Колода карт

Разглядывая свергнутых Королей, Кехей отлично понимает свою удачу, но Таку ушел за Эно и уточнить детали не у кого, потому Кехей решается. Ему не требуется искать Азусу среди всех — он и так все время в фокусе, где-то на границе зрения. Кехей чуть ближе подходит к нему и его Якудза: расстояние больше метра — Кехей не нарушает границ, хотя так… хочется. Глупо ужасно, настолько же, насколько и безнадежно. Но Кехей спрашивает: — Я могу остаться праздновать со всеми, Азуса? — именно так, он не у Оками просит разрешения. Трудно признавать, но Кехею ведь оно и правда нужно. Осуга увязывается за ним, сияет, а рядом с ним прекрасная дама, что теперь держит его под руку. Осуга так хочет, чтобы она пошла с ним куда-нибудь. Куда угодно — вот даже на эту общую вечеринку. Кехей чуть склоняется к нему: — Тебе разрешение не требуется. Осуга все равно уже слышал вопрос Кехея, и лучше бы теперь ему уйти. Азуса смотрит на Кехея, а потом находит взглядом Татсуми, надеясь, что тот решит. Азуса не может простить, но и злиться, как раньше тоже не получается. Кехей сегодня был на их стороне и за эти недели не приблизился к Азусе, как не приближается и сейчас. Оками разглядывает Карино исподлобья, тот отвлекает и от Азусы, и от довольно своевременных мыслей о «продолжении банкета». Стоит дать всем возможность побыть вместе, чтобы улучшить эффект. Одно дело объединиться против общего врага, а совсем другое просто… объединиться. Побыть вместе. Рядом с Кехеем возникает Татсуми. Он смотрит на брата и на Азусу с Оками тоже и знает его решение им не понравится, оттого молчит. Кейоко с Юно подходят тоже: — Я не успела сказать, — начинает Кейоко, обращаясь к Кехею, — спасибо. Без тебя я бы не справилась. — Не за что, — отвечает Кехей. Потому что это правда так — он защищал вовсе не Кейоко, а Азусу в ее лице. Но в этом он никогда не признается, конечно. Татсуми не может молчать дальше, не может оставить брата таким. Ведь… Кехей изменился. Все же изменился рядом с Азусой. — Думаю, что мы должны согласиться. Кехей очень помог. И сейчас я готов рискнуть и за него поручиться. Хотя решение, конечно, за тобой, Азуса. Татсуми встает рядом с братом, и тот смотрит на него без негодования, а с усталостью и даже немного с благодарностью. Сендзаки тоже подходит, укладывает руку Татсуми на плечо. Оками смягчается и переводит взгляд на Азусу. — Да, бросьте, — отмахивается Азуса. — Я, слава богу, больше не Король, и не решаю, кто и с кем может праздновать, а кто не может. Наверное, для пущего эффекта Азуса мог бы пожать руку Кехею или обменяться с ним еще какими знаками почтения и примирения, но Азуса его все еще не прощает и не мирится, просто это их личное дело, а победа — общее. Кехей кивает, он знает, что это большее, на что можно рассчитывать и делает полшага назад. Он не благодарен, но все же… Хочет остаться. Хочет смотреть на Азусу, хотя это трудно и очень тяжело, особенно вот так, когда тот рядом с Оками. Зато на этом фоне сам Оками больше не пугает и почти не тревожит Кехея. На самом деле, вот теперь, когда Азуса оказался вынужден все же по-настоящему заметить Кехея — вспомнил о нем, Азусе становится неуютно от внимания Масами, от того, что это происходит на глазах Карино. Настроение словно скукоживается, зато Азуса на время возвращает себе королевский модус и выдает для бывших Королей, среди которых нет ни Кехея, ни Эно: — Игра кончилась. Завтра вы придете в школу, как все. И стоит надеяться, что никто не соберется вам предъявить. — Но расходиться нам… всем еще рано, — сообщает Оками, так тихо, что все вокруг мгновенно замолкают. — Мы все теперь немного передохнем, а после… Обсудим некоторые детали. Парни, — Оками поворачивается к своей охране, — проводите юношей в соседний класс и оставьте там. Им стоит… Хорошенько подумать о своем поведении. Оками еще в точности не представляет, каким будет новый план, а Таку утешает Эно, и приходится отложить их разговор. Не благородных Королей и их свиту уводит немногочисленный конвой, и Оками встряхивает головой — лицо его меняется. Со всем возможным задором и энтузиазмом он объявляет сбор через час, чтобы дать всем время привести себя в порядок. Ребята начинают расходиться, оживленные и довольные, пока свора бывших Королей удаляется, и Оками слышит хлопок закрывающейся за ними двери — клетка захлопнулась. Оками немного жалеет, что в классе нет камеры или подслушки — он бы поглядел, как они станут грызть друг другу глотки и обвинять. Но и так не теряет времени даром: пишет еще двоим, своим самым доверенным людям, указание прибыть в школу тоже. Оками собирается впечатлять