Мистер Мидвич

1995 - Мертвые должны восста-а-ать! -  доносилось из наушников Эрика. Иногда он слушал такую невообразимую музыку, что у Чарльза кровь стыла в жилах. Пугал его, конечно, не рассвет мертвецов, а сумасшедшие гитарные рифы, которые порой тянулись минутами и занимали половину песни. Эрику такое нравилось, а Чарльз думал, что не понимает музыки; ему в любимых песнях всегда больше нравились тексты. Чарльзу нравилось следить за тем, как жалкая лачуга Эрика постепенно приобретает жилой вид. Эрик умудрялся, не тратя ни цента, постоянно что-то обновлять, ошкуривать, красить, будто этот дом действительно принадлежал ему, а не был жалкой подачкой, которую отец бросил ему, как кость, чтобы он больше не считал себя его сыном.  Эрик вел себя с домом так, будто действительно собирался в нем жить, и однажды Чарльз не выдержал и спросил, неужели тот собирается прокуковать в Мидвиче до пенсии. - Когда мне стукнет восемнадцать, дом придется продать. Нужно оплатить больничные счета, да и налоги. А так я выручу за него больше. - Кому придет в голову покупать дом в этой дыре? Чарльз удивился совершенно искренне и не сразу понял, почему Эрик посмотрел на него так, будто при следующем ремонте планирует залить его цементом в подвале дома. Этот дом и старенький мотоцикл - это был весь капитал Эрика. К нему часто заходил Пламмер, местный священник, которого почти никто в Мидвиче не называл отцом. Пламмер высказывал опасения по поводу судьбы сироты Эрика, предлагал помочь с продуктами и душеспасительными беседами, но Эрик от всего отказывался. Он согласился лишь на то, чтобы Пламмер порасспрашивал прихожан, не осталось ли у кого лишних стройматериалов, чтобы взять их на обновление дома. Но Пламмер расспрашивал неохотно, словно стесняясь, и куда больше интересовался эриковой душой. Под конец Эрик, обозлившись, заявил, что у него нет души. Как Чарльз выяснил уже потом, Эрик был евреем.  Чарльз обожал эрикову лачугу, потому что она была, как дом на дереве - место, где можно спрятаться от посторонних глаз, где можно играть в любые игры и устанавливать свои правила, и никто не скажет, что ты делаешь что-то плохое. Они оба были слишком взрослые, чтобы иметь домик на дереве, но потребность в собственных правилах никуда не делась, особенно в Мидвиче, который старательно пытался перекроить их под себя. Чарльзу очень хотелось ударить в ответ, и однажды он, взяв карту города, разрезал ее на много маленьких частей и собрал из них силуэт человека. Человек получился таким же скучным и пресным, как сам город, и примечательного в нем были лишь капли крови из ладони Чарльза, оставшиеся от случайного пореза канцелярским ножом. Вдохновившись этой нелепой трагикомедией, Чарльз провел несколько дней, пытаясь сочинять рассказы о том, как мистер Мидвич ведет двойную жизнь и под покровом ночи и тайны совершает вещи, которым наутро ужасается вместе со своими согражданами.  Чарльзу очень хотелось, чтобы у Мидвича была тайна. Но его единственной тайной было то, как он заставляет некоторых людей провести в нем всю жизнь. Зато тайна появилась у них с Эриком. Как-то ночью незадолго до Хэллоуина они, как обычно, валялись в гостиной на ковре, и их головы соприкасались макушками.  - Представь, что мы - сиамские близнецы, - сказал Чарльз и вытянулся всем телом, чтобы еще крепче прижаться головой. - Представь, что мы всю жизнь вынуждены жить так, и ни один из нас даже не может уединиться, чтобы подрочить.  