Колода карт

Они едут в молчании, а игра снова выходит за рамки. И так просто подумать, что Эно захотел остаться с тем, кого… выбирает. Азуса вдруг странно думает, как грустно любить без ответа и вспоминает себя в баре Масами. Это невозможно выразить при всех, и Азуса фырчит в ворот пиджака Масами: — Ты — читер. И это вместо: «ты не должен за меня» и «это моя вина», и еще многих других слов и фраз. Азусе одновременно и хорошо от этой защиты, и неловко? Масами не должен делать за него. — Может быть, — Оками вздыхает. — Но я должен был увидеть, как это на самом деле. Теперь вы можете продолжать игру, — говорит он, тихо паркуясь у дома Ацуму. — Я выйду с ним, — говорит Кузэ. Его тоже странно штормит, словно он подсмотрел за чем не следовало. Никто не возражает, и они прощаются. А потом Сендзаки хрустит пальцами, а Татсуми выдает: — Это не игра. То, что он делает с Таку — не игра. Эно пытается прожить в неделю эту… жизнь. Татсуми не спрашивает, он знает о чем говорит. — Не делай выводов прежде времени, — просит Оками. — Но вы точно можете продолжать. Он не на противоположной стороне и скажет, когда будет пора вмешаться. — Это уже не карты никакие, а шахматы что ли? — выдает Сендзаки. — Это реальность, — отвечает Оками. — То, что для кого-то игра, для Эно Широ — реальность. И поэтому он не обманет, он знает, насколько, на самом деле, высоки ставки. Быть таким бесстрашным может только тот, кто уже все потерял. Себя потерял. Его даже ломать не нужно. — Там уже все поломалось, — тихо добавляет Татсуми, и Оками нечего добавить. Он смотрит на Азусу и надеется, что тот не очень сердит. Оками не ждал такого эффекта. Все они напряжены и, кажется, недовольны. Хотя Оками не совсем понимает в чем дело: он ведь и слова плохого не сказал. Как они сами-то видели эту беседу? Все же это не детский сад… И прокручивая в голове, что можно было сделать лучше, Оками не находит ничего. Азуса думает обо всем. О том, каким это было… реальным неделю назад, и если Эно чувствует похоже на него рядом с Кехеем, то… Как не помочь? Азуса написал тогда Сендзаки, потому что видел Татсуми и верил: между ним и Сендзаки - все настоящее - это было поважнее всех «отношений» с Кехеем. Это стоило защищать. Как сейчас стоит защищать Эно? Они возвращаются на набережную, и Азуса выпрыгивает из машины, отдавая Таку свое сокровище — пиджак Масами. Азуса, Таку и Эно с ними возвращаются в машину. Таку все еще пылает и говорит резко: — Отвези его домой. Оками не перечит: — И верно, развеялся и хватит. Не стоит лить слезы на берегу Рио-Пьедра, Эно Широ. Эно хмыкает и кутается в рубашку Таку. — Я стану завтра нормальным. Таким, словно всего этого не было, — обещает он одному лишь Таку, пока они подъезжают к дому. А потом улыбаясь, выдает няшное: — Пока-пока! — и, без спросу чмокая Таку в щеку, спешит к дверям, даже прихватив вещи. — Сильно, — оповещает Оками. — Как два разных человека прям. Где-то в глубине души он такой серьезный, что аж тошнит… Оками трогает с места, чтобы не длить стремного прощания. Не стоять в точке, где Эно обернется. Потому что Оками чувствует: тот не любит оборачиваться. Оками не оборачивается тоже, но смотрит в зеркало заднего вида: — И что я по вашему сделал… Сендзаки щурится и выдает: — «Взрослые не должны вмешиваться в любовные дела детей»… Оками отпускает, он смеется. — Вы очень спешите. Слишком мало времени. Я влез не в любовные дела, а в дела семейной безопасности. И я… прав. — Оками очень надеется, что возражений не будет. Азуса смотрит на него, невольно улыбаясь тоже - ему слишком нравится Масами, и глупо спорить сейчас, а «ты давишь» остается тем, что можно сказать Масами только наедине. Азуса понятия не имеет, как это в точности повторит то, что в ссорах говорит загадочная женщина, что печет пирожки для Сендзаки, главе Оками-гуми. — А когда ты не прав, то