать и уничтожать лучших из его детей, значит, он, Сеченов, перепишет её законы своими руками. Он не оставит Катю тлеть в архивах памяти. Он подарит ей новое тело. Вернее… тела. С потолка операционной на тяжёлых хромированных манипуляторах свисали два пустых, безликих каркаса из полированного бериллия и титана. Будущие Левая и Правая. Их изящные, вытянутые силуэты, напоминающие застывших в прыжке балерин, тускло поблёскивали под хирургическими лампами. Внутри их пустых грудных клеток спали сложные распределительные узлы, готовые принять в себя разделённый надвое разум Катерины. — Ты будешь танцевать, Катенька, — очень тихо, почти беззвучно прошептал Дмитрий, бережно касаясь сенсорного экрана. Его белые пальцы скользили по стеклу, оставляя едва заметные разводы. — Смерти нет. Есть только иная форма жизни. Переход от одной формы к другой. Его руки, совершавшие выверенные годами микродвижения, запустили процесс окончательного отделения Искры от тела. Он делил расколовшееся сознание с хирургической, почти кощунственной точностью: в одну чашу весов — её безупречную двигательную память, балетную грацию и пластику; в другую — её безграничную преданность, волю и остатки боевых рефлексов. Две иглы-инжектора, соединённые с ванной полимера, медленно опустились к открытым портам металлических тел. Полимерная жидкость с тихим, утробным шипением устремилась по прозрачным трубкам. Сеченов заворожённо наблюдал, как бериллиевые каркасы начинают вибрировать, принимая в себя силу человеческого разума. По их металлическим суставам побежали тонкие золотые молнии, заставляя шарниры пальцев едва заметно сжиматься и разжиматься. Это было величественно и страшно. Он создавал своих личных, преданных стражей, свой идеальный барьер от внешнего, жестокого мира, который так настойчиво пытался его уничтожить. Когда процесс завершился, и манометры зафиксировали стабилизацию давления полимера внутри титановых черепов, Сеченов обессиленно опустил руки. Его шатало. В голове всё ещё шумело звуками её голоса, а перед глазами плыли цветные круги. Но дело было сделано. Балерины замерли в своих подвесах, готовые ожить по первому его зову.       Он вернулся в свой кабинет в высотке Челомея глубокой ночью. Огромные панорамные окна отражали лишь глухую темноту неба, по которому лениво ползли грузные тучи. Дмитрий Сергеевич сел за свой массивный красный стол. Спасительная тишина кабинета приняла его в свои объятия, и он поспешно нырнул в работу, как ныряют в ледяную воду, пытаясь смыть с себя липкие отпечатки операции. Ему нужно было занять свой мозг чем-то сухим, логичным, не терпящим эмоций. Перед ним лежала стопка папок с грифом «Особой важности». Сеченов включил настольную лампу и принялся за научные изыскания. Первым делом он углубился в математическую модель «Коллектива 2.0». Ему нужно было скорректировать частоту нейрополимерных колебаний. Распределение роботов в США шло с задержками — тамошняя Чикагская портовая инфраструктура саботировала поставки, ссылаясь на нехватку транспортных роботов класса «Дрофа». Он размашисто, резкими движениями вносил поправки в логистические схемы, высчитывая объёмы цистерн и скорость индустриализации. Полимеризация граждан недружественной страны должна пройти идеально. Следом шли жалобы от Министерства обороны. Военные чины требовали оснастить новые модели «Вовчиков» дополнительными бронепластинами в области шейного узла. Сеченов раздражённо фыркнул, делая пометку на полях чертежа: «Увеличение веса конструкции снизит маневренность на 12%. Требование необоснованно. Отказать». Его мозг работал на пределе возможностей, вычленяя из бесконечных отчётов сухие цифры и графики. Он утверждал бюджеты для ботанических теплиц «Вавилова», где велись эксперименты с агрессивной флорой, вносил правки в лингвистические модули роботов серии «Терешкова» для улучшения их коммуникации с гражданским населением… Маленькие часы в углу стола глухо пробили три часа ночи. Сеченов замер с перьевой ручкой в руке. На бланке приказа осталась жирная чёрная точка. От долгого напряжения глаза резало, а плечи затекли. Воздух в кабинете казался слишком сухим, слишком неподвижным. Вдруг в эту звенящую, искусственную тишину ворвался посторонний звук. Мягкий, негромкий, но отчётливый стук в тяжелую дубовую дверь. Дмитрий Сергеевич медленно поднял голову, всматриваясь в темноту коридора за пределами круга света от лампы. Его сердце на секунду пропустило удар, а пальцы судорожно сжали лакированный край стола.

За годом год

И день за днём

Как мир меняется

И я меняюсь в нём

Не уловить

Мне мой покой

Найти его мне суждено

Только с тобой

      Дверь кабинета не просто открылась — она рванула вперёд с тяжёлым, глухим стуком. Дмитрий Сергеевич медленно, словно через силу, поднялся из-за стола. Робко шагнул в сторону черноты дверного проёма. Сознание, изнурённое сорокавосьмичасовым бодрствованием и парализующей тоской неохотно фиксировало детали. Окно за его спиной отражало хмурый отблеск луны — тучи стягивались над вершинами гор, обещая первый затяжной снегопад. Кабинет тонул в полумраке, рассекаемом лишь узким лучом карболитовой лампы. На пороге стоял человек. Он вошёл без предупреждения, без доклада дежурного офицера, обойдя все уровни автоматизированной защиты Челомея. Сделать это мог только тот, чьи биометрические данные были вшиты в саму архитектуру Предприятия ещё на стадии фундамента. — Дима! Ты просто не представляешь, как много я должен тебе рассказать! Голос — хриплый, надтреснутый, лишённый прежней вальяжной академической сытости — ударил по натянутым нервам Сеченова. Академик судорожно снял очки, его пальцы мелко задрожали. Он сделал шаг назад, упираясь бедром в край стола, и снова вздохнул, чувствуя, как лёгкие заполняет этот чужой, вокзальный запах. Резкий запах: смесь угольного дыма паровозов, серы, сырой грязи и едкого, незнакомого табака. — Прошу прощения? — Дмитрий склонил голову, чуть не подпрыгнув на месте от неожиданности, его взгляд заметался по угловатому силуэту пришельца. — Кто вы?.. Как вы попали в мой кабинет? Где охрана? Человек шагнул ближе. Тяжёлое заграничное пальто из грубого серого сукна было расстёгнуто, под ним виднелся помятый, заношенный пиджак без единого советского знака отличия. — А ты постарел, пока меня не было! — гость криво, почти болезненно усмехнулся, обнажив зубы. — Друга детства забыл? Jo artimiausias draugas.? Сеченов замер. Под его веками зачесалось от усталости, зрение сфокусировалось на лице вошедшего. Два холодных кристалла глаз смотрели на него игольными, почти невидимыми зрачками. Человек перед ним был морщинистым, огрубелым, с резкими, словно высеченными из серого гранита скулами. Кожа казалась серой, обветренной сухими ветрами чужих полустанков. Но этот человек не был случайным прохожим, пусть и остался ничтожно похож на того вальяжного, язвительного профессора, который исчез из Академии Последствий несколько месяцев назад. Захаров. Это был Харитон. Он ворвался в кабинет, словно вихрь, испугав Сеченова до чертиков. Без дежурных приветствий, без партийного политеса, Харитон с глухим стуком швырнул на безупречный красный стол стопку потрёпанных, разбухших от влаги папок. На сером картоне обложек тускнели штампы иностранных ведомств, польские таможенные печати и фиолетовые чернила Главного управления лагерей. Печати Рейхсканцелярии. Дмитрий, чей мозг сейчас функционировал в режиме жесточайшей сенсорной перегрузки, воспринимал его речь фрагментарно, словно через испорченный ретранслятор. Звуки двоились, слова накладывались друг на друга, превращаясь в тяжёлый гул. Сеченов слушал внимательно, ловя каждое движение обветренных губ друга, но из всего этого судорожного, лихорадочного пересказа улавливал лишь ключевые, самые страшные аспекты. Харитон говорил быстро, захлёбываясь словами, брызжа слюной на лакированное дерево стола. Он рассказывал о своей тайной поездке в составе научной делегации в Польшу, о бесконечных переходах через истерзанную войной Европу, о приграничных фильтрационных пунктах, где люди содержались хуже скота. В его речи сквозила такая концентрированная, леденящая ненависть к человечеству, от которой у Дмитрия стыла кровь. Захаров взахлёб описывал то, что увидел в бывших лагерях смерти под Люблином и Освенцимом. Он говорил о нацистах, о промышленной эстетике Холокоста, о том, как педантично и аккуратно цивилизованные немцы превратили уничтожение себе подобных в конвейерный технологический процесс. Он говорил о Холокосте. Харитон подался вперёд, его горячее, пахнущее махоркой дыхание коснулось лица Сеченова. — И знаешь, что я понял, глядя на эти могилы? Наш Homo Sapiens — это тупиковая ветвь. Ошибка природы. Гниль, которую нужно либо выжечь, либо подчинить железной воле. Дима глядел в эти дикие, блестящие лихорадочным блеском глаза напротив и чувствовал, как внутри него что-то с треском ломается. Та незримая, вековая связь, которая тянулась между ними из самого детства — от песчаных берегов Немана, от промёрзлых комнат петроградского общежития, от клятв, данных под сенью Института мозга, — сейчас шла мелкими, невозвратными трещинами. Человек, стоявший перед ним, больше не был тем Тошей, с которым они спорили о Николло Макиавелли. Из Польши вернулось чудовище, выжженное изнутри чужой смертью и готовое принести эту смерть на порог их собственного дома.