Эрик ответил тихим смехом. - Нет, серьезно! Эрик, что бы ты делал, если бы я был прицеплен к тебе? Никакого уединения. Ты бы велел мне завязывать глаза и вставлять беруши? Я бы все равно знал, чем ты занимаешься. Это очень неловко. - Знаешь, мне не нравится быть сцепленным вот так, - ответил Эрик, и до того, как Чарльз успел восторжествовать, объявив, что мораль истории в том, что сиамским близнецом быть невыносимо, он подкатился к нему, прижавшись виском к виску. - Вот так мне больше нравится. - Но это же все равно паршиво. Еще и глаза не завяжешь. - Зато можно дрочить друг другу. Эрик накрыл своей ладонью пах Чарльза, и тот смог только застонать. Никакой неловкости, никакого ужаса. Эрик, наверное, и сам не ожидал, что Чарльз так легко сдастся, и не отступил, а поцеловал его в губы и принялся расстегивать ремень на джинсах. Чарльз на всю жизнь запомнил вкус первого поцелуя и то, что он произошел уже после того, как его член потрогали через одежду. Чуть позже и только наедине с Эриком он несмешно шутил, что такое обычно бывает только у жертв педофилов, а Эрик мрачнел. Для человека, который слушал такую мрачную музыку, у Эрика было удивительно светлое чувство юмора. Эрик дрочил ему так хорошо, как сам Чарльз не умел, невольно наводя на мысль, что он уже делал это для кого-то. Эта мысль была невыносима, но Чарльз не успевал спросить, потому что они все время целовались, и он решил, что лучшим способом отвоевать Эрика у его мрачного прошлого - это заставить кончить. Чарльз кое-как пробрался рукой к нему в джинсы, залез под резинку трусов и бессильно застонал, потому что в этот момент показалось, что все - выдумка. Член Эрика был большим, именно таким, каким бы могла создать его больная фантазия Чарльза.  Мидвич уже поселил в нем ощущение, что, если Чарльзу что-то очень по душе, то он, скорее всего, сам это придумал. - Нравится? - выдохнул Эрик прямо ему в губы. - Однажды я попрошу, чтобы ты позволил засунуть его в тебя. Mein Schatz. Весь день накануне обещали проливные дожди, и поэтому Эрик не рискнул ехать на заправку, а значит, они не пили и никто из них не был пьян. Но они все равно уснули прямо на полу, стерев сперму с рук и животов заношенной серой эриковой футболкой. Перед тем, как вырубиться, Чарльз думал, что, когда Эрик попросит, он ему не откажет. А может, предложит сам. Потому что нельзя постоянно ждать, пока что-то с тобой случится,  иногда нужно принимать решения. В ту ночь Чарльз проснулся от сквозняка, тянущегося по полу, и почему-то решил, что лучшей идеей будет найти источник ветра и заткнуть щель. Он был полон решимости что-то менять, бороться и действовать, пусть даже его врагом в эту ночь был безнаказанно гуляющий по дому октябрьский холод. Сквозняк вошел через дверь черного хода, маленькую, посеревшую и облупившуюся от времени, с мелкой мозаикой из мутного стекла, в которой не хватало ровно одного кусочка. И этого кусочка было достаточно, чтобы попасть в дом.  Все всегда портила какая-то мелочь. Вместо того, чтобы заткнуть дыру тряпкой, Чарльз открыл дверь. Она выходила на заднее крыльцо, обращенное к лесу, и прямо от нижней ступени тянулась тропинка. Раздваиваясь через пять метров, налево она вела в обход дома. А если свернуть направо, можно было зайти в лес.  Чарльз долго всматривался в темноту, чувствуя, как приятно немеют ладони. Это была та самая среднеамериканская чаща, в которой могло жить все, что не живет в городе, все, что боится показываться на глаза и нападает на одиночек. А может, и не нападает, ведь что бы ни жило в лесу, оно вряд ли знает о том, что нынешние монстры Голливуда - отчаянное и неизбежное зло, и что с ними больше не ведут переговоров, прямо как с террористами. Возможно, то, что живет в лесу, ждет человеческого контакта, и по ночам заглядывает в окна, пытаясь найти друга. Если бы в этом лесу и правда жил монстр, подумал Чарльз, Эрик бы смог с ним подружиться. Стоило первым солнечным лучам осветить лес, все ночное очарование прошло. Он оказался редким и слишком ровным, как будто три сотни лет назад его высадили намеренно, людскими руками. Эрик, стоя на крыльце босыми ступнями, пил кофе из кружки и смотрел на лес, а Чарльз прижимался к нему, и даже в носках ноги у него мерзли.  