и, как минимум, провести разъяснительную беседу по поводу последствий поведения Королей и компрометирующих видео, которые могут получить и их родители, и полиция. Это самая очевидная часть… Но Оками уверен, что этого мало. Однако, пока он окончательно сосредотачивается на Азусе и чувствует: настроение того изменилось, и злится теперь на Карино с его дурацкими вопросами, но не собирается выпускать Азусу из рук, вот сейчас осмысляя все, что произошло. И как, на самом деле, все это было… стремно и страшно. — Теперь у нас есть немного времени. Хочешь домой или здесь есть, где отдохнуть и переодеться? — Эм… ну тут полно мест, конечно, но большинство из них будут заняты, наверное. В любом случае, мне надо в класс для начала. Идем, — Азуса чуть тянет Масами за запястье. Масами просто идет за Азусой, пусть и не понимая, зачем же им в класс. — Это Карино тебя так огорчил или есть что-то еще? — спрашивает Масами тихо, когда они выходят в коридор. — Кехей… огорчил меня вопросом о том, можно ли ему побыть со всеми, не предложением трахнуть меня? Ну, даже не знаю… Неубедительно как-то, — Азуса пожимает плечами. — Просто не хочу, чтобы он смотрел, когда ты рядом. В этом есть что-то… я чувствую себя голым и беззащитным. Масами сжимает пальцы Азусы. — Вроде бы это он должен чувствовать себя беззащитным и жалким перед тобой, — говорит он тихо. — На самом деле Карино можно и отказать в общем празднике — не развалится. Хотя меня много больше интересуешь ты. Почему тебе тяжелее, когда он видит нас? Ты же… не стесняешься меня, верно? Тогда в чем дело? Я… Это я чем-то тебя огорчаю? Ты ведь сейчас на пике своего успеха, на пике славы, Юя, а ты явно не чувствуешь так… Они идут по коридору, и Азуса странно ускоряется, так, что они уже почти бегут. Масами не возражает и не останавливает этого порывистого движения лишь ловит ритм Юи и замолкает. Когда Азуса просто остается среди людей без своих привычных мыслей, он светится, и Масами любит это тоже. Как хочет суметь разорвать то, что Юя думает теперь просто по привычке. Юя — принц Оками. И не то чтобы всем нужно знать об этом, но хотя бы самому Юе… Больше всего Масами хочет, чтобы Азуса был счастлив, чтобы он присвоил свои достижения и гордился собой, но в эти его мысли врывается голос Эно — его умопомрачительно громкое и внятное признание. И Оками, оглядывая две фигуры, внезапно замершие посреди коридора, вскидывает брови и чуть усмехается: — Какое значительное заявление. Может быть, вам стоит выбрать место чуть более уединенное, чтобы продолжить? И… Таку, хочешь я отправлю кого-нибудь за сменой одежды? А то ты немного слишком героический и зловещий, когда в крови. Хотя теперь ты еще и в слезах, это убавляет в зловещести, но придает трагизма. А что, собственно мы рыдаем, есть что оплакивать? — это Оками адресует Эно, а потом снова обращается к Таку. — Ты не ранен? Эно прячется наконец в мире из Таку, и слезы его высыхают, а сердце заходится — Эно прижимается к Таку, скользя дыханием в его ворот, но реальность все же прорывается к ним насмешливым голосом Оками. Так странно, но Эно улавливает, что тот вовсе не зол на него, а сам косится на Азусу: у того красиво рассечена скула и фингал под глазом, сквозь прореху порванной рубашки видно грудь, но, в остальном, он кажется вполне целым. Только немного грустным. Таку поворачивает к брату голову, отвлекаясь от макушки Эно, но не ослабляя объятий: — Не ранен. Я можно сказать, только вошел во вкус. И если чистые шмотки — идея отличная, то смущать школьников — плохая. Мама тебя другому учила. — Какой настрой, какая воинственность! И нравственность на высоте. Вот она, моя совесть… — Оками ухмыляется, показывая на Таку. — Никогда бы не подумал, что ты у нас ценитель прилюдных признаний в любви, Таку, но я рад, что ты доволен. И пошлю за одеждой. Только… я хотел бы напомнить твоему личному школьнику, что ему немного побольше лет, чем кажется сейчас. Эно понимает, о чем Оками, и ему даже стыдно, ответ не то чтобы застревает в горле, он даже не возникает в голове, а Оками продолжает все с той же усмешкой: — Не нужно так мучиться, Эно Широ, все же в порядке. И дальше будет лучше. Ты был под стать герою и выиграл его у всех. Так что попробуй сосредоточится на этом. И… — Оками задумывается ненадолго. — Тебе тоже привезти чистую одежду? Повторим этот лук или хочешь что-то новое? Эно отнимает лицо от груди Таку и распахивает глаза на Оками: — Вы серьезно? — угол рта недоверчиво ползет вверх. — Ты, — поправляет Масами. — Я же совсем не старый и не профессор. К тому же… теперь почти что твой родственник. И да, я серьезно. Эно