Всё когда-нибудь закончится

Стены потеряют высоту

Что за ними видеть мне не хочется

Только б сохранить свою мечту

Всё бежит неуловимое

Лишь сверкают огоньки

Как узнать когда придут мои

Крайние деньки

      Финансовая удавка затягивалась на шее Предприятия с каждым кварталом. Партия требовала невозможного, лишая при этом ресурсов, необходимых даже для поддержания базовой жизнедеятельности лабораторий. Однако, несмотря на все клятвы кураторов в «бюджетном дефиците», ситуация внутри Челомея оставалась стабильной, почти процветающей. Штаб экономистов, прелестные беспристрастные люди в серых костюмах, филигранно маневрировали между директивами ЦК, выжимая максимум из имеющихся фондов. Но «новый» Харитон — изломанный, одержимый и презирающий любые рамки человек, — видел эту стабильность иначе. Он не просто искал средства, он создавал параллельную экономику, теневой узел, который опутал Предприятие, как грибница гнилое дерево. Как головоногий моллюск — оплёл весь край. Захаров не спешил оповещать о своё прибытии, не говорил ни с кем, кроме Сеченова. Не появлялся на глазах. Порой Диме казалось, что это его галлюцинация. Дмитрий ощутил неладное лишь тогда, когда дебет с кредитом в секретных ведомостях разошлись на ошеломляющую сумму. Фактические активы таяли, на бумаге же значились виртуозные поступления от несуществующих заказов. Сеченов перекошмарил весь средний менеджмент, уволил дюжину администраторов и устроил тотальную ревизию всех секторов, пока, наконец, нити не привели его в личную лабораторию Захарова, расположенную в самом глубоком ярусе АПо. Дверь отворилась с тихим шипением. Внутри пахло не озоном и спиртом, а тяжёлым, сладковатым запахом полыни и железистым привкусом крови. — Цель оправдывает средства, Дима, — Харитон даже не обернулся. Он стоял у стеллажей, где в ряд выстроились контейнеры с биоматериалом, происхождение которого не хотелось даже уточнять. — Какая разница, откуда придут деньги? Главное — они приходят. — Но эти средства противоречат самой нашей цели! — Сеченов сделал шаг вперёд, его голос дрожал, в нём звенела сталь. — Мы строим науку для человечества, а не превращаем Предприятие в притон для сбыта наркотиков и органов. Харитон, всё в порядке, кризис не сказывается на работе — я держу всё под контролем. Пожалуйста, пока не поздно, закончи это. Захаров медленно развернулся. В его глазах, подёрнутых сеткой усталых капилляров, не было ни капли раскаяния — холодное, отстранённое любопытство, с каким энтомолог смотрит на жука: — Ты считаешь мою помощь лишней? Ты настолько ослеплён своим мессианством, что готов позволить комплексам поумирать из-за нехватки пары пробирок? Они поссорились той ночью с такой жестокостью, на которую способны только люди, знающие все слабые места друг друга. Харитон торговал органами из Нептуна и экспериментальными протезами, которые не прошли даже первичную сертификацию. Дмитрий пытался втиснуть это в рамки вынужденного зла, но когда в рабочих коридорах, среди инженеров и лаборантов, потекли опиаты собственного, харитоновского разлива, мир Сеченова рухнул. — Ты должен это остановить! Это не просто контрабанда, это разложение тех, кого я называю своей семьёй! — Дима едва не срывался на крик, вцепившись пальцами в край стола. — Как наркотики, которыми ты пичкаешь моих людей, связаны с прогрессом?! Харитон подошёл вплотную. Он выглядел болезненно худым, почти прозрачным, и от него разило какой-то могильной отрешённостью. — Ты ничего не понимаешь, потому что сам не пробовал. Я знаю, как тебя ломают по ночам твои кошмары. Я знаю, что из-за них ты так и не можешь открыться своему фрицишке, — Харитон горько усмехнулся. — Ты тащишь на себе тяжесть всего мира, Дима! Неужели тебе никогда не хотелось отложить работу и просто… выдохнуть? Мой продукт не просто химия, это избавление. Ни ломки, ни зависимости. Просто попробуй. Дмитрий молчал. Его ЭВМ щёлкнула в голове и вдруг дала сбой. Он доверился. Глупо, позорно, почти преступно. Он доверился не человеку перед ним — ибо тот стал чужим, — а самим чертам этого лица, этим глазам, в которых на долю секунды промелькнул тот самый «Тоша». Ему было жизненно важно оправдать Харитона. Дима нуждался в том, чтобы тот был прав. Он взял из рук Захарова небольшую, мутноватую ампулу, чувствуя, как его собственные, привыкшие к чистоте руки, предательски немеют. Отчаянная, болезненная попытка склеить разбитый мир, поверив в то, что его лучший друг всё ещё остался на его стороне… Провалилась…

За годом год

И день за днём

Как мир меняется

И я меняюсь в нём

Не уловить

Мне мой покой

Найти его мне суждено

Только с тобой

      В одной из подсобок было неестественно тихо. Лишь гул вентиляции монотонно перемалывал воздух, насыщенный запахом озона и какой-то странной, приторно-поллыной химической сладостью. На столе, среди груды аппаратуры, лежала небольшая пудреница. Дима смотрел на белесую дорожку порошка рядом, и мир вокруг него начал двоиться. Он склонился над столом, слитным движением втягивая порошок, чувствуя, как внутри носоглотки разливается убийственный жар. Брызнули слёзы. Затем пришёл холод, переходящий в онемение. Минута. Две. Реальность треснула. Острые углы каморки сгладились, цвета стали ядовито-яркими, а давящая тяжесть последних месяцев — катастрофы — вдруг отступила, съёжившись до размеров песчинки. — Ну как, академик? — голос Харитона доносился словно из-под толщи воды, но звучал вкрадчиво и тепло. — Полегчало? — Тоша… — Дима улыбнулся, и эта улыбка была почти детской, беззащитной. Его начало раскачивать из стороны в сторону, стены кабинета медленно дышали. — Тоша, мы же.? Помнишь мы обещали друг другу перед переездом в Москву утереть там всем нос. Ты тогда сказал, что я буду великим. А я… я верил тебе. Я всегда верил тебе, дурак. Харитон рассмеялся — сухим, каркающим смехом, который постепенно перешёл в искренний, почти истерический хохот и туберкулёзный кашель. Он подсел ближе, подливая себе в кружку, и начал рассказывать что-то о старой гимназии, о том, как они подменили журнал успеваемости, и Дима подхватил. Они смеялись до икоты, до колик в животе, перебивая друг друга, вытаскивая из памяти фрагменты жизни, которые казались теперь почти нереальными, сказочными. Дима чувствовал себя невероятно лёгким, словно его тело, лишённое всей этой научной и административной тяжести, готово было взлететь к потолку. — Ты всегда был самым умным, Тош, — Дима вытирал слёзы, выступившие от смеха. — Ты всегда видел суть. Харитон перестал смеяться, но сохранил улыбку. Его лицо застыло, приняв выражение маски, высеченной из холодного мрамора. Он пристально, хищно смотрел на Дмитрия, поглаживая край стола кончиками пальцев. — Суть? О, Дима. Суть — штука опасная. Ты ведь до сих пор думаешь, что контролируешь свою жизнь, да? Думаешь, ты один такой проницательный? Дима замер, его улыбка медленно угасала, сменяясь растерянностью. — О чём ты? — Твой «Фриц», твой незаменимый Михаэль… — Харитон растянул губы в оскале, который не сулил ничего доброго. — Ты ведь такой наивный в своём желании верить в чистоту человеческой души. Михаэль Штокхаузен никогда не был простым немецким беженцем. Его настоящее имя — Йозеф Гольденцвайг. Один из самых талантливых нейробиологии Schutzstaffel, человек, чьи руки по локоть в крови. Он курировал «зачистки» в оккупированных зонах. Смеялся с Геббельсом… Ха! Ты пригрел на груди не просто змею, а настоящее чудовище, Дима. Воздух в кабинете стал густым, как жидкая ртуть. Харитон ожидал взрыва, истерики, ожидаемого краха иллюзий, которые он так старательно рушил. Дима молчал. Он медленно поднял взгляд на Харитона. В его глазах, подёрнутых пеленой, не было ни шока, ни боли. Лишь странная, бесконечно глубокая усталость. Он медленно кивнул, словно подтверждая прописную истину. — Я знаю, — глухо сказал Сеченов. Харитон подался вперёд, его глаза округлились. — Что?.. Ты… ты знал? — С первого дня, — голос Димы стал совсем тихим, лишённым всякой эмоциональной окраски. — Я сразу понял что он был нацистом. Я знал, кто он такой. И… он позже сам мне рассказал. И мне было… абсолютно плевать. Значение имеет только то, что он может сделать для будущего, а не его прошлое. Мир для Харитона в эту секунду накренился. Всё его долгое исследование, всё его ядовитое разоблачение, всё то, чем он рассчитывал сломить розовое представление о мире Сеченова, разбилось о стену его идиотичного, инопланетного равнодушия. Харитон вскочил, лицо исказилось от внезапного, неконтролируемого приступа ярости. Он не вынес этой тишины. Не вынес этой пугающей, выверенной апатии, в которую погрузился его… Бывший друг. Сеченова стоило вернуть на правильный путь, чтобы снова называться друзьями. Хлёсткий, сухой звук пощёчины разрезал тишину кабинета. Голова Дмитрия дёрнулась в сторону. Алое пятно от удара мгновенно проступило на его бледной щеке. Сеченов остался сидеть неподвижно, не прикоснувшись к лицу, лишь медленно, с каким-то отрешённым любопытством повернул взгляд обратно на Харитона. В этом взгляде было столько мёртвой, застывшей пустоты, что Харитон сам вздрогнул, чувствуя, как его собственная рука, нанёсшая удар, начинает неконтролируемо дрожать. Он снова улыбнулся.