никогда не признаешься, — бурчит Таку, вдевая пиджак в рукава. — Боже, ну на что я теперь похож? — вздыхает он. — А мне сигарету дадут? Таку нужно отвлечься от Эно, и теперь, когда тот свалил, это даже чуть получается. Ну, почти. Потому что Таку увлекается созданием общего чата для Эно. — Ты красавчик, прямо как я в молодости, — хмыкает Оками. — Сразу видно фамильное сходство не только во внешности, но и в стиле. — Эно и правда впечатлился, — Оками не улыбается, а думает. Сендзаки протягивает брату пачку: — Ты похож на моего героического младшего братишку, как всегда. Даже в пиджаке на голое тело ты остаешься собой. К тому же… Эно явно понравилось. А ведь… — Мы не в школе, — тихо заканчивает Татсуми. — Точно, сорвал с языка, — кивает Сендзаки. — Так что лучше ты скажи, что это было? Зачем стриптиз, почему вы обнимались? Сумасшествие Эно, что, заразно? Таку закуривает, гневно зыркнув на Сендзаки. В обычной ситуации делиться тем, о чем они говорили с Эно было бы низко, но сейчас… — Он сказал, что ему холодно. И я поверил. С ним рядом… — Таку снова оглядывает их всех. — Ему хочется поверить, — заворачивает Таку, пряча как минимум половину своих чувств, в которых, по совести, не может разобраться. — И это может быть просто игрой. Я помню. — Или Эно не верит, что это не игра, или хочет, чтобы Таку поверил, что это не игра. Вариантов мало, но… мы все еще не знаем, какой верный, — Татсуми закуривает тоже. Оками ведет, то и дело касаясь Азусы, но разговор слушает: — Пока ты помнишь, не вижу проблемы. От объятий еще никто не умер, так что не отказывай себе, если ты хочешь делать то, что он просит, делай. Тем более, что… В тебе у него есть какой-то отдельный интерес. И если он соврал, что расскажет о приближающейся опасности, то, во-первых, по нему обрыдался театральный, а во-вторых, я его уничтожу. Но мне нужно знать, о чем вы будете говорить. Обещаю не лезть без вашей просьбы или большой нужды. Но… Эта ваша Королева… Трудно сопоставить, но он ведь «безнадежный случай». И поэтому мы уже не знаем, где правда, а где — нет, но чего-то ему не хватает. Возможно, воспитания, но, может, и чего другого. А теперь к главному, — Оками так и не отрывает взгляда от дороги. — Таку, а что случилось? Почему ты сердишься? И все же на меня или на Эно? Он, кстати, всегда так нарочито выглядит? — Сегодня он в брюках Таку, так что можно сказать — он очень скромен, — отзывается Азуса. — В бассейне было эпичнее. Таку его утопил, и Эно разделся прямо там, и только когда вылез понял, что вышло слишком. Таку всерьез задумывается над ответом. На кого он сердится? На Эно… в принципе — да. На брата — в принципе, нет. — Я не понимаю, — вздыхает он, откидываясь на сиденье. — Он все равно играет со мной, но игра… про другое. И проиграю я в ней что-то очень большое. И пока мне кажется, что я проигрываю, это нравится не может. Я, кстати, создал чат. И тебя добавил, Масами, Камо сказал, что ты все равно захочешь. А я, в конце концов, бедный младший брат. Юно, который все это время старался не отсвечивать, лишь гордился, что его включают в это… большое в действительности дело, теперь хмыкает. Таку вдруг упоминающий, что он младший в семье и самый пораженный в правах — всегда выглядит ужасно забавным. Все знают, что в «семье» главнее него только госпожа Оками. — Не прибедняйся, ты очень богат, причем всем и сразу, — возражает Оками, осмысляя рассказ Азусы. — А вот в чат писать сегодня не нужно. Напишите, что это средство связи и все. Пусть Эно подумает. Оторванный пацан, — хмыкает Оками. — И дурной, неприятностей на задницу у него то ли не было, но… скорее, было так много, что задницу не жалко, и это интересно. Давайте так, вы мне то, что вы о нем знаете и на самом деле думаете, а я… Таку, я постараюсь ответить на твой вопрос, если ты его все же сформулируешь. Тебя не беспокоит, что