переводит взгляд на Таку, как бы спрашивая, насколько и правда допустимо и что именно… — Ну, не смотри с таким ужасом и недоумением, я же ничего неприличного не предлагаю. Вспомни, Таку выбрал тебя в желтом и розовом, неприличного с виду, совершенно отвратительно самоуверенного, вредного и капризного. Вряд ли ты можешь удивить его еще чем-то. Не нужно начинать новую игру. Ты не создан, чтобы быть тише воды и ниже травы, мальчик, признай это. Таку в ответ фыркает: — Ты точно недостаточно стар для «вы»? В моем шкафу нет ничего розового и даже желтого, не дразни Эно… Я сам напишу домой, а пока ты тут торчишь со своими поучительными речами, все подряд смотрят на Азусу, а он не зловещий и не трагический. Таку мельком смотрит на Азусу, проверяя не перегнул ли, но Азуса только усмехается. То, чувство, что так стесняло его, пока Кехей… Задавал свои жутковатые вопросы, рядом с Эно и Таку меняется — Азуса чувствует себя вполне на своем месте и со своим парнем. И тянет того за руку, поддерживая Таку: — Пойдем, Масами. У меня рубашка в классе есть. Оками готов уступить и брату, и Юе, но ему нужна еще секунда и… — Мы уже уходим, но… может, у принца-принцессы все же будет ответ? Так странно, но слова Оками, от которых Эно сначала только напрягался, теперь вдруг расслабляют по-настоящему, и Эно чувствует, как уголки рта окончательно ползут вверх, а Таку дышит в висок, усиливая это ощущение. Эно пытается понять, что же там есть в нем, кроме тревоги и вины, кроме любви к Таку? И вздергивает подбородок, не переставая обнимать Таку за шею, устраивая голову у него на плече, и решается посмотреть на Оками прямо: — Тогда я хочу рубашку. Белую. С высокими манжетами, широкими рукавами и стоячим воротником, но приталенную. — Какие запросы, — Оками показывает Эно большой палец. — Я попрошу ребят заехать в магазин, будет тебе рубашка. Шелковая. Подарок от меня. Славно, что тебе не хочется голубое боа. — Оно со стилем Таку не сочетается, — заявляет Эно дерзко. — Ну вот, так уже гораздо лучше. И не благодари, братишка. — Не буду, — бурчит Таку, не особенно надеясь, что Масами услышит. — Невыносимый человек, — добавляет он уже для Эно. — Пойдем пока, нечего торчать тут, я бы и умылся… Дурно занимать медкабинет после сражения, но что уж теперь поделаешь. — Оками любит тебя, — отвечает Эно тихо, — и это очень видно. А медкабинет — наше место, так что нам его и занимать. Ты же научишь меня обрабатывать раны? У тебя бровь рассечена… Эно уже представляет себе это: как можно лечить Таку, сидя прямо у него на коленях, используя поцелуи вместо обезбола. — Разве? — удивляется Таку, поднося руку к брови и чуть морщась. — Действительно. У тебя такое лицо, знаешь… Что ты там фантазируешь? Эно чуть прикрывает глаза, чтобы снова открыть их. — Не скажу, — Эно чуть краснеет. — Но покажу. Это будет лучше слов, — отвечает Эно, когда они подходят к лестнице. — Может… ты умеешь скатываться по перилам? — спрашивает он. Таку пожимает плечами и, отпустив руку Эно, присаживается на перила и скользит. — Примерно так, — говорит он, стоя на пролет ниже. — Рискнешь? Тут главное — решиться. — С тобой я решусь на все. А ты… поймаешь? Эно уже улыбается: настроение его меняется на какое-то… совершенно незнакомое и доступное словно только теперь и только с Таку. — Ну, должен справится, — обещает Таку, раскрывая руки. Эно не перестает улыбаться и присаживается на край. Это не страшно, только ново и оттого будоражаще. Он скатывается легко, на одном дыхании, и вовсе не собирается падать, но, выпрямляясь, входит в объятия Таку. — Я бы никогда не подумал, что так бывает. Эно плохо может объяснить, как его переполняет и даже чем. Ну, кроме желания, кроме того, как ему нравится смотреть на Таку, чувствовать Таку и даже хотеть Таку. Это огромно и всепоглощающе, а теперь у них есть время и даже что-то еще. Что-то не более важное и яркое, но не менее значительное. Эно ничего об этом не знает, но, скатываясь с перил в руки Таку, или даже много раньше, когда Таку первый раз пришел в медкабинет и вправлял нос, Эно чувствовал что-то невероятное. Что-то что было не больше любви, но точно больше секса и даже соблазнения. Хотя соблазнять Таку Эно ужасно нравится. Вот и сейчас, касаясь языком шеи Таку, Эно поднимается к его уху: — Спасибо, — он не знает, каким будет среди людей, но рядом с Таку он, кажется, счастлив. Таку чуть сжимает Эно в руках и шепчет: — Идем уже. Если ты хочешь успеть свои фантазии — точно, время-то уходит. А у нас по плану очередной прием. Хотя мне бы хотелось другого, но эпичные совместные победы предполагают эпичную совместную пьянку.