За годом год

И день за днём

Как мир меняется

И я меняюсь в нём

Не уловить

Мне мой покой

Ведь всё закончится

И даже мы с тобой

***

Пустое сердце, газовая плита, недопитый шкалик

Бутафорские предметы, отсутствие человека зашкаливает

Я не ищу тебя и не ищу себя

и никого не жду

      В тёмных коридорах своей квартиры, Захаров блуждал точно призрак. Почти слепой, потерявший ориентацию в реальности. Каждый шаг давался с трудом, его мысли, обрывки потерянных страниц, вплетались в вязкую паутину боли и страха. Он знал, что с ним происходит что-то ужасное. Жуткий невидимый враг дышал в шею, угнетая его не только физически, но и разрушая психику. Да, пару месяцев назад он начал искать облегчение своей фатальной болезни в наркотиках. Перечеркнул все свои принципы, примкнул к низшим. Но разве у него был выбор? В моменты затмения, мир вокруг превращался в размытое полотно, он мог забыть о своём состоянии, о постоянной болевой точке в голове, о хаосе эмоций и мыслей, разрывающих его изнутри. Харитон садится на кровать, оттягивает рукав и тянется к жгуту. Мелькающие образы тянут к нему тёмные лапы, так и норовят оцарапать. Он затягивает жгут. Ладони трясутся, но это действие слишком выучено чтобы промахнуться. Пока вены взбухают, он набирает шприц. Близится грань между трезвостью и безумным блаженством. Поджимаются пальцы на ногах. Он раз за разом будет тонуть в иллюзии, чтобы больше не чувствовать реальности. Чтобы Муся не смотрела на него безлико с такой щемящей тоской и осуждением. И от очередной дозы, граница становится всё менее четкой. Образы облачаются в красивые платья, а глаза вокруг наполняются красным слезами. Игла проникает под кожу. Захаров жмет на поршень шприца. Комната превратится в нечто почти божественное — мир буквально расцветет перед его глазами, звуки обретут мелодию, перестанут вопить, а мысли вновь станут глубокими и вечными. И он надеется не дожить до того мгновения, когда за этой красочной завесой проступят тени реальности. В этих тенях скрывались страхи, которые Харитон боялся признать. Он отвёл опустошенный шприц, бросив на пол к остальным. Глубоко выдохнул. Снял жгут. Тёмные коридоры его сознания, заплесневелые стены старого дома, вскоре начали разрывать иллюзии на части. Он погружался всё глубже в мир своих страхов и заблуждений, которые более не имели смысла и не щекотали каждый нерв. Элементы его подсознания, когда-то скрытые и недоступные, теперь вырывались наружу, как дикие звери, жаждущие свободы. Выплывали старые воспоминания, за которыми следовало блаженство, с которым он не знал, как справиться. Кровь стучит в висках. Гулко. Так живо, будто бы он снова действительно жив. Харитон давно понял, что потерял всякий контроль. Он в Лимбо наяву. В углу яркой, цветной комнаты стояло зеркало с его собственным отражением. С чуждой сущностью. Черный человек смотрел на мужчину, который выглядел так, словно у него больше не было ничего общего с ним — жизнь лишена смысла, мысли казались далекими и неясными, как облака перед грозой. И только улыбка сияет тысячью солнц. Он проиграл.

Просто спускаясь за персонажами, заблудился в аду

Конец привязанной мной нитки обрывается в пустоте

Как будто прорвав плотину, видения вторгаются в тело

Нагромождения образов невозможно выкинуть из головы

И столько бесполезного знания, что кажется: все мертвы

Каждая доза уводила его всё дальше от реальности, и вскоре он не мог понять, где заканчивается его безграничный разум и начинается эйфория, безумие, Лимбо. Он уже не сможет вернуться к нормальной жизни. Смысл существования постепенно исчезал. Харитон становится жертвой собственного мозга, который нисколько не слушался его. На каждом углу в том страшном мире без опиатов поджидали разговоры с самим собой, его внутренние демоны, извивающиеся в бездне сознания. Это было нечто среднее — пугающее, но одновременно и притягательное. Он стал заложником своей же борьбы, где каждый день был пыльной страницой книги, в которой слова не имели смысла. Борьба с тенью, которую он сам породил, оказалась слишком беспощадной. В конечном итоге он предался своей судьбе, оставляя частички себя в мире, в который никогда не вернется. Как будто все, что осталось — это тень, которая бродит по коридорам его разума, искомая, но никем больше не видимая. Зазвонил вызов и Харитон шатко поднялся. В гостиной нашлась Груша. Проведя по голографическому экрану, Захаров ответил. — Харитон ты серьезно вздумал держать какую-то незнакомую девушку взаперти в моей квартире?! — И тебе здраствуй. Как это незнакомую, это Мишель. — Знаю я её имя! Ещё раз повторяю, какого чёрта она делает в моей квартире? — О! Вы уже познакомились? Чудесно. Делаешь успехи в построении своей личной жизни. — Это же живой человек! Ты буквально запер её со мной?! — Это называется гражданский брак, а не заточение. — Харитон! Мне придётся её выгнать, скажи хотябы где она живет? — Теперь она живет с тобой. Ты уже взрослый мальчик, заимей себе жену пока не стало поздно. Груша светилась точно Ньютон проводил сквозь неё, как сквозь призму свет, разделяя его на цветовые спектры. — Мне не нужна жена, тем более таким образом! — Истерит тот, — Я был один и меня всё устраивало! — Времена изменились, Дима. Но, не переживай, я знаю как все исправить. Считай это моей последней волей. Сбросив вызов, Харитон направился в ванную комнату. Нужно привести себя в подобии презентабельного внешнего вида.

Говорить давно не с кем, но я привязан к понятию «мы»

Воспоминаниям об оазисе в стране бесконечной зимы

За лживые картинки памяти и кажущиеся признаки

      Харитон ищет трубку, стряхивая пепел прямо на загаженный паркет, позволяя призракам собственного прошлого беспрепятственно подниматься из могил. Девчонки… Брак. Он вдруг вспомнил голодную, продуваемую солёными балтийскими сквозняками послевоенную Литву и ту девочку с запахом мокрого льна и янтарной крошки, которую он безжалостно оставил на перроне ради Диминого лихорадочного побега в Петроград. Он выбрал Диму тогда, как выбирал всегда. Потом были Надежда и маленькая Елизавета, чьи жизни оборвались от тифа, пока Харитон бегал от НИИ к НИИ. Он не успел на похороны своей семьи, потому что был занят научным провалом Сеченова, которая впоследствии привела к смерти первого вождя народов. Во второй мировой, их маленькая опустелая квартирка — его архив памяти, монумент где он похоронил всю свою возможную любовь — превратилась в обугленную воронку. Тогда Харитон сидел запертым в Уральском секретном бункере, по уши в оборудовании, создавая смертоносную бактерию. Он не успел даже попрощаться со своим домом. Потому что был нужен Сеченову — и за эту удушающую верность он ненавидел Диму столь же яростно, сколь презирал самого себя. После войны он вернулся к пустому месту. За всё прошедшее время, там не осталось даже фундамента — всё снесли, чтобы построить новый дом. Даже годы спустя его недолгий, болезненный роман с Линь, тонкобровой китайской архитекторшей, быстро схлопнулся по той же причине. Не из-за прямых козней Дмитрия, нет, а из-за самого этого калечащего, всепоглощающего уклада жизни великих умов Предприятия, где невозможно было согреть женщину, когда твоё собственное сердце до последнего уголька было заложено под фундамент чужой великой утопии. Горячее дыхание опаляет раздражение после бритья над его верхней губой. Он облысел окончательно. Он ничего не видит. Он чувствует только боль. И хочет её причинять. Он хочет всё исправить.