он врет про игру и хочет в ней своей выгоды. Так что же ты боишься проиграть? Оками, как ни странно, подозревает — что. Его брат — чудо выдержки и уверенности, он еще ни кому не отдавал своей рубашки на улице, чтобы укрыть от холода. И ни одну свою девчонку не уронил в бассейн. Как ни одна из них точно не оставалась перед ним в неглиже в ответ на успешный заплыв. Оками понятия не имеет, нравится ли ему такой расклад, не хочет вмешиваться в любовные дела брата и огребать за это, но… он хочет, чтобы Таку хотя бы сам понял, что так бесит его в Эно. — Что, на самом деле, тебе не нравится в его действиях по отношению к тебе? Если забыть о том, что все мы подозреваем его во лжи, то, что в нем не так? — формулирует Оками, уже паркуясь у дома, а потом поясняет свой план: — Пойдемте ужинать и прояснять. Думаю, быстро управимся. Вы у меня шустрые — жуть, и самостоятельные, — Оками чуть вздыхает. — А я горжусь изо всех сил, оцените. Поднимаясь в квартиру, Оками крепко сжимает руку Азусы, а войдя и скинув ботинки, говорит: — Раздевайтесь, проходите, я… Мы сейчас. Азуса… Зайди, пожалуйста. Оками не требует — просит, голос его падает и резонирует с воздухом: Оками выдержан, но все же… он так соскучился. А Таку все равно следует подумать, пока Сендзаки, Татсуми и Юно тоже получше все сформулируют. Оками уже придумал интересный способ собрать информацию и собирается его использовать. Но после. Сперва ему нужно хоть пять минут только вдвоем с Азусой. Тот понятия не имеет, как хорош, как все на него смотрят, как наливаются его губы, какой у него лоб и подбородок, когда он гнет свою линию или упрямится, как горят глаза, как белеет кожа, как он загорается словно весь, как стремительно каждое его движение. И как это видеть его смущение или чувствовать, что вечно напряженный и готовый к удару со спины, он расслабляется в руках. Оками быстро идет в спальню, показывая Азусе путь и залезает в шкаф за футболкой для Таку: пиджак все же принадлежит Азусе, а футболка больше подходит к шортам. Хотя звучит одиозно, Азуса, совершенно не смущаясь, идет за Масами, оставляя всех позади, и пока Масами роется в шкафу, оглядывается в этой его спальне. Она не такая уютная и красивая, как в доме, скорее строгая и очень фешенебельная. Азуса сперва подходит к окну и выглядывает за штору, а потом поворачивается к Масами. Оглядывает его внимательно и, сделав пару шагов, падает на кровать ничком и поперек. Оками оборачивается, вытянув две футболки на выбор: они кардинально отличаются — и задерживает вздох. — Что же ты делаешь со мной? — спрашивает он без тени насмешки, присаживается рядом и ведет ладонью по спине Азусы. — Юя… Ты… запомни этот момент, я хочу в него потом вернуться, а пока… Оками удерживает легкий вздох: ложиться никак нельзя — нельзя позволить себе так расслабиться, а то не хватит и получаса. Сендзаки, конечно, не застесняется и сам найдет ужин. Холодильник здесь всегда готов, его вовремя пополняет горничная, выкидывая все, что испортилось. Но все же… Масами касается шеи Азусы, поднимаясь к затылку и поворачивая его к себе, и Азуса послушно следует за ним. Это нравится ему, и рядом с Масами уже не горчит никакими ассоциациями, хотя им есть время и место, но Азуса думает только о Масами. Оками тянет Азусу к себе за шею, поглаживая пальцами за ухом, по шее, по скуле и по губам, целует жадно и страстно. Когда он отпускает, Азуса спрашивает: — Мы тут останемся? Так до школы ближе. Азусу не особо удивляет, что квартира Оками всего в паре кварталов от их с мамой. Пара кварталов значит много: эта квартира в крутом небоскребе, а не в скромном домике, здесь другие дорожки, другие палисадники, другие парковки… Но это все тот же район, тот, который полностью контролируют якудза… Азуса вдруг задумывается о том, что кто-то из людей Масами контролировал и маму… Но Масами это не