На заднем крыльце было хорошо. Здесь можно было обниматься, и никто их не видел. - Если хочешь, можем туда прогуляться, - предложил Эрик, и они действительно пошли. Через три четверти мили роща закончилась поляной с отвратительными следами цивилизации.  - Здесь собираются ребята из школы, - сказал Эрик, пиная смятую пивную банку. Место и впрямь выглядело, как обжитое: черное костровище, бревна с отпиленными сучьями, на которых можно сидеть, и куча мусора. Чарльз, разумеется, не знал, что здесь собираются ребята - его никогда никуда не звали. Он удивился, откуда об этом знал Эрик. - Иногда я хожу в этот лес. Я их видел. Хотел напугать, вроде того, что я лесной дух, но они просто облили меня пивом. Чарльзу эта история понравилась и не понравилась одновременно. Если бы к нему из темноты вышел лесной дух, он бы ни за что не стал так с ним поступать. Мама, конечно, волновалась. Чарльз еще никогда не ночевал где-то без предупреждения, но у Эрика не было телефона, а возвращаться домой после того, как тебе отдрочил твой первый в жизни мужчина, было довольно глупо.  - Где ты был? - спросила она. - У Эрика. - И как он поживает? - Превосходно, мам. - А как ты себя чувствуешь? Чарльз задумался. Перед уходом Эрик еще раз приласкал его, прямо на выщербленном кафеле на полу ванной, придерживал его голову, вцепившись в волосы, чтобы Чарльз не ударился о трубу, тянущуюся от раковины, и целовал в шею.  Захотелось сказать, что он занимался сексом. Но тогда бы, возможно, мама сошла бы с ума. - Прекрасно, мам. Спасибо.  Мама помедлила, покрутив в руках телефонную трубку. Она стояла с ней с того самого момента, как Чарльз зашел в дом. - Чарльз, детка… не пропадай больше так. - Хорошо, мам. Не буду.  2010 - Буду, - улыбнулся Чарльз, присаживаясь на продавленную кушетку, затянутую потрепанной кожаной пленкой. Нынешний полицейских участок состоял из трех помещений. Приемная, где он сидел, и где кроме кушетки стояла еще стойка, за которой восседала секретарь, и какое-то чахлое комнатное растение,  а кроме нее - запертый на амбарный замок архив и кабинет Джима Корнуэлла, местного начальника и единственного настоящего полицейского. Пятнадцать лет назад им принадлежали еще и три соседних комнаты, где, как Чарльз помнил, всегда пахло кофе и потом, но теперь там располагалось единственное на весь Мидвич отделение Amazon.  Видимо, кто-то верил, что активное потребление предохраняет людей от насилия. Секретарь, Глория, предложила Чарльзу кофе, пока они ждали Джима. Глория работала здесь целую вечность. Тогда, в девяносто пятом, ей было сорок четыре, и у нее был сын, который, вернувшись с войны в Заливе, целыми днями слонялся по улицам, не узнавая знакомых. Сейчас Глория была совсем седой и носила другие очки, и по ее лицу почти невозможно было заметить, как тесно связаны между собой могут быть Мидвич и Кувейт. - Ты напишешь об Эштоне? - спросила Глория.  Чарльз не знал, что ответить. Он вообще не ожидал встретить ее здесь. Не ожидал, что она осталась в этом городе, где все напоминало о сыне. И где она сама напоминала всем о вещах, которые не следовало вспоминать. Еще тогда, встречаясь с отсутствующим взглядом Эштона на улице, Чарльз был абсолютно уверен, что однажды с ним произойдет что-то непоправимое. Вернее, что непоправимое уже произошло, а все, что будет - это только шлейф от взрыва, который унес его личность и сознание. - Я никогда не называю настоящих имен. И в этот раз не стану.  - Почему вообще твое издательство хочет, чтобы ты написал о Мидвиче? - Потому что я в это время тут жил. Говорят, это хороший маркетинговый ход - описать все так, будто я был этому свидетелем.  - Но ты ведь и был, - Глория говорила про те разы, когда Чарльза вместе с остальными расспрашивали, не видели ли они чего, и мама жутко волновалась, едва ли не до слез, и каждый раз неизменно спрашивала про самочувствие.  - Да, но я мало что могу рассказать, - Чарльз пожал плечами. - Тем более, что в своих книгах я не пишу правду. Мне нужно придумать историю, чтобы читатели в нее поверили. Но реальность обычно гораздо скучнее.  - А мне кажется, что тебе есть, что рассказать, - медленно проговорила Глория. - Нам всем есть. И мне тоже.  Чарльз улыбнулся и отпил кофе. Конечно, ему было, что рассказать, но он знал эту историю не до конца. Джим плотно прикрыл дверь и долго вздыхал, вспоминая прошлое. Возможно, он думал, что Чарльз совсем ничего не помнил, видел его прежним семнадцатилетним мальчиком, который, конечно же, не мог запомнить Мидвич таким, каким он был в девяносто пятом. Но сентиментальность Джима сыграла Чарльзу на руку, потому что тот безропотно выложил перед ним папку с делом, найденную в архиве.  Чарльз пролистал дело, невольно задерживаясь на фотографиях. На них были запечатлены ужасные вещи, которые никогда, как он думал, не могли случиться в Мидвиче. Подростки с перерезанным горлом и изрезанными телами. Те, кто мог бы вырваться из города, но остался в нем навсегда.  Он долистал до последнего убийства - конец июня девяносто шестого. Мальчишка, практически его ровесник, как и все прочие, ростом примерно с Чарльза, но в остальном совершенно на него непохожий. Полиция так и не поняла, по какому принципу убийца выбирал своих жертв. Сначала был парень, потом девушка, потом снова девушка, и, наконец, это. Объединяли их только две вещи - все были учениками старшей школы, и все на момент смерти были чертовски пьяны.  Чарльз решился задать вопрос, который давно его мучил, и на который теперь мог ответить только старик Джим. - Почему к делу не подключилось ФБР? Это ведь серия.  Джим вздохнул, поднялся из-за стола, высунулся из кабинета. - Глория, дорогуша, если тебя не затруднит - сходи к Фреду, возьми мне сигарет.  Когда Глория ушла, Джим снова плотно прикрыл дверь. - Не хочу, чтобы она слышала. Она никогда не верила, что Эштон мог сделать это.  - Я понимаю, - ответил Чарльз. - Это тяжело. - Незадолго до четвертого убийства мой шеф звонил в Бюро. Его полчаса продержали на линии, а потом сказали, что данных по серии в Мидвиче нет. Оказывается, Глория не зарегистрировала дело. Она боялась, что ФБР приедет и заберет ее сына. - Но ведь в итоге все равно так и вышло.  - Да, но…  Джим сложил на животе ладони, одну в другу, и потер друг о друга большие пальцы. Чарльз неожиданно вспомнил этот жест. В последний раз, когда в кабинете школьного директора он сидел перед Джимом, не зная, о чем может рассказать, тот точно так же потирал пальцы, пока не вздохнул и не разрешил ему идти. - Ты знаешь, Глория просто не могла это принять. Я каждое утро смотрел в ее глаза, и там… как будто ничего не было. Мне очень хотелось облегчить ей жизнь. Тем более, что после смерти Марион у меня никого не осталось.  Пачка сигарет на столе была почти полной, а пепельница на подоконнике - почти пустой, и Джим решил немного уравнять счет. Чарльз был уверен, что здесь нельзя курить, но застарелый запах табака выдавал с головой всю мидвичскую полицию. Чарльз поднял голову, ища взглядом детектор дыма, и усмехнулся, когда увидел, что тот затянут презервативом. - Когда за дело взялись в ФБР, они нашли на последней жертве пятно крови второй положительной группы. У Эштона оказалась вторая положительная. Они хотели выделить ДНК, но тогда крови нужно было больше, чем сейчас. Намного. А пару лет назад я прочитал, что частные лаборатории сейчас делают чудеса из пары капель, и… понимаешь, мне нужно было что-то сделать для Глории. И я отвез им кровь с жертвы и кровь с футболки,  в которой был Эштон, когда его задерживали.  - И кровь была не его.  - Все верно.  - И вы не открыли дело? - К тому времени уже больше десяти лет было тихо. Никто не умирал. Тем более я делал это для Глории. К тому же, знаешь… кровь ведь могла быть откуда угодно. Мальчишки постоянно дерутся. Ради такой информации стоило приехать. Несколько часов тащиться из Нью-Йорка, и все ради одной капли крови, которая все равно ничего не меняла. Для Эштона - но многое меняло для всех живых. Возможно, что человек, убивший того светловолосого паренька с Чарльза ростом, до сих пор гуляет на свободе, и может быть - от этого захватывало дух - до сих пор живет в Мидвиче. Может быть, Чарльз встретился с ним глазами, пока шел в полицейский участок. Может быть, этот человек вчера был в том баре.  Чарльз почувствовал, как по загривку бегут мурашки. Он бы многое отдал, чтобы узнать, кому принадлежит это кровь.  - Джим, вы простите… но могу ли я взять себе папку? Здесь столько информации… - Прости, но нет. Но ты можешь приходить в архив и читать, сколько вздумается.  Дверь участка глухо хлопнула, подгоняемая ветром. Это Глория вернулась с сигаретами для Джима, и Чарльз понял, что больше ничего нового он не услышит.  - Тогда где я могу сесть? Я бы хотел прочитать все это. - У нас есть стол прямо в архиве. Думаю, Глория не будет возражать, если ты туда сядешь. Как же все это занятно, думал Чарльз, раскрывая папку на рассохшейся доске под пыльной настольной лампой в маленьком кабинете архива. Он и не думал, что Мидвич, уже однажды преподнесший ему сногсшибательный сюрприз в виде худощавого немецкого парнишки на старом мотоцикле, немного заторможенного на свету и агрессивного в постели, снова решит поманить его новой загадкой. Он ведь думал, что этот город не умеет удивлять. 1995 - Этот город умеет удивлять, - с сарказмом пробормотал Чарльз, глядя на вереницу детей в белых париках, которые с каменными лицами передвигались по городу, прижимая к животам ведерки для сбора сладостей. Конечно же, на Хэллоуин девяносто пятого полгорода нарядились кукушатами, и вместо привычного “сладость или гадость”, выкрикнутого с восторгом, соседи слышали жуткие угрозы по уничтожению всего человеческого рода. Рейвен тоже извела маму, чтобы та нашла ей белый парик и белую водолазку, но в последний момент вспылила, назвав костюм детским, и заявила, что хочет быть Соней Блэйд. В таком виде мама разрешила ей выйти из дома только под присмотром брата, а тот взял с собой Эрика, так что теперь они, как два извращенца, преследовали стайку четырнадцатилетних девчонок, которые под видом сбора конфет отправлялись на первую в своей жизни взрослую вечеринку.  - Нас ведь туда не звали, - задумчиво сказал Эрик, оглядывая дом Клары Истон, в котором и намечалась вакханалия. Он был украшен светящейся гирляндой в виде летучих мышей, а изнутри уже доносилась громкая музыка, и Чарльз задался вопросом, о чем вообще думали родители Клары Истон, когда на Хэллоуин решили свалить из города. - Думаешь, двум одиннадцатиклассникам не обрадуются на вечеринке у восьмиклашек? - Ну, точно не нам. Эрик был прав, но Чарльза не особенно волновало, рады ему или нет. Он должен был убедиться, что никакой прыщавый любитель приставки не полезет Соне Блейд под юбку. Хотя сам бы он предпочел вечеринку в заброшенном доме, где таинственный злодей с немецким акцентом долго и со вкусом насилует его под звуки гитарных рифов и пришествия Антихриста.  Они еще не заходили дальше третьей базы, но Чарльз в любой момент был готов вытащить бейсбольную перчатку.  По специфическому запаху мокрых досок Чарльз сразу догадался, что кто-то пронес на детскую вечеринку пиво и разлил его там. Они были единственными, на ком не было костюмов, но народу было достаточно, чтобы никто не задавал вопросов, особенно когда Чарльз вытащил из холодильника две банки и одну протянул Эрику. Глядя на забавы восьмиклассников, Чарльз понимал, что матери бы стоило его благодарить за то, что он не прижился в Мидвиче. Социальной жизни Рейвен вполне хватало на них двоих.  