Путешествие в никуда, нет страховки и минимум смысла

Изобретаю Бога в пустоте между нулём и единицей

Вся моя жизнь проносится мимо, как в окошко скорой

Пока меня везут в карете, где нет шофёра

Ожидание укола, чтобы начать всё с начала

Или лишиться сознания и навсегда замолчать

      Мороз пришёл внезапно, одним днём, словно тяжёлое лезвие тесака, отсёкшее остатки послденего осеннего тепла. Недельного бабьего лета. Небо над Челомеем окончательно налилось, а ледяные сквозняки, гулявшие по гранитным проспектам академгородка, принесли с собой снежную, колючую крупу. Высотка куба казалась безжизненной глыбой, затерянной в туманном мареве. Внутри личных покоев академика Сеченова время стало пространством. Огромная квартира, защищённая кодами высшего приоритета, превратилась в герметичный склеп, куда не проникали ни звонки из министерств, ни тревожные шаги подчинённых. Для всего Предприятия Дмитрий Сергеевич был безутешным, сломленным отцом. Шептались по углам лаборанты в Вавилове, качали головами суровые физики, а Михаэль Штокхаузен часами простаивал перед запертой дубовой дверью кабинета, сжимая в кулаках свои кожаные перчатки. Все думали, что Шеф медленно умирает от горя. Трагедия в Болгарии, гибель Катеньки, кома Серёжи Нечаева и исчезновение ближайшего Тошеньки — любой нормальный человек сломался бы под такой тяжестью. Внутренние службы безопасности оберегали покой директора с почтительным страхом, не смея беспокоить его. Они не знали, что за этой глухой дверью Дмитрий был далеко не один. Харитон, в основном, жил в его квартире призраком. Ни одна живая душа на Предприятии не подозревала, что пропавший Захаров давно вернулся. Он не регистрировался в системе, тайком спускаясь в лаборатории АПо — только в те часы, когда всё предприятие спало. Он нанимал подрядчиков, заимел себе преданных шестёрок. Захаров обосновался в тёмных углах Диминой гостиной, среди разбросанных книг, пустых бутылок и стеклянных осколков шприцов. И они употребляли. Постоянно, методично, с какой-то извращённой, чисто научной аккуратностью. Белый, мелкодисперсный порошок, разработанный в закрытых лабораториях, стал их персональным проводником в небытие. Харитон не солгал: он не вызывал физических судорог или грубой ломки, но он выжигал саму способность соприкасаться с уродливой реальностью. Стоило дорожке белой пыли исчезнуть в носоглотке, как вид за окном растворялся. В этом химическом угаре они возвращались в детство. Дима, с горящими, шальными глазами и перекошенной рубашкой, часами сидел на полу, прижавшись спиной к коленям Харитона, и тихо, хрипло смеялся. Захаров, чей цинизм под воздействием порой приобретал мягкие, почти нежные очертания, перебирал пальцами его взъерошенные седые волосы, лениво подтрунивая над Димкиной вечной верой в человечество. Это было гротескное, страшное счастье двух угасающих гениев, запертых в золотой клетке. Диме было жизненно необходимо это забытье — в этом тумане Харитон снова был его Тошей. И всё снова было хорошо.       Харитон плотнее накинул капюшон, спрятал лицо за шарфом и покинул свою квартиру. Не нравилось ему, что Димка не принял его подарок в виде Мишель. Налёт безумия, начавшийся с гибели Нечаевой, теперь обволакивал мозг Сеченова плотным, душным коконом. Он не спал последние трое суток, не ел, лишь втягивал белесый порошок, который Харитон с неизменной, дьявольской улыбкой раскладывал перед ним. Захарову не составило труда проникнуть в Челомей через пожарный выход. Он торжествующе распахнул дверь и увидел знакомую картину. Комната была наполнена едким, приторным запахом. Пустые бутылки из-под коньяка и вина громоздились на столе, отбрасывая призрачные тени в мерцающем свете люстры с двумя из трёх перегоревшими лампочками. Дима, с покрасневшими, безумными глазами, вцепился в Харитона, тряся его за плечи. — Что это?! Ты обещал, что мы изменим мир. А теперь! Он гниёт под ногами, а я… я ничего не могу сделать! Зачем ты привел эту девушку, что бы что?! Харитон усмехнулся, его взгляд был холоден, как зимняя Прибалтика. — Изменим, Димочка. Обязательно спасем. Но для этого нужно уметь резать по живому. И вырывать гниль. Твоя гниль это непонимание нормальной любви. В углу дивана, среди помятых подушек, сидела молодая лаборантка из Павлова. Девушка, которую Харитон привёл несколько дней назад — ещё одна потерянная душа, брошенная ему на растерзание. Её глаза были пусты, стеклянны, она лениво поглаживала себя по бёдрам, не обращая внимания на крики академиков. На ней была лишь распахнутая на груди рубашка, сбитая на одно плечо. Захаров смотрел на неё, как на предмет, с тем же отстранённым любопытством, с которым препарировал крыс. — Я не люблю её. Как ты предлагаешь мне полюбить незнакомого человека? Она хочет домой, к семье! — Она мешает? — равнодушно обронил Харитон. Дмитрий, чей мозг уже не различал грани между живым и мёртвым, между дозволенным и запретным, что-то невнятно промычал. В эту секунду весь мир Димы сузился до двух точек — Харитона и его собственного. Остальное было лишь фоном. Захаров резко дёрнулся. Дима не успел среагировать, как Харитон схватил девушку за волосы и с силой отшвырнул её к стене. Хрупкое тело глухо ударилось. Лаборантка тихонько застонала, сползая по стене, и попыталась встать. Но Харитон уже был рядом. Его кулак, твёрдый и тяжёлый, обрушился ей на голову. Раз. Второй. Третий. Девушка захрипела, кровь брызнула на светлую стену, и она безвольно обмякла. Дима опомнился в одном порыве — будто от долгого ступора вырвало наружу остатки совести. Он встал как во сне, ноги предательски дрожали: — Харитон! Хватит! Остановись! — он шагнул вперёд, став между мужчиной и девушкой, — Ты… прошу тебя, брось! Захаров повернул голову в его сторону. Лицо сморщилось в непонятном оскале звериной расчётливости. От него не последовало ни слова оправдания, только тихая, почти свистящая фраза: — Что же ты мне соврал? И прежде чем Дима успел понять, чем расплатится за свое вмешательство, Харитон кинулся. Бросок лишенный гнева, холодный, отточенный удар хирурга: первая ладонь вдавила в грудь, вторая — уже в живот. Сначала Дима почувствовал только слабое, тупое давление — бабочки как на качелях. Затем мир согнулся: воздух из лёгких вырвался с хрипом, колени подкосились, в животе загудела взрывная волна. Харитон бил в корпус, не оставляя места на видимых местах. Каждый удар был рассчитан: не оставить синяка на шее, на лице, замести за собой следы, которые могли бы показать миру истинную сущность их ночного бала. Дима сглотнул, звук вырвался из него вместе со сгустком густой слюны и желчи. Он судорожно пытался дышать. В глазах напротив была какая‑то исступлённая решимость… Девушка, валявшаяся у стены, подняла голову с трудом. Лицо её было измазано и опухло, губы подбитые. Она поднялась, опёрлась о оконную раму, полуголая, колени дрожали, подёрнутые синяками. Она выглядела такой маленькой и одновременно такой беззащитной, что Дима отвлёкся и пропустил очередной удар поддых. Сеченов повалился на пол. Захаров продолжил отбивать ему почки уже ногами. — Перестань! — вдруг крикнула девчонка, и голос дрожал так, что она скрывалась на визг. — Если вы не остановитесь, если не отпустите меня сейчас же — я выпрыгну! И это принесёт вам гораздо больше проблем! Харитон замер на секунду — его оскал уплотнился и потускнел. В голосе не возникло ни тени раскаяния. Было в нём только спокойствие. — Прыгай, — произнёс он коротко, почти шёпотом, и это даже не было приказом — самой свободой, дарованнием смерти. Дима вывернулся из-под ноги Харитона и по животному, судорожно рванулся вперёд. Его боль отошла куда-то на третий план. Он схватил девушку за локти, пытаясь оттащить от окна, и в этот момент все остатки контроля, вся его выстроенная скрипучая нравственность рассыпались. В глазах Димы вспыхнуло нечто, что Харитон не видел уж давно — человеческая, голая мольба. — Стой! — только и смог выдавить он, а потом голос сорвался в кашель. Харитон логтем придушил шею академика. Глянул на девчонку и рыкнул, — Прыгай. Так будет менее больно. — Я не хочу умирать, — тихо сказала она, резко пожалев о своём ультиматуме. — Отпусти нас. Комната замерла. Ход ночи словно остановился; удары сердца Димы отдавались в висках топотом стада. Он начал задыхаться. Таща с собой безвольное тело за шею, Харитон сделал несколько широких шагов назад. — Прыгай. И в ту секунду, когда от удушья Сеченов начал терять сознание — он увидел последнее. Она прыгнула.

Нет ни ночи, ни дня, ни конца, ни начала

Моя история — крик или просто ворчание?

Отношения с миром — в завершающей стадии

От апатии к кошмарам и от кошмаров к апатии

      За окном бушевала настоящая вьюга, завывая свою дикую песню. Без единого звука, тело исчезло в млечной темноте ночи, растворившись в бушующей метели. Харитон отпустил уже обмякшее тело Сеченова. На его лице не было ни тени эмоций, лишь всё та же жуткая, покойная улыбка.

***

      Утро. За окном неслись низкие, серые облака, цепляясь за острые шпили Челомея. Небо плакало ледяными снежинками. Дима лежал в кровати, его била крупная дрожь. Простуда, наркотический угар, бессонница и холод, пробирающий до костей, сделали своё дело. Зубы стучали, озноб сотрясал тело. Каждое движение причиняло невыносимую боль. Он чувствовал себя разбитым, размазанным, готовым расколоться на части. Но Дима должен был работать. Должен был быть образцом стойкости для всего Предприятия. Харитона не было. Кое-как собравшись, Дима выбрался наружу и бесцельно побрёл к своему кабинету. Он знал, что ничего стоящего сделать не сможет, но находится в квартире один на один с окровавленными стенами ему не хотелось. Сеченов, хотябы для вида пытался сосредоточиться на отчётах по новым модификациям роботов класса «Пчела», но слова расплывались, а буквы плыли перед глазами. Мозг отказывался воспринимать информацию. Он чувствовал как сходит с ума, и эта мысль, вместо того чтобы пугать, приносила странное, извращённое спокойствие. Раздался тихий, осторожный стук в дверь. Михаэль. Так стучал только Михаэль. Он вошёл бесшумно, почти на цыпочках, словно боялся спугнуть хрупкий покой Сеченова. На его лице не было ни намёка на осуждение, лишь привычная сосредоточенная маска. В руках — аккуратная стопка свежих документов. Штокхаузен отрапортавал: новые заявки на экспорт роботов, отчёты о проведённых социальных беседах в Вавилове, проект развития лунной базы. — Дмитрий Сергеевич, — голос Михаэля был необычайно тихим, почти нежным, без малейшего намёка на акцент. — Я оставлю, как будет время — посмотрите. Он положил бумаги на самый край стола, словно боясь приблизиться к своему начальнику, чья болезненная аура ощущалась даже на расстоянии. Михаэль развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. Секундная пауза. — Дмитрий Сергеевич, — вновь тихо произнёс он, и на этот раз в его голосе проскользнула едва заметная нотка неуверенности. — На территории комплекса Челомей, в секторе главной площади, было обнаружено тело. С признаками… самоубийства. Требуется ваш комментарий для Отдела кадров. Дима резко поднял голову. Он знал. Он помнил. В его голове, пронизанной болью и остатками дурмана, вновь заплясали белые ноги на подоконнике. Паника, смешанная с отвращением к самому себе, сдавила горло. — Разберись сам, Михаэль! — голос Сеченова сорвался на хриплый, грубый вскрик. — Ты — мой первый заместитель. Решай такие вопросы без меня. Ты на что поставлен?! Михаэль не шелохнулся. Он лишь чуть склонил голову, словно в ответ на оскорбление. А затем, его янтарные глаза встретились с воспалённым, безумным взглядом Дмитрия. — Как ваше самочувствие, Дмитрий Сергеевич? — прозвучал всё тот же тихий, бережный голос. — Вы выглядите очень плохо. Этот вопрос. Этот тон. Эта внезапная, нестерпимая личная забота, адресованная ему, чудовищу, породившему эту смерть, окончательно сорвала с Сеченова все последние покровы приличия. Он не понимал, отчего. От ненависти к себе, от бессилия, от стыда или от того, что Михаэль знал. Знал всё. И всё равно смотрел на него так. В его голове полыхнул красный туман. — Вон! — проревел Дима, вскочив на ноги. Тело тут же пронзила невыносимая боль. — Вон отсюда, Штокхаузен! Он схватил со стола первую попавшуюся стопку бумаги, смял и с силой швырнул её в немца. Михаэль легко увернулся. Сеченов не помнил, чтобы в принципе бросал в кого-то, что-либо с такой звериной яростью. — Вон! — повторил Дима, указывая дрожащей рукой на дверь. Михаэль не сказал больше ни слова. Он медленно, с безмолвной, бездонной скорбью повернулся и бесшумно вышел из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь. Дмитрий тут же почувствовал резкий приступ опустошения, смешанный с животным ужасом. Нет. Нельзя. Он не мог с ним так поступать. Не мог остаться один. Михаэль, теперь то уже точно, в нём разочаруется! С грохотом отшвырнув кресло, Сеченов бросился к двери, дёргая за ручку. Коридор был пуст. Михаэль исчез. Растворился, словно его и не было.