смущает, а значит не может смутить Азусу. — Здесь не так, как дома, — Азуса не успевает удержать слово. — Как ты захочешь, — отвечает Оками. — Но здесь и правда — не дом, это другое, просто удобно и близко к офису, и я бы лучше отвез тебя домой на мотоцикле — это место не подходит тебе, но мы можем задержаться… Оками мало поцелуев, и он забирает Юю в руки, но не позволяет себе их распускать. Азуса уютно устраивается в объятьях Масами, склонив голову ему на грудь, и спрашивает: — Почему не подходит? Меня и туалет в баре устраивал. А так можно будет поспать подольше. Это же просто… спальня? — уточняет он с некоторым сомнением. — Да, — Оками выдыхает, — просто ты достоин большего, малыш, — Оками зарывается пальцами в волосы Азусы и гладит, а потом говорит: — Как скажешь, мой хороший, — Оками уже не знает, как отказывать Азусе на самом-то деле. Азусе очень не хочется отлепляться от Масами, но в доме полно людей, и они вообще-то их ждут. — Так и скажу, — заверяет он. — Пойдем? Ты же хотел вникнуть в наши тайны. Азуса не стремится встать и уйти от прикосновений, но надо, и он решительно сдергивает себя вверх, а следом выдает: — Я же никуда не денусь, а с делами надо закончить. Хотя я не согласен, что ты нас контролируешь. У тебя своих дел хватает. И если бы… Не Таку, я бы ничего тебе не рассказал, — заканчивает Азуса с вызовом. — Ужас какой, — Оками не шутит. — Как это славно, что Таку с тобой, а то я бы был разгневан.

***

Таку не думает над ответом для Масами — утыкается в телефон. Новый чат пустует, даже Ацуму не написал в него всякие свои приветствия, но Таку это и не очень интересует, он проверяет свой чат с Эно. Их прощание не предполагало продолжения разговора, но Таку пишет: «Рубашку тоже зажилишь?» Эно трудно дома одному. Он пишет Таку, которого теперь внутри трудно звать по фамилии, ведь Оками — это его брат. Эно пишет, потому что, у него нет никого ближе и надежнее: «У меня снова нет леденцов, спаси меня,» — но не отправляет сообщения. И лучше бы поставить вместо запятой — точку. Но Эно знает, что он не стоит того, чтобы его спасали. И не стоил никогда. Оттого не просит даже леденцов. Эно не хочет знать, что никто не придет. Он точно знает, зачем Таку создал чат, и никакие объяснения ему не нужны: чат позволит ему успевать говорить с ними всеми сразу и запрашивать нужные реакции. Это на тот случай, чтобы остальным казалось, что у Эно все под контролем — все получается. А еще для того, чтобы, как обещал, сказать Оками-старшему, когда что-то пойдет не так. Но Эно не собирается такого допустить. Как надеется, что теперь, когда все они поняли принцип и согласились… Ему хватит чата с Таку. Эно нужно бы бояться больше, но его скорее успокаивает происходящее. Эно не верит, что одиночество заканчивается, если самому его не заканчивать, но Оками врывается в его невеселые мысли и в его одиночество, разрезая его своим ножом. Таким завораживающе острым и живым, прохладным и горячим одновременно — крылатым. «Да, мне палец в рот не клади — пропадешь,» — отвечает Эно, словно того и ждал. «Пропадем,» — думает Эно. Он хочет присваивать себе вещи Оками. Они заменяют объятие, остаются теплыми руками на плечах. Эно снял рубашку, чтобы сходить в душ, но уже надел ее снова — он уже пропадает в недрах этой рубашки. «Я не могу отдать ее, я уже в ней потерялся,» — пишет Эно, сам поражаясь своей откровенности. Этот мир такой… сладкий? В нем нет доверия и нет понимания, но есть что-то такое теплое и важное. Эно готов за это бороться, он хочет длить… Пусть все это неправда, но этот нюанс более чем не важен. Все, что казалось Эно правдой, всегда оказывалось обманом. И теперь Эно хочет верить в игру, как никогда. Ему… может быть, впервые нравится назначенный парень. И это вообще-то жутко. Нельзя было выбирать кого-то такого, как Оками. Нельзя, чтобы это заметили.

