Ариадна и Минотавр

Сколько себя помнит, Ариадна совсем не боится Минотавра. Вот ей четыре — и мать, держа ее на руках и стоя на террасе дворца, указывает на Лабиринт и рассказывает ей сказку: в этом Лабиринте живет страшное чудовище, порожденное богами в наказание за человеческую гордыню.  «Богам, — говорит Пасифая, — нет дела до того, творят люди зло или добро. Но они терпеть не могут небрежения и гордыни». Затем, не отпуская дочь с рук, Пасифая уходит в храм и возносит жертву своему отцу.  Боги не терпят небрежения, и дела до родственных уз им тоже нет.  Ариадна повторяет за мамой, складывая на алтарь сочные фрукты и зерна пшеницы, золотые, словно солнце, монеты. Пасифая разжигает курительную смесь, и храм наполняет терпкий сладковатый аромат. Ариадна складывает руки на коленях, сидя рядом с матерью и наблюдая за тем, как вьется дым, поднимаясь от алтаря все выше и выше. Вот ей восемь — и она пробирается в Лабиринт, надеясь хотя бы одним глазком увидеть чудовище. Ей страшно так, что сердце, кажется, вот-вот проломит клеть ребер, — и так же любопытно.  В самом начале Лабиринта она привязывает нитку и разматывает клубок, уход все дальше и дальше. Нить тянется за ней, над головой сереет небо — она сбегает из дворца задолго до восхода солнца, чтобы в серых предрассветных сумерках Гелиос не увидел ее и не рассказал о ее побеге Пасифае. Селена же уже скрылась с небосвода — она спешит в пещеру, где вечным сном спит ее возлюбленный, — а значит, никто не узнает, что Ариадна так рано покинула свою постель.  Когда она добирается до сердца Лабиринта, небо на востоке уже розовеет. Но еще несильно — и времени ей хватит.  Чудовище, которое она находит здесь, в самом центре темницы, не кажется злым или страшным — скорее грустным. Ариадне даже кажется, что ее саму, ее голоса и ее появления Минотавр боится больше, чем она — его.  «Меня зовут Ариадна, и я твоя сестра, — говорит она, останавливаясь в нескольких шагах, и чуть крепче сжимает клубок — не тот, что был в начале, уже третий по счету. Ариадна смышленая не по годам и хорошо знает: если хочешь выбраться из пропасти, прежде, чем спуститься в нее, завяжи веревку понадежнее. — Я принесла тебе яблоки. Ты любишь яблоки?» Она ставит на землю небольшую корзину, полную спелых яблок, и снова смотрит на Минотавра.  Наверное, он не сможет ответить ей словами, но ведь и рыбы как-то общаются между собой? Вот ей четырнадцать — и она в который раз пробирается сквозь Лабиринт, чтобы навестить брата. Ей уже не нужен клубок — за минувшие шесть лет Ариадна изучает Лабиринт так хорошо, что может пройти его с закрытыми глазами.  Небо все еще серое, не проснувшееся, застрявшее между ночью и днем. Это время становится обычным часом их встреч — Ариадна не может приходить к Мино каждый день, но приходит каждый третий. Чем старше они становятся, тем тяжелее становится и корзина, которую несет с собой царевна.  Пасифая наверняка догадывается, как часто ее дочь нарушает установленные правила, но ничего об этом не говорит.  И служанки на кухне не удивляются и не прекословят, когда еще с вечера Ариадна велит собрать ей снеди. Она учит Мино считать и писать — восковые дощечки и стилусы в избытке разбросаны по его жилью, укромной пещере, где можно отдохнуть и славно выспаться, — читает ему стихи, которые заучивает с учителями, и рассказывает о созвездиях, если приходит слишком рано, когда Селена не успела покинуть небосвод. Мино же сажает ее на плечи, позволяя хвататься за его рога, водит ее по Лабиринту, показывает самые красивые и самые жуткие уголки: здесь — заросли сорняка и полевых цветов; здесь — подземный ручей, местами пробивающийся наружу и превращающийся в небольшое озеро, здесь — сияющие, словно вобравшие в себя весь свет звезд, камни…  В этом Лабиринте весь его мир, и сердце Ариадны сжимается, когда она понимает, что иной — бесконечный, просторный, прекрасный — он увидит едва ли.  Вот ей девятнадцать — и она вновь хватается за его рога, но не для того, чтобы удержаться и не упасть.  Впрочем, ее ноги вновь на его плечах — но в этот раз Мино склоняется над ней, а не усаживает ее себе на шею, и они оба совершенно обнажены.  Под спиной — твердая постель, сбитое покрывало. У Мино темные глаза, зрачок поглощает радужку, но Ариадну это не страшит. Не страшат ее и мозолистые, шершавые пальцы, оглаживающие ее грудь, бедра, разводящие ее коленки еще шире.  В первый раз Ариадна всему учит его сама, теперь же Мино справляется сам. Он знает, как ее приласкать, знает, как погладить и сжать, чтобы неровный выдох обернулся протяжным стоном. Знает, что нежное, горячее лоно может принять его и так, что с ним Ариадна становится мокрой за считанные минуты и даже любит, когда он берет ее сразу, не растягивая, заполняя плавно, но сильно.  