Я так долго менял одежды, себя искал

А подлинный я — тот, кто плачет на полу и зовёт Христа

Если увидите меня в другом состоянии, знайте, что это — не

Я: мой брат-близнец, мы сами друг друга путаем

Как борьба нанайских мальчиков, печальная буффонада

Поэт во мне распинает Бога, а потом распинается рядом

И кричит: «Или, или! лама савахфани!»

Во царствие твоем меня помяни

      К концу рабочего дня, опустошённый, разбитый, с гудящей головой и телом, которое отказывалось повиноваться, Дмитрий Сергеевич вернулся в свою квартиру. На диване его ждал Харитон. Он сидел в темноте, неторопливо куря, и его игольные зрачки блестели в предрассветном сумраке, словно у хищника. На столе уже лежало зеркальце. Тяжёлый, сырой климат, постоянные сквозняки и полное пренебрежение к собственному телу… Его знобило. — Кхм… кхг… — Сеченов зашёлся в сухом, раздирающем грудь кашле, утыкаясь лицом в сгиб локтя. Каждое дыхание отзывалось в лёгких хрипом и свистом. — Тош… холодно. Почему здесь так холодно? Захаров, в расстёгнутом пиджаке, лениво повернул к нему своё серое, осунувшееся лицо. Его зрачки едва заметно расширились, фиксируя состояние друга. — Потому что ты дурак, Димочка, — тихо, без прежней злости отозвался Харитон. Он потянулся к зеркальцу, аккуратно деля пластиковой картой очередную порцию белого порошка на две безупречные линии. — Вбил себе в голову, что твой организм обязан подчиняться твоей воле. А природа — она мстительная девка. Не прощает сквозняков. На, вдохни. Сразу согреешься. Дима послушно потянулся к столу, сбрасывая с плеч пиджак. Его движения были вялыми, лишёнными прежней грации. Устроился за столом. Он втянул лекарство, морщась от привычной ледяной горечи, и бессильно уронил голову на сложенные руки. По венам почти мгновенно разлилось искусственное, сухое тепло. Дрожь утихла. Простудный жар в голове смешался с туманом, превращая комнату в мягкое, безопасное пространство без острых углов. — Хорошо… — прошептал Дима, прикрывая воспалённые веки. — Больше не болит. Тош… скажи, а мы ведь… мы ведь успеем запустить «Коллектив»? До того, как всё сгорит? — Успеем, — Харитон опустился рядом, но не на стул, а у ног на ковёр, прислонившись затылком к его ноге. — Всё успеем, глупый ты романтик. Иди. Спи. Пока я здесь, никто не посмеет потревожить твой покой. Дима засыпал под мерный, монотонный гул вьюги за стеклом, чувствуя, как сквозь мокрую от пота ткань рубашки проникает тяжёлое, надёжное тепло руки его единственного друга. В этой пыльной, пропитанной сладким ядом темноте ему больше не нужно было быть великим. Он мог быть просто больным, замерзающим мальчиком, нашедшим своё спасение в объятиях призрака.

***

      Осень, слишком слабое слово для ноября на кавказе. Фактически, это уже суровая зима. Серое, низкое небо давило свинцовой плитой, а промозглый ветер завывал в ущельях, пробираясь под самую толстую униформу. Суббота. В КБ, несмотря на холод, и общую усталость, решили устроить скромный банкет в честь «возвращения товарища Захарова из длительной научной командировки». Официальная легенда, старательно вычищенная КГБ и лично Сеченовым, гласила о работе над новым полимерным катализатором в Восточной Европе. Банкет устроили в одном из малых залов, по соседству с просторной мастерской, где обычно обсуждались проекты. Здесь не было пафоса, лишь несколько сдвинутых столов, скромное угощение и узкий круг «избранных» — тех, кто знал Харитона ещё до войны, кто помнил его другим. Михаэля Штокхаузена, конечно, никто не приглашал. Он не был частью этого «круга», да и Захаров считао его нежеланным гостем. И в целом сотрудником. Атмосфера царила странная, почти пугающая. Обычно шумные физики, болтливые биологи, врачи и смешливые лаборантки сидели притихшие, нервно переглядываясь. Харитон. Он стоял у стены, высокий, угловатый, с резкими чертами лица, глубокими морщинами. Его глаза, глубоко запавшие, смотрели на всех с холодным, отстранённым превосходством. От него веяло сыростью и запахом могильной земли. От него ощущалось что-то, что было невозможно понять, но отчего хотелось поёжиться. Он не улыбался, не шутил. Даже его привычные язвительные реплики казались теперь ужасно некультурными, а не приемлимо забавными, как раньше. — Ну, за возвращение, Харитон Радионович! — Владимир, пытаясь разрядить обстановку, поднял тост, но его голос прозвучал натужно, почти фальшиво. Захаров лишь криво усмехнулся. — За возвращение, Вова. Не все возвращаются. И не все остаются собой. Разговор не клеился. Лиса Филимоненко, обычно смелая и бойкая, нервно теребила край своего платья, не решаясь поднять взгляд на наставника. Даже Алексей, её отец, чьи глаза обычно светились дружелюбием, избегал прямого контакта. Все чувствовали: что-то безвозвратно сломалось. Наконец, когда воздух стал совсем удушливым, а большинство гостей уже перешли от вежливых улыбок к откровенному дискомфорту, Харитон поднял стакан. Он не призывал к тосту. Он просто смотрел на всех, и его взгляд был полон холодной, всепоглощающей ненависти. — Я думал, вы все — другие, — его голос прозвучал низко, хрипло, разносясь по залу приговором. — Думал, что здесь, мы построили нечто чистое, нечто великое. Но я ошибся. Вы — такие же как и все в загнивающей Европе. Такие же трусливые, такие же продажные, такие же слепые как все партийцы. Ничего не понимаете, ничего не хотите знать. Вы все — разочарование. Все до единого. Звенящая тишина. Никто не посмел ответить. Челомей опустил голову, Филимоненко сжал кулаки, Королёв вышел хлопнув дверью, Вавилов с Лебедевым и Павловым переглянулись в гримасе ужаса. Уголки рта Захарова дрогнули в подобии усмешки. Он поставил стакан на стол, развернулся и, не прощаясь, вышел из зала.