***

Сендзаки шуршит чем-то на кухне, решив, что его Татсуми голоден. И их полуэротическая болтовня идет фоном, в котором и Юно, и Таку тупят в телефоны. Юно явно успешнее: он усмехается, чуть жмурится, поскольку не краснеет, и доволен. Таку даже отвлекается на мысли о том, как это такому, как Юно, встречаться с девчонкой вроде Кейоко… Ее семья не столь напыщенна, как семья Карино: просто обыватели с хорошим доходом и положением, но Кейоко явно не смущает, что она встречается с хулиганом в очень большом смысле этого слова. Эно же явно не может смутить ничего. «Я и не просил возвращать, — отвечает Таку. — Придешь в ней завтра в школу?» Таку стирает последнее предложение, больше всего потому, что понимает — ему бы это понравилось, а он все не может понять пределов игры Эно и не хочет ему уступать. «Наверное, ты должен тоже что-то мне подарить?» — пишет Таку взамен. Эно утешает ответ, и он полностью растворяется в нем. Таку не знает, но Эно тонет теперь уже в их переписке — знает, что нельзя, но все же… «Что тебе бы понравилось?» — спрашивает Эно. У него нет проблем с карманными деньгами и с вещами. Но… Эно точно знает — у него нет ничего. Ну почти. Но Таку это на хуй не нужно. Эно старается прогнать эти мысли. Они совсем никуда не годятся и только подставят Таку. А Эно не хочет его подставлять, и вот это уже знает наверняка. Вокруг Таку мир другой, не похожий на мир Эно, и они не могут соприкоснуться, но Эно хочет верить, что ему может хотя бы казаться… Таку подвисает над вопросом, ответа у него нет. Он не сказать, чтобы мечтает о вещах Эно, просто… «Отдай, что не жалко, — пишет он. — Да и не обязательно. Забудь. Просто шутка.» «У меня есть нормальные вещи, — отвечает Эно, словно оправдывается, словно так хочет, чтобы Таку не побрезговал, хотя надо бы посмеяться над шуткой. — Я и правда ужасно смешной, — отвечает Эно. — Я подарю тебе поцелуй, тогда, когда ты захочешь. Сгодится?» Таку странно болезненно думает, что и от ненормальных бы не отказался, и не понимает, как так вышло. Он же уже верит Эно, хоть и помнит — не надо, обманет точно, но эта грань разума ползет отчаянно, хотя слова о поцелуе… такие в стиле Эно немного отрезвляют, и Таку пишет: «Что захочешь,» — и это просто формальный ответ, после которого Таку закрывает чат и идет помогать Сендзаки, который в общем-то уже соорудил им достаточно еды. Эно невесело, но он знает, что вот его лицо сейчас смешное. Любой бы поржал. Он не уверен в наличии у себя нормальных и значимых вещей, но находит на дне ящика цепочку с кулоном, крошечным, в комплект от его первых серег. Которые Эно никогда больше не наденет, хотя они ему нравятся. Эно вспоминает, как говорит Кагуре, что проколол уши, и как меняется лицо Кагуры. Эно застегивает цепочку вокруг шеи, и она жжет. Жжет, как что-то слишком огромное, как память, как удавка, как ошейник. Хотя Эно выбрал ее сам. Он уничтожил те вещи, изрезал в клочья, но цепочка и серьги остались. Эно словно натягивает на себя кусочек старой кожи — кусочек себя. И решает, что можно и потерпеть, потому что это то, что он хочет отдать Таку. И так остаться тенью и легким ощущением на его шее. Эно знает, что переписка окончена. И что длить агонию не стоит. Но остается в этом странном состоянии. Он чувствует себя ужасно живым и внезапно больным. Умирать не страшнее, чем жить. Вдыхать полной грудью, чувствовать в… нет, не в силу, а вообще хоть что-то чувствовать. Эно боится этого и старается реагировать так, как реагировал бы на любого другого. Но пишет что-то среднее между игрой и правдой: «Верный ответ, Алиса, так и должно быть. Так, как я захочу. Я буду ждать.» И в этом лишь половина правды, но она все же там есть. Потом Эно усаживается на подоконник, дует на стекло и рисует на нем пальцем. Стекло заполняют многочисленные разводы: — Нет! Нет… Нет. Нет? — орет каждый из них, и Эно стирает их ладонью, окончательно портя чистое окно.