Знает, что, когда она желает принять его иначе, им понадобится масло — и время. Он растягивает ее нежно, терпеливо, сначала раздвигая тугие мышцы одним пальцем, затем — двумя, затем — тремя… И останавливается лишь тогда, когда раздраженные края продавливает четвертый палец. Не входит свободно, но помещается. Это значит, что теперь Ариадна готова принять его везде, а он не причинит ей боли.  Сначала это всегда неудобно, странно — Мино достается от отца многое, и его член изогнутый, длинный, крупный — по крайней мере, по меркам людей. Это странно, необычно — совсем не так, как с человеческими мужчинами: Ариадна проверяла, и теперь раз за разом возвращается в Лабиринт. Неудобно, странно — но чем дольше он находится в ней, тем слаще, приятнее это становится. Тем сильнее возбуждение — особенно когда Мино накрывает ладонями ее грудь, лаская, или притирается ребром ладони к жадному, мокрому для него лону.  В эти минуты Ариадна сжимается на нем теснее, выгибаясь, и дышит тяжело и загнанно, словно дичь на охоте, пока вместо дыхания не вырываются стоны, за которыми приходит опустошающая сладкая дрожь. Тогда она обессилено раскидывается на постели — а Мино трахает ее нежно и тягуче, пока не срывается на резкий, сильный темп.  Он наполняет ее своим семенем, гладит по впалому животу — а затем опускается на колени перед их ложем, разводит ее бедра и вылизывает долго и жадно, пока она не начинает просить еще.  В этот раз Ариадна прерывисто выдыхает, чувствуя, как он входит в нее до упора, и крепче сжимает его рога, притягивая к себе. Он склоняется ниже — и вжимает ее в постель, накрывая собой, наваливаясь на нее. Она слабо вскрикивает — так еще ярче, еще больше, — и ловит его взгляд.  — Хочу сегодня… иначе, — тихо говорит она, сжимаясь на его члене теснее, и тужится, силясь вытолкнуть его. — Покрой меня, как твой отец покрыл нашу мать. Мино отвечает ей тихий рыком — и отстраняется, когда она отпускает его, чтобы помочь сестре перевернуться, встать на колени. Она прижимается грудью к постели — тонкая, мягкая, гибкая, словно ива, — и тогда он берет ее снова. Сжимает ладонями ее бедра — и сначала насаживает на себя, давая ей самой выбирать темп, а затем стискивает их крепче, не позволяя даже дернуться, и вбивается в нее жестко и резко. Ариадна под ним стонет, почти скулит, словно течная сука, и лишь сжимается на нем теснее, когда он отстраняется, и вновь тужится, когда толкается обратно, чтобы прочувствовать его ярче. Его член продавливает все еще тугие, несмотря на то, как тщательно и долго он ее растягивает, мышцы, так глубоко, так сильно, что кажется — порвет.  Но этого не происходит — и Ариадна лишь содрогается на нем, в этот раз обойдясь даже без иных ласк.  Мино следует вскоре за ней, и его семя столь обильно, что Ариадна ахает протяжно, удивленно; пошатнувшись, прижимает ладонь к чуть округлившемуся, потяжелевшему животу… — М-Мино, — поражено выдыхает она, и тело охватывает новая волна возбуждения.  Ей не нужно многое, чтобы захотеть его снова, как и ему, чтобы возжелать ее.   Он наполняет ее снова — лоно податливо принимает его член, растягиваясь, впуская его; смазки так много, что она хлюпает — и Ариадна прижимается пылающей щекой к постели, закрывает глаза.  Мино берет ее долго и сильно, словно желая вытрахать из нее последние мысли, двумя пальцами толкается выше — пальцы легко входят по семени, раздражают натруженные, изрядно растянутые мышцы, но от этого возбуждение не спадает, о нет.  Он наполняет ее снова, остается до конца, а когда отстраняется, семя толчками выплескивается из нее.  Ариадна дышит тяжело, надсадно, пытаясь сжаться теснее, удержать все в себе — но это не помогает: семени слишком много.  Впрочем, это значит лишь то, что позже Мино возьмет ее снова — и будет брать до тех пор, пока она не запросит пощады.  Вот ей двадцать — и она глядится в медное зеркало, поглаживая округлившийся живот. Под туникой он еще не заметен, но служанка уже обо всем доложила Пасифае. Та в гневе — а потому Ариадна вот уже десятый день не показывается ей на глаза.  Мать наверняка оттаскает ее за косы, но это не беда. В их дворце есть дальние, уединенные покои — в том крыле редко бывают гости, ведь Лабиринт от него слишком близок, — а значит, Ариадне будет где переждать тягость. И ходить ей придется меньше — а с каждым месяцем, она знает, дальние прогулки будут даваться ей все тяжелее.  Но это ничего, нужно только подождать.  А пока у нее еще есть время, чтобы собрать снедь и навестить Мино.