      Путь от банкетного зала до глубоких ярусов АПо был долгим и изматывающим. Узкие, стерильные коридоры тянулись бесконечными лабиринтами. Харитон шёл быстро, его шаги гулко отдавались от гладких стен. Внутри него кипела ярость. Ярость на Сеченова, на его трусливое «Я знаю», на его патологическое безразличие. Ярость на всех этих «товарищей», которые сидели на банкете, не смея поднять глаза. Он чувствовал, как его мозг, отравленный и гниющий, вибрирует на грани взрыва. Из-за угла, прямо из полумрака узкого коридора, вышел Михаэль. Он шёл бесшумно, его фигура была столь незаметной… Мерзость. Очевидно, Штокхаузен возвращался из своего стандартного дневного рейда по лабораториям, коим занимался каждую субботу, когда не лизал ботинки Сеченову. Он увидел Харитона, и на его лице моментально мелькнула чуть более искренняя, чем просто вежливая улыбка. — Товахищ Захагхов! — голос Михаэля, прозвучал неожиданно бодро в глухой тишине. — Как пхиятно снова Вас видеть. Я слышал вы только сегодня вегхнулись! Михаэль протянул ему руку в кожаной перчатке — уверенную, предлагающую сотрудничество. Харитон смотрел на неё, и в его глазах вспыхнул красный туман, застилающий взор. Этот Фриц. Этот Гольденцвайг… Эта холёная, безупречная личина, скрывающая за собой бездну чудовищных грехов. И эта наивная, идиотская преданность, которую он дарил Диме. Внутри Захарова всё сжалось в тугой, скрежещущий от напряжения, узел ненависти. — Не могу сказать того же, товарищ Штокхаузен, — Харитон презрительно хмыкнул, проигнорировав протянутую ладонь. Его голос был полон такой ядовитой, концентрированной брезгливости, что казалось, он сейчас сплюнет. Улыбка Михаэля на секунду дрогнула. — Пхошу пхощения? Я… что-то не так сказал? — Лучше сделай что-нибудь действенное, — Захаров шагнул вперёд, сокращая расстояние. Его плечо угрожающе подалось вперёд, словно хищник перед прыжком. — Принеси из конструкторских отделов сводки по разработке новых боевых прототипов. И чтобы они были подписаны лично Сеченовым. Михаэль, несмотря на свой врождённый перфекционизм, сейчас выглядел растерянным. Его глаза расширились, акцент стал ещё более выраженным, когда он пытался найти слова. — Но я… я не… Я не мальчик на побегушках. Это не входит в мои обязанности. В эту секунду в Харитоне что-то окончательно взорвалось. Гольденцвайг. Мальчик на побегушках. Этот выродок, который убивал людей, теперь смел отказывать ему. Кровь прилила к вискам, зрение сузилось до одной точки — холёного, мерзкого лица Михаэля. Кулак Захарова, тяжёлый, как гиря, непроизвольно рванулся вперёд, целясь прямо в переносицу немца, чтобы сломать этот, и так переломанный, нос, стереть эту фальшивую улыбку. Но Михаэль был быстрее. С нечеловеческой, почти животной реакцией Штокхаузен перехватил кулак Харитона в воздухе. Его пальцы, сильные и жилистые, крепко, стальной хваткой сжали запястье Захарова. Кулак Харитона замер, в сантиметрах от лица Михаэля. Взрыв ненависти внутри Захарова столкнулся с абсолютной, невозмутимой силой. В глазах Михаэля не было ни страха, ни гнева. Только холод. Скала. Захаров был болен, а Михаэль блестящим гестаповцем. Харитон поежился, ощущая боль в сдавленном запястии. Немец держал его так крепко, будто только вчера ушёл из силовиков Рейха. — Личный штаб сотрудников директора пополнился очередной язвой? — Харитон хрипло выплюнул слова, пытаясь вырвать руку, но хватка Михаэля была непреодолима. — Schnell, schnell, Михель. Желающих занять твое плачевное место полно, так что будь послушнее. Я буду в своём кабинете ждать сводки. И кофе мне принеси. Горячего. Понял?! — Только в понедельник, товарищ Захаров.       Ярость выжигала Михаэля изнутри, разливаясь по венам чистым, шипящим ядом. Отбросив от себя руку Харитона, он отправился восвояси. В сознание пришел, только когда заметил знакомые бесконечные, выстуженные переходы высотки Челомея. Он едва замечал проносящихся мимо роботов-уборщиков. Пальцы дрожали. Что это было? Этот выскочка, этот сумасшедший смел угрожать ему? Штокхаузен был зол как чёрт. Его безупречный, годами выверенный фасад трещал по швам. Хотелось разбить что-нибудь тяжёлое, раскроить чью-нибудь глупую, ухмыляющуюся физиономию — желательно захаровскую. У лифтовых шахт административного блока он едва не налетел на Владимира Николаевича Челомея. Генеральный конструктор стоял у панорамного окна, задумчиво попыхивая папиросой «Герцеговина Флор». В тусклом свете его строгий профиль казался ещё задумчивее и грустнее. Заметив стремительно приближающегося, взъерошенного немца, Челомей удивлённо приподнял густые брови: — Михаэль? Ты выглядишь так, будто только что лично разгрузил эшелон с углём. Что произошло? Штокхаузен резко замер, силой заставляя себя выпрямить спину и вернуть лицу маску вежливой собранности. Но дыхание всё равно сбивалось, а в груди клокотал нерастраченный гнев. — Владимигх Николаевич… — Михаэль прижал ладонь к груди, его акцент от волнения стал более резким, угловатым. — Пхостите. Пхосто… подготовка к зимнему сезону. Много гхаботы, маневгхирование гхесугхсами. Челомей выпустил густую струю сизого дыма в стекло, за которым кружилась колючая снежная крупа. Он посмотрел на немца долгим, понимающим взглядом умудрённого жизнью человека. В этом взгляде не было сухости — глубинная, чисто товарищеская тревога. — Брось ты свои отчёты, Миша, сегодня выходной, — негромко, по-отцовски произнёс Челомей, сделав шаг ближе. — Мы ведь не на партсобрании. Я же вижу, что тебя трясёт. Да и не одного тебя. На этом банкете… Господи, да там воздух можно было топором рубить. Что происходит с Димой? Михаэль отвёл взгляд, уставившись на свои начищенные ботинки, — Банкете? — Упоминание Сеченова отозвалось в сердце острой, тянущей болью. — Погоди. Ты не знал? Тьфу. А самого Харитона видел? Это явно из-за него с Димкой что-то неладное сотворилось. — Дмитрий Сехгеевич… он очень устал, — тихо соврал он. — Смегхть Нечаевой, восстановление Сегхгея… Пахтия давит со своими сгхоками по «Коллективу». Любой бы сдал назад. — Не рассказывай мне сказки, Штокхаузен, — Челомей покачал головной, стряхивая пепел в латунную пепельницу на подоконнике. — Диму я знаю слишком давно. Он бывал в кризисах, но сейчас… Он словно исчезает. Заперся в своей голове. А этот вернувшийся Захаров? Ты видел его глаза? Это ведь не человек. Демон. Он ходит по КБ так, будто мы все уже мертвы, а он просто ждёт, когда можно будет прибрать наше наследство. Они с Димой запераются там, наверху, и никого не пускают. Михаэль сглотнул вставший в горле ком. Каждое слово Челомея попадало точно в цель, бередя его собственную, кровоточащую рану. — Я пытаюсь помочь, — глухо произнёс немец, переходя на чистый русский, лишённый всякой маскировки. — Но Дмитрий Сергеевич не принимает помощи. Он… он отталкивает меня. — Ты единственный, кого он ещё хоть как-то держит подле себя, Миш, — Челомей положил тяжёлую, тёплую ладонь на плечо Штокхаузена. — Присмотри за ним. Тихонько, без лишнего шума. Если Дима сломается окончательно, рухнет всё Предприятие. И мы вместе с ним.

***

Холёный ангел трепал мне нервы

Палёный виски не лез в горло

Не мог понять — ты ханжа или стерва?

И почему я в тебя влюбленный?

      Понедльник. Он не мог больше молчать. Не мог держатся рамок приличя. Не мог стоять в стороне, пока его обожаемый, его единственный Дмитрий Сергеевич медленно уничтожал себя в компании этого… Что же случилось с Харитоном? Он должен зайти к Сеченову. Прямо сейчас. Спросить в лоб, потребовать ответов, защитить его — даже если сам Сеченов будет упираться всеми силами.       Михаэль вошёл в кабинет, стараясь не выдавать своего беспокойства. Время шесть утра — официальное начало смены. Солнце едва пробивалось сквозь изморозь на гигантских окнах. Дмитрий стоял спиной у стола, вцепившись в край так сильно, что побелели суставы. Тяжёлое, электрическое напряжение висело в воздухе душным облаком. Это было ещё хуже чем раньше. Что-то случилось. Михаэль понимал, что расспросы должны отступить перед чем-то пугающим. Сеченов медленно поднял на него глаза. — Михаэль… Только что звонили из Кремля, — тихо, но с леденящей отчётливостью произнёс он. — Приказ Первого. Явиться ежесекундно. Немец почувствовал, как внутри всё сжалось. — Но… — начал было Михаэль. — Вылетаем на «Кондоре», прямо сейчас, ты готов? — перебил Дмитрий, засуетившись. — Да. Но, подождите… — Быстрее. — Он уже набрасывал пальто.       Полёт на флагманском Кондоре не сулил ничего хорошего. Каждая секунда ожидания готовила к очередному кошмару. Миниатюрный сверхзвуковой самолёт плавно рассекал тучи, направляясь к столице. В директорском, отделанном дубом и кожей салоне царило мёртвое, удушающее молчание. Они сидели друг напротив друга, разделённые лишь проходной. Сеченов смотрел вбок, в иллюминатор, где внизу расстилалась замерзающая, покрытая первой робкой порошей подмосковная земля. В красных глазах не было жизни. Не было эмоций. Михаэль до боли вглядывался в его профиль. Сейчас между ними выросла глухая стена. Воздух в кабине казался проткнутым ледяными иглами, хотя печка работала на полную мощность. Ни один из них так и не посмел нарушить это страшное молчание до самой посадки. Едва «Кондор» коснулся заснеженной полосы закрытого правительственного аэродрома, как иллюминаторы заволокло серым туманом. Выход из люка превратился в кошмар. На бетонной полосе их уже ждал конвой — шестеро оперативников КГБ в наглухо застёгнутых шинелях и каракулевых шапках. Сеченов сделал лишь один шаг по трапу, когда двое силовиков жестко перехватили его под руки. — Что за… — успел выдохнуть Дмитрий. В следующую секунду его грубо рванули вниз. Академика, гордость советской науки, великого конструктора, без лишних слов уложили лицом прямо в холодный, покрытый ледяной коркой бетон. Острые костяшки конвоира больно вдавились в его шею, фиксируя голову. Его длинное пальто распахнулось, пачкаясь в грязной жиже из снега и реагентов. — Назад! — рявкнул на Михаэля офицер, выставляя перед его грудью вороненый ствол ТТ. — Товарищ Штокхаузен, оставайтесь на месте! Дмитрия быстро подняли, заламывая руки за спину, и буквально зашвырнули в подктившую «Эмку», с наглухо тонированными стеклами. Двери захлопнулись со зловещим стуком, шины взвизгнули по наледи, и машина скрылась в серой дымке только назревающего московского утра.       Михаэль остался один на пустой полосе. Сердце колотилось в горле. Не тратя времени на панику, он бросился обратно в радиорубку «Кондора». Его пальцы, дрожащие от ярости и непонимания, срывали телефонную трубку спецсвязи. Он начал судорожно прозванивать все партийные каналы, которые успел наработать за годы службы, поднимал личные связи в министерствах, давил на старых знакомых, не скупясь на угрозы и обещания. Спустя четыре часа беспрерывного телефонного ада один из испуганных секретарей в приемной Комитета раскололся: наряд уехал в сторону одного из закрытых ведомственных изоляторов на Лубянке. У Михаэля мигом появился адрес. Он заказал кое-какие аргументы с предприятия. Там развернулся филиал ада — новость о том, что Сеченова задержали — разлетелась как пламя по сухой траве. Эту ночь Михаэль провел на борту «Кондора». Он практически не спал. Сидел в полутёмном салоне, выходил иногда и курил одну сигарету за другой. Возвращался, глядел на пустое кресло напротив. В голове крутилась только одна мысль: это диверсия. Это точно Захаров. Харитон умел стелиться перед партией, обещая им золотые горы, в то время как Сеченов со своей дотошностью казался Хрущеву слишком мягким и ненадежным.       На следующее утро, едва рассвело, рядом с немцем опустилась Пчела, передавая увесистый дипломат. Штокхаузен буквально штурмом брал приемную Кремля. — Мне нужен товахищ Хгущев! Немедленно! — его немецкий акцент вперемешку с отборной советской канцелярищиной резал слух дежурным офицерам охраны. — Гражданин, без пропуска нельзя, покиньте помещение… — Это вопрос госудахственной безопасности. — Михаэль почти кричал, его глаза горели фанатичным огнем. Он тряс перед лицом дежурного папками с советскими гербами, — Если вы сейчас меня не пхопустите, завтха ваши головы полетят пехвыми, когда стхана взлетит на воздух из-за гос.измены! Ошибка колоссальная! Вы агхестовали единственного человека, котохый дегжит ключи от ядехной бомбы. Каким-то чудом — возможно, из-за его бешеной, пугающей уверенности и безупречного умения убежать, которое всегда наводила трепет на советских чиновников, — дежурный сдался. После короткого звонка по вертушке Михаэля пропустили. Массивные дубовые двери кабинета Первого секретаря распахнулись. Хрущев сидел за столом, насупившись. Штокхаузен влетел в кабинет, едва не сбив с ног караульных. — Вы что творите?! — Михаэль буквально метался по кабинету, тыча пальцами в опешивших офицеров. — Это диверсия! Чистейшая провокация со стороны Захарова! Он подставил академика Сеченова! За массивным столом, скрестив руки на груди, сидел Хрущев. Он медленно поднял взгляд на немца, — Ну, чего вам, Штокхаузен? Методично вы Кремль с ног на уши поставили. Даже акцент свой проглотили от страха… А что же товарищ Захаров? — Голос первого секретаря был вкрадчив, но опасен. — Товарищ Захаров — человек дисциплинированный. Он вносит предложения, которые Партия одобряет. Он «покладист» и видит масштаб задачи. Работает с нами уже как два месяца и прекрасно справляется. А ваш академик? Он постоянно «встает на рога», тормозит запуски, разводит пацифисткие сопли. Сеченов зачастил с разговорами о «мягкости», о «безопасности граждан» — всё это отдаёт либерализмом! — Либерализмом?! Автоматы, направленные на Михаэля, взвели затворы. Щелчок металла в тишине прозвучал как приглашение на смерть. Но Штокхаузен не отступил. Он почти вплотную подошел к дулам, его лицо исказила гримаса яростной решимости. Он начал выкладывать на стол бумаги — веером, с такой яростью, будто намеревался расколоть стол. — Захаров покладист? — Михаэль заговорил тихо, но с таким напором, что Хрущев невольно подался назад, — А гарантии у него есть? Сеченов единственный человек который способен запустить Атомное сердце, ЭВМ управления синхронизирован с его полимерным расширителем. Хрущев помрачнел. Вызвал Молотова. Михаэль прищурился, и в его глазах блеснула свирепая, почти безумная вера. — Запад мы сотрём с лица земли. Мы выжжем их города, мы уничтожим их капиталистическую заразу до самого основания. Но сделать это чисто, без потерь для нашей Родины, может только Сеченов. Что вы будете делать, если преданный народ вдруг узнает, что это именно ваше решение отняло тысячи, миллионы жизней? — Штокхаузен использовал всё. Он представлял что сзади стоит Гитлер и смотрит на него с мерзотным одобрением. Он брал риторику немецких трибун, холодный расчёт идеологических пропагандистов. Ему никогда не нужно было писать речи заранее, он придумывал их на ходу со скоростью близкой к скорости звука. Он умело плевался пропагандистским бредом, словно это был его главный талант. — Что вы будете делать? Прикроетесь Сталиным? Скажете, что он отдал приказ? Это не мягкость! «Атомное сердце» — единственный действенный щит Союза, и Сеченов хочет гарантировать, что этот щит не обернётся пальбой по своим! Он хочет, чтобы мы уничтожили западную заразу с хирургической точностью, не задев наших граждан, чтобы вся планета пала к ногам Красного знамени! Пока Захаров рисует красивые картинки для отчетов, Дмитрий Сергеевич строит реальную машину победы. А вы, за весь его труд, наградили его арестом?! Взгляните на расчёты, на даты отправки чертежей. Михаэль чеканил слова, его голос гулким эхом разлетался по кабинету. Он так хлестал пропагандой, так умело жонглировал страхом Партии перед несуществующим внешним врагом, потерей тёплых мест, и их жаждой власти, что даже суровый Молотов заметно притих. Около десяти минут кабинет слушал только голос немца, который рисовал картину будущего, где Союз — единственный властелин мира, при условии, что Сеченову дадут доработать. — Захаров — лжец и карьерист! — хлестко выплюнул Михаэль. В этот момент в нём проснулось всё его темное, жесткое прошлое. — Кто же из них истинно отдаст жизнь за Родину, товарищ Хрущев?! Кто из них готов пожертвовать всё для победы социализма в идеологической войне? Вы хотите проиграть войну? Он так яростно, так профессионально хлестал НСДАП’овской пропагандой, смешивая её с нужными советскими словами, что в конце — Хрущев невольно откинулся на спинку кресла, пораженно глядя на немца. В кабинете воцарилась тяжелая тишина. — Ладно… — наконец медленно произнес Хрущев, барабаня пальцами по столу. — Партия должна подумать. Сутки. Свободен, Штокхаузен. Он молча собрал документы. Дула автоматов проводили его из кабинета.       Михаэль не стал терять ни минуты. Выйдя за стены Кремля, он выскочил на испачканную слякотью улицу, поймал желтую «Волгу», сунув водителю двухкратный тариф, велел гнать во весь опор.       Отделение милиции встретило его сыростью и кислым запахом дешевого табака. Стены, выкрашенные казенной зеленой краской, облупились, под потолком тускло мигала лампочка Ильича. За решеткой «обезьянника» творился привычный советский быт: двое пьянчуг в засаленных фуфайках громко спорили из-за недопитой чекушки, в углу спал какой-то оборванец, а дежурный сержант лениво листал газету «Правда». В соседних камерах храпели пьянчуги, один что-то бормотал про «крыс в подвале», другой плакал по жене, которую, видимо, побил. Многие, пребывающие в относительной сознательности поглядывали на «Важного арестанта».