Ее красную кожаную юбку было видно издалека, и Чарльз не стал играть в преследование, а просто лениво следил за сестрой с дивана. Тут же, бедром к бедру, сидел Эрик, а слева от него вовсю обжимались Курт и Кортни - ну, во всяком случае, Чарльзу хотелось думать, что это именно они, иначе бы их репутация единственных на вечеринке людей без костюмов была бы безнадежно подорвана.  - Я тоже хочу засунуть тебе руку между ног, - тихо сказал Эрик, и Чарльзу пришлось задрать футболку и прижать холодную банку к животу, чтобы остыть, потому что у дуэньи случился моментальный стояк. Получилось, конечно, еще хуже, потому что Эрик тут же положил руку на банку и пару раз проскользил по ней снизу вверх. - Погоди… а где Рейвен? Сестра только что была тут, но уже испарилась.  Пропажа нашлась на заднем крыльце в объятьях какого-то сатаненка. Они с упоением и почти целомудренно целовались. Чарльз и Эрик, выглядывая из-за шторы, подглядывали за подростковыми играми, и Чарльз был готов в любую минуту выскочить, чтобы объявить фаталити, но Эрик его удержал. - Погоди. Дай девочке порадоваться. Чарльзу не нравились такие радости, но он терпел. Он терпел даже тогда, когда пацан уложил разгоряченную Рейвен на ступеньку и начал гладить по бедру. - Эрик, пойдем. - Погоди ты. - Долго годить? Ты вообще не помогаешь. - Ты же видишь, они только руками. - И что? Ей четырнадцать. - А если бы я тебя в четырнадцать завернул, ты бы сильно сопротивлялся? Чарльз пихнул Эрика по ноге, потому что такие вещи было нельзя сравнивать. И потому что в четырнадцать он, конечно же, тоже был бы на все согласен. - Она простудится! - добавил он рациональный, как ему казалось, аргумент. - Там же холодина, а она… - Стой. Эрик настороженно вытянул шею. Чарльз тоже вытянулся и увидел - рука под юбкой, Рейвен придавлена к ступеньке, и очень пытается отбиваться, но все-таки она не Соня Блейд, и драться не умеет. Эрик вылетел на крыльцо первым и вздернул мальчишку за шиворот так, будто тот был заблудившимся на заднем дворе детенышем скунса. Чарльз не успел ничего сообразить. Красный грим на лице, пусть и наполовину стертый о лицо и грудь Рейвен, все-таки хорошо скрывал пятна крови. Сестра не плакала, но ее потряхивало, когда Чарльз помогал ей сесть. Несостоявшийся любовник сбежал, а Эрик протянул свою куртку, в которую бы поместились целых две Рейвен. Когда они вели ее через дом, все почему-то уже обо всем знали, и какой-то мелкий остряк решил, что это повод позубоскалить. Чарльз не видел лица Эрика, обращенного к этому умнику, а только взъерошенную макушку, но тут же дернул его за руку, уводя от греха подальше. На этой вечеринке и так уже было слишком много крови.  Хэллоуин, на вкус Чарльза, был самой пошлой датой для кровопролития. Пока Чарльз отводил Рейвен наверх, Эрик отвлекал маму почти правдивой историей о том, как к девочке пристал старшеклассник, но он вовремя подоспел. Мама охала, смазывала ему кулак перекисью, но так и не заметила, что ее любимая дочурка пьяна, как дальнобойщик между рейсами.  После всего произошедшего мама очень не хотела отпускать Чарльза на ночь глядя, и предложила Эрику остаться в его комнате на то, что они символично назвали “марафоном ужасов”. Эрик придирчиво оглядел кассеты с фильмами и выбрал “Зубастиков”. Этот фильм Чарльз видел раз восемь, но девятый так и не посмотрел, потому что самый главный монстр, старательно пряча зубы, заглатывал его член, проталкивая в задницу два пальца.  - Ты когда-нибудь уже меня трахнешь? - сонно пробормотал Чарльз, когда они засыпали, тесно прижавшись друг к другу на одной кровати, он - носом в шею Эрика, а Эрик - с рукой в его пижамных штанах. - Обязательно. Но я еще не наигрался. Это был предпоследний спокойный уик-энд, потому что через полторы недели в рощице за домом Эрика, где-то в двухста ярдах от логова подростков, нашли первый труп.