Я знал, как будет, я знал

И всё равно упорно лез наружу

Это то чувство, когда ты плевал

Когда нарочно наступаешь в лужу

Среди всей этой убогости, в общей камере, на грязных нарах сидел Дмитрий Сергеевич. В одной помятой, испачканной белой рубашке с опущенными рукавами. Он выглядел сломленным. Смотрел втупую перед собой. Михаэль подошел к прутьям клетки. Сердце болезненно сжалось. — Дмитхий Сехгеевич… — тихо позвал он. Сеченов медленно поднял голову. Его застряло. — Зачем ты пришел, Михаэль? — тихо спросил Дмитрий, глядя сквозь прутья решетки в стену за Михаэлем. — Я ведь заслужил. Хватит меня спасать. — Что вы говорите? — Михаэль почувствовал, как к горлу подступает ком. — Какое «заслужил»? — Я знал, что еду за расстрелом, — вдруг тихо признался Сеченов. Штокхаузен, чьи нервы натянулись до предела ещё года четыре назад — вдруг лопнулись. Ему было плевать на заключенных, на конвоиров за стеной. Он вцепился в прутья так, что побелели костяшки. Он не кричал, но говорил таким убийственным шепотом, что он больше походил на чистое рычание. — «Заслужил»?! Вы думаете, это вы провинились?! Я устал, Дмитрий Сергеевич! Я устал смотреть, как вы, самый умный человек в этом столетии, продолжаете стелиться под эту партийную шваль и их интриги! Захаров вас как перчатку использует, а вы — «я заслужил»! Я приехал сюда не для того, чтобы смотреть, как вы добровольно идёте на расстрел. Он с силой бросил чемодан с документами на пол. — Я убедил их в невозможном. Отвернул от вас беду. Я даже. Я даже блять не знаю в чём суть атомного сердца. И всё — ради того чтобы вы сдались? Сеченов молчал, в его глазах, подсвеченных тусклой лампой, отражалась небывалая усталость. Михаэль тяжело дышал, осознавая, что только что перешел все границы, но остановиться не мог. Из-за угла коридора выглянула морда офицера. — Что за шум? — Чемодан. — Бросил Михаэль громко, даже не поворачиваясь в его сторону. Офицер тихо матернулся и вернулся к насесту. Штокхаузен снова припал к прутьям, — Хрущев проговорился, что Захаров вертел интриги два месяца. Глаза Дмитрия округлились, став чудовищно разбитыми, — Что.? Вся сдерживаемая ярость, вся боль последних дней и страх потерять его вырвались наружу. Михаэль ударил кулаком по прутьям, подобрал чемодан и выплюнул последнее, — Завтра партия даст ответ и я вас заберу. Я хочу, чтобы вы выгнали этого подонка из нашего дома.

Рви меня изнутри Бесцеремонно, резко и жёстко Не будь таким, как дружки твои Ты же умён, цитируешь Бродского

      На следующее утро Михаэль снова стоял в кабинете Хрущева. Первый секретарь выглядел на удивление благодушно. — Ну что ж, товарищ Штокхаузен, — Хрущев поднялся из-за стола и подошел к нему. — Мы тут посовещались… Давайте сделаем вид, что этого недоразумения не было? Примите мои извинения за излишнее рвение наших органов. Я уже отдал приказ — академика Сеченова отпустят в течении часа. Михаэль почтительно склонил голову, хотя внутри у него все ликовало. Они пожали руки. — Благодагхю вас, Никита Сергеевич. Пахтия не пожалеет, о своём гхешении, — Он сделал паузу, а затем добавил тихим, вкрадчивым голосом, — Предпхиятию стоит погхаботать над некотохым тхением внутри коллектива. Я лично займусь пегхевоспитанием товахища Захагхова. Он больше не побеспокоит Пахтию. Хрущев пристально посмотрел на него, в глазах мелькнула хищная искорка. — Я вас понял, товарищ Штокхаузен. Кадры решают всё. Иногда нужно просто… убрать лишние звенья, мешающие прогрессу. Не правда ли?

Рви, меня разрывай

Без жалости и без пощады

Разрушь мой разум и кости сломай

Пока звучат мои серенады

***

      Михаэль буквально влетел в отделение, едва не сбив с ног дежурного, который, кажется, был искренне напуган таким напором. — Опять вы?! Тут что, двор проходной? Когда решетка с лязгом отворилась, Штокхаузен не дал Дмитрию даже шагу сделать самостоятельно. Он быстро, почти судорожно накинул на плечи академика пальто, которое хранилось в вещдоках, и плотно запахнул его, придерживая Диму за локти. Они вышли на улицу. Леденящий воздух был колючим, пропитанным гарью и сыростью. У дороги, покрытой первым, уже грязным от сажи снегом, Михаэль поймал такси. Дорога до аэродрома прошла в звенящей тишине. Дмитрий сидел, вжавшись в угол сиденья, и Михаэль лишь сейчас заметил, как его мелко, почти незаметно трясет. Он списал это на шок от пережитого и холод. Дима под его взглядом дёрнулся, сильнее кутаясь в воротник. Михаэль не знал, что это была не просто нервная дрожь. Сеченов столкнулся с жестоким абстинентным синдромом — организм, лишенный привычного стимула, требовал своё. Дима был на грани, его внутри разрывало на части, но он не издал ни звука.       На борту «Кондора» всё было так же. Михаэль суетился, приказывал принести то чай, то плед, то отсылал распоряжения на их прилёт. Сеченов сидел неподвижно, глядя в одну точку. Его пальцы сжимали подлокотники кресла до побеления костяшек. Михаэль, измученный собственной бессонной ночью, обдумыванием политических игр и страхом, который он только что пережил, сам был на пределе. Он искренне верил, что опасность миновала, и теперь Дмитрию нужно просто прийти в себя в привычной обстановке. Вернувшись на Предприятие, они не успели даже ступить на платформу, как их окружили. — Дмитрий Сергеевич! Вы живы! Что случилось? Какие-то идиоты из Москвы… — голоса сотрудников сливались в гул. — Вас допрашивали? Дим, как ты?! — сыпались вопросы со всех сторон. Сбежавшиеся члены когорты, ближайшие коллеги, взбудораженные, испуганные, почуявшие неладное, тут же обступили Сеченова, забирая его в плотное кольцо. Дмитрий выглядел совсем потерянным, окружённый этим шумом. Михаэль видел, как он дернулся от чьего-то прикосновения к плечу, и хотел вмешаться, отогнать всех, но силы внезапно оставили его. Он чувствовал себя выжатым досуха. — Дайте ему прийти в себя! — бросил Михаэль в сторону толпы, голос его прозвучал хрипло. Он на секунду встретился взглядом с Дмитрием. В глазах Сеченова, лихорадочно блестевших, он не прочитал ничего. Понимая, что в целом — Сеченов в безопасности — окружен своими, в стенах родного Челомея, — Михаэль позволил себе отступить. Ему казалось, что теперь, когда Дмитрий «дома», всё встанет на свои места. Он просто махнул рукой и бесшумно скрылся с посадочной площадки. Немец дополз до своего кабинета, запирая дверь на все засовы. Тяжёлая дверь отгородила его от гула. Михаэль упал в кресло, чувствуя, как стены начинают слегка покачиваться. В голове пульсировала мысль о том, что завтра начнется настоящая игра, игра на смерть, в которой они с Харитоном Захаровым будут рвать когти за своё место. Но пока… пока ему нужно было просто закрыть глаза. Он даже не снял пиджак, просто откинул голову на спинку кресла и сразу же провалился в дремоту.

Всё, что во мне привлекало тебя

Всего лишь образ, да краска в теле

Как жаль, что большего не понял

Как жаль, что большего не захотел

Среди ночи Михаэль резко распахнул глаза. В кабинете непроницаемый мрак, нарушаемый лишь тусклым свечением индикаторов на приборных панелях. Часы на стене беззвучно отсчитывали начало четвёртого. Всё тело затекло от неудобной позы в кресле, а во рту остался мерзкий привкус казённого кофе и выкуренных за день сигарет. Отопление офиса на ночь прикрутили, и кабинет выстудило так, что изо рта шёл слабый пар. Оставаться здесь больше не было сил. Михаэль поднялся, разминая затекшие плечи, и направился к выходу. Предприятие в этот час казалось вымершим. Длинные, облицованные холодным мрамором коридоры тонули в полумраке, эхо его шагов разлеталось под высокими сводами сталинского ампира слишком громко, почти вызывающе. И именно здесь, в этой гулкой пустоте, его настигла паранойя. Каждый шорох за спиной заставлял Михаэля вздрагивать. Ему казалось, что из-за очередной массивной колонны, из тёмного зева вентиляционной шахты или из-за спины замершего на посту дежурного робота вот-вот выскочит Захаров. Сумасшедший, гениальный, лишённый всяких моральных тормозов Харитон. В голове навязчивым мотивом крутилась мысль: Захаров знает. Знает, что Сеченова освободили. Знает, что его собственная карта бита. И он не станет сидеть сложа руки. Он может перепрограммировать любого «Вовчика», пустить парализующий газ по трубам или просто дождаться в тёмном углу с оружием в руке. Сквозняк, пробравшийся сквозь щели переходных галерей, заставил Штокхаузена ускорить шаг, почти перейти на бег. На улице, в просматриваемом месте стало ещё неспокойнее. Сердце колотилось в самые ребра, когда он наконец добрался до своего жилого блока. Заскочив в квартиру, он тут же запер дверь на все замки и задвинул тяжёлую защёлку. В комнатах стояла зябкая тишина. Михаэль не стал зажигать верхний свет, чтобы не выдавать своего присутствия через окна, подёрнутые морозными узорами. В полумраке он прошёл в спальню, опустился на колени перед кроватью и запустил руку глубоко под деревянный каркас.

О сколько мощи и власти в тебе

Мои попытки совладать тщетны

И это ты гулял в снах моих по воде

И это без тебя было бы легче

Пальцы нащупали холодную жестяную коробку. С тихим щелчком крышка поддалась. Михаэль достал оттуда своё личное, бережно хранимое оружие — старый армейский «Вальтер», привезённый ещё из прошлой жизни. Тяжесть немецкой оружейной стали подействовала отрезвляюще. Он передёрнул затвор, загнав патрон в патронник, и поставил пистолет на предохранитель. Эту ночь он спал, не раздеваясь, прямо поверх одеяла, крепко сжимая рукоять пистолета под подушкой. Каждый шорох за окном, где ветер бился о стекло, заставлял его сжимать пальцы на холодном металле. Но страх постепенно перегорал, превращаясь в глухую, ледяную решимость.       Утром, когда солнце едва осветило заиндевевшие крыши Предприятия, Михаэль поднялся до будильника. Выброс кортизола в пять утра. Лицо его осунулось, глаза воспалились от недосыпа, но взгляд стал предельно чётким. Хватит бегать от теней. Хватит вздрагивать от каждого щелчка реле. Партия дала ему карт-бланш, и пришло время расставить все точки над «и». Он спрятал «Вальтер» во внутренний карман пальто, застегнулся на все пуговицы и, не заходя в буфет, решительным шагом направился на поиски Захарова. Эту проблему нужно было решить раз и навсегда.       Ближе к полудню, когда Михаэль получил оповещение от администрации холла, что Захаров явился в КБ, он поднялся на лифте до верхнего этажа. В коридорах директорского крыла стояла оглушительная, ватная тишина. Полумрак Челомея здесь казался ещё гуще. Он подошёл к тяжёлой дубовой двери квартиры Сеченова. Рука замерла в воздухе, прежде чем коснуться ручки. Сердце Штокхаузена колотилось в ушах, заглушая гул вентиляции. Он не стал стучать — у него был личный код доступа, открывающий любые замки в этом секторе. Дверь бесшумно ушла отошла вперёд. Правой рукой Михаэль сжимал рукоять под пиджаком. Немец сделал шаг внутрь и тут же замер, окутанный тяжёлым, застоявшимся теплом закрытого помещения. Воздух в квартире был пропитан липким запахом пота, пылью и полынью. От смрада у него мгновенно запершило в горле. В гостиной горела лишь одна настольная карболитовая лампа, отбрасывая длинные тени на стены. На диване, укутанный в тяжёлый шерстяной плед, сидел Дмитрий. Его лицо было мертвенно-бледным, под глазами залегли сизые тени, а губы потрескались от высокой температуры. Он мелко, лихорадочно дрожал, безучастно глядя перед собой остекленевшим, невидящим взглядом. Беды выжгли из него последние остатки величия. Но он был не один. Возле Сеченова, положив длинные, узловатые пальцы на его плечо, сидел Харитон. Захаров выглядел пугающе спокойным, его коричневый пиджак был небрежно расстёгнут, смят, а на лице не было ни единого чувства. Он медленно перебирал пальцами седые пряди на затылке Димы, словно хозяин, ласкающий своего больного, преданного пса. На кофейном столике перед ними тускло поблёскивало стекло шприцов. И пустые стаканы из-под водки. В этой картине было столько интимного, грязного и эксклюзивного безумия, что Михаэля буквально отбросило назад физической волной отвращения и боли.

Себя не трогай, не вздумай, не смей

Мы разговаривать будем vis-à-vis

Поверь, достану и оттуда, поверь

Ты же должен меня рвать, так живи и

Харитон медленно поднял голову, и на его лице расплылась та самая сухая, торжествующая улыбка, которой он наградил Штокхаузена в коридоре АПо. — А, Михаэль, — лениво, с издёвкой протянул Захаров, не убирая руки с плеч Сеченова. — Долго же тебя пришлось ждать. Всем партийцам рассказал какой я плохой? Да, Димочка? Наш плохой мальчик решил поиграть в хорошенького. Михаэль не ответил. Его взгляд был прикован к Дмитрию. Он молча, всем своим существом умолял академика поднять голову, встретиться с ним глазами, сказать хоть слово, выгнать этого паразита прочь. Показать, что всё, что между ними, ещё хоть что-то значит. Но Дима даже не шевельнулся. Его затуманенный лихорадкой разум был далеко. Он лишь сильнее вжал голову в плечи, утыкаясь носом в край пледа, глубже прячась под массивной ладонью Харитона. Он предпочёл остаться в своей безопасной, искусственной темноте, проигнорировав появление зама. В груди у Михаэля что-то с треском оборвалось. Накатила удушливая, горькая обида, смешанная с бессильной ревностью. Он понял, что здесь он — чужой. Пыль на подошвах их общего, светлого прошлого. — Дмитрий Сергеевич, что он здесь делает!? — А, Дмитрий Сергеевич? Что я, твой зам делаю здесь? — Охраняешь меня от пред-даталей. — Отвечает Сеченов. — Мих-хаэль уходи по хорошему. — Слышал? Ты понижен щенок. Штокхаузен медленно, с трудом сдерживая дрожь в теле, коротко, натянуто кивнул, — Дмитрий Сергеевич... Неужели... — Да, Михаэль. Тебе следует вернутся к работе. — Выдавил Сеченов. И за это Харитон снова огласил его затылок. Немец резко развернулся и быстро вышел вон, позволив тяжёлой дубовой двери с глухим, окончательным стуком отсечь его от ужаса тёмной квартиры.

Рви! Меня разрывай!

Без жалости и без пощады!

Разрушь мой разум и кости сломай

Пока звучат мои серенады!