Мистер Мидвич

2010 Последний труп интересовал Чарльза больше всего, потому что именно о нем он почти ничего не знал. Когда он уезжал, Дэйв Хармон был жив, а в момент, когда его убивали, Чарльз стоял посреди своей комнаты в общежитии, созерцая бардак, за одни сутки разведенный его соседом, и думал, как долго теперь еще у него не будет своей комнаты.  Пока он думал о том, что его личное пространство сузилось до размеров общажной койки, личное пространство Дэйва Хармона стало таким узким, что даже его собственная жизнь туда больше не помещалась. Хармону было шестнадцать, он учился на класс младше них с Эриком, и, только увидев его фотографию из водительских прав, Чарльз вспомнил этого парня. У Дэйва была отвратительная привычка комментировать все, что он видел, и маленький словарный запас, поэтому каждый, кто встречался ему на пути, мог рассчитывать на один из трех стандартных ярлыков. “Ну ты крут”, - говорил Дэвид, когда кто-то делал то, что ему нравилось. “Дерьмо какое”, - кривился Дэвид, когда его что-то не устраивало.  “Я бы погонял”, - имело расплывчатое значение, но чаще всего означало, что ситуация вызывает у Дэвида сексуальное возбуждение. Чарльз понимал, что убивают не за бедность речи, и что вины Дэвида не было ни в том, что он дурак, ни в том, что он попался маньяку. Дэвид ничем не выделялся из остальной серой массы, кроме одного - он сопротивлялся, и, случись эта трагедия на пятнадцать лет позже, то, возможно, уже бы давно нашли настоящего убийцу.  Хармона убили там же, где и остальных - в рощице, на которую смотрело заднее крыльцо дома Эрика. Днем она выглядела безобидной, но все преступления случались в темноте. Обычно Эрик надежно запирал заднюю дверь, но Чарльз прекрасно помнил, как несколько раз выскальзывал на крыльцо, просто повернув ручку. И в тот вечер июля, когда Чарльз оказался в Нью-Йорке, Эрик вполне мог заснуть в открытом доме, не зная, что у него под окнами бродит убийца. Если Эрик вообще в ту ночь спал. Как и все жертвы, Хармон был оглушен ударом сверху, после чего ему перерезали горло. На руке жертвы чем-то вроде бритвенного лезвия был выцарапан простой узор, напоминавший четыре последовательно находящие друг на друга треугольника без нижних перекладин. Как будто кто-то просто тренировался наносить порезы, чертя сначала два расходящихся луча из одной точки, потом двигался на два сантиметра вправо и делал то же самое, и на четвертом ему наскучивало, и он переставал.  Этот узор был визитной карточкой маньяка. Простой и скучный, который кто-то с натасканной на подростковые проблемы фантазией мог бы принять за свежие следы самоповреждения. Наверное, именно из-за его простоты Глории так легко удалось отвлечь ФБР отсутствием третьего дела.  Если бы не загадочная капля крови, Чарльз бы не знал, что еще добавить к этой истории. Он вообще был удивлен, что когда-то она всплыла в прессе после, кажется, восьми лет молчания. Тогда на волне CSI и прочих полицейских сериалов стали популярны любые расследования, и кто-то решил, что будет забавно потешить толпу байками о том, что преступники живут среди нас.  Кто бы ни раскопал эти факты, Чарльзу не за что было его благодарить. Мидвич был на слуху где-то два года, но этого было достаточно, чтобы о нем узнала Эмма.  К тому моменту, как Чарльз изучил все, что касалось Хармона, уже прошло время обеда. Стрелки подбирались к пяти. Они с Эриком не условились, к какому времени он придет, и наверняка оба понимали, что днем он будет занят работой. Участок закрывался в шесть, но у Чарльза уже в глазах рябило от цифр, фактов и кровавых фотографий, поэтому он решил, что в первый же день даст себе поблажку. В конце концов, спешить ему было некуда - вряд ли за час преступник уйдет дальше, чем ушел за пятнадцать лет.  Найти дом, в котором он провел свои лучшие часы в Мидвиче, Чарльзу не составило труда. Он все так же стоял на отшибе, только теперь еще и когда-то заселенные домишки слева и справа от него были брошены жильцами, и по одному их виду было понятно, что они уже не понадобятся никогда и никому. Зато дом Эрика выглядел лучше, чем Чарльз его помнил. За последние годы Эрик сумел полноценного его отремонтировать. Хоть сейчас на открытку, все было при нем, даже белый штакетник и почтовый ящик с выведенной на боку фамилией.  Уже постучавшись, Чарльз вспомнил, что идет с пустыми руками. Наверное, даже в Мидвиче можно было где-то раздобыть бутылку вина, и даже такого, которое не вызывает только похмелье и изжогу, но думать об этом было поздно. Эрик уже открыл дверь и стоял на пороге.  - Привет, - тихо сказал он и отступил внутрь. - Заходи. В доме пахло совсем не так, как Чарльз помнил. Раньше, несмотря на все ухищрения, из какой-нибудь щели непременно долетал запах подвальной сырости. Теперь же пахло едой и мебельным лаком. Парка с пушистым капюшоном висела на вешалке, и Чарльз осторожно пристроил туда же случайно унесенную с собой вязаную бордовую шапку. - Да ладно, не надо, - Эрик улыбнулся. - Носи пока. Ты же наверняка без всего из Нью-Йорка приехал. - Это правда, - Чарльз тут же сунул ее в карман пальто. - Спасибо. Он никогда не представлял этот день. Вернее, иногда воображал, как они случайно встречаются где-нибудь в Атланте во время пересадки, спешно снимают номер в гостинице при аэропорте и отчаянно занимаются сексом. Или боялся, что однажды поднимет голову на автограф-сессии, а перед ним стоит Эрик и просит подписать книгу для Сары-Лоры-Кэтрин, которая зачитывается его кровавыми романами в ожидании их третьего ребенка. Чем дальше Чарльз шел по жизни, тем более фантастическими становились их выдуманные встречи, но они никогда не мешали личной жизни. На собственной свадьбе три года назад Чарльз клялся в вечной верности, совсем не думая о том, что случится с его клятвой, если на пересадке в Атланте он все-таки встретит Эрика. Но он никогда не предполагал, что они встретятся в Мидвиче. Это был слишком маленький город, чтобы кого-то встретить случайно. Гораздо меньше, чем чертов аэропорт Атланты. В феврале, конечно, глаза Эрика были чисто серыми. Чарльз облизал губы, пытаясь придумать правильные слова. Крепкая рука легла на светлый планкен по правую сторону от его головы, а левая поймала затылок, чтобы предохранить от удара о стену. Чарльз замер, ловя воздух в последний раз перед тем, как выдохнуть его в жесткие бледные губы. Эрик целовал его, прижимая к стене всем телом, и это было так хорошо, что хотелось раствориться. В тридцать два Эрик был гораздо сильнее, чем в семнадцать, пах иначе и целовался деликатнее, но это все равно вытаскивало наружу все воспоминания, которые, как теперь понимал Чарльз, были куда слаще и правильнее, чем мечты.  - У тебя же есть спальня? - шепотом сказал Чарльз, когда они перестали целоваться. - Я очень тебя хочу. Было бы странно, если бы в этом доме не было спальни. Это у Эрика-подростка для всех дел была только гостиная, а у взрослого Эрика был белый штакетник, явный признак уютного дома. Если бы Чарльза попросили описать спальню, то он вспомнил бы только белый потолок, подушку с запахом лаванды и стену желтого цвета за спиной Эрика, потому что именно ее Чарльз видел, когда брал у него в рот. А еще была тумбочка, на который стоял полный флакон смазки и лежала непочатая пачка презервативов. Думай, Эркюль, посмеялся над собой Чарльз, выдало что-то в твоем лице вчера, что ты все еще помнишь, или твой друг надеялся на везение? Больше всего повезло все-таки самому Чарльзу, потому что он смог получить то, чего у него не было почти четыре года. С тех пор, как он начал встречаться с Мойрой, его нынешней партнершей по затянувшемуся разводу, пришлось забыть об эпизодических встречах с мужчинами, и даже теперь, когда святыми их узы были только на бумаге, адвокат слезно просил не рисковать. Чарльз умел держать лицо, но ради Эрика, конечно, сделал исключение, тем более, что Мидвич, возможно, исчезнет с карты раньше, чем они с Мойрой, наконец, договорятся об условиях. Эрик все делал так, как было нужно, даже если Чарльз воображал это иначе: сначала велел встать перед ним на колени, потом сам возбудил его отсосом, а потом уложил на спину, закинул его ноги к себе на плечи и плавно вошел по самые яйца. - Почему-то мне кажется, что у тебя долго никого не было. - Так и есть. - Сколько? - Четыре года. - И сколько раз ты мне изменял? Чарльз зажмурился от резкого толчка и закусил губы. Он считал в уме. - Восемь. Восемь человек. - Ты позволял себя трахать восьмерым?  - Ну, не за один вечер. - А я бы посмотрел, - Эрик зловеще улыбнулся. - Ты сучка. - Я знаю, - он ведь запомнил, что Чарльзу такое всегда нравилось. - А кто воспитал из меня сучку? Тело Эрика за эти годы стало крепче, мужественнее, рельефнее, хотя он все еще был худой, будто каждое утро пробегал по пять миль, чтобы руками поймать дичь и доставить к завтраку. Движения стали плавными и уверенными, и, как пятнадцать лет назад он, угловатый, одновременно вспыльчивый и медлительный, подходил неряшливому, потерянному и скучающему Чарльзу, так и сейчас он, зрелый и угрожающе спокойный, подходил пижону из мегаполиса, который, несмотря на публичность, не может перестать облизывать губы.  Эрик всегда был его мечтой и самой влажной фантазией. Для него Чарльз научился принимать девять дюймов с обеих сторон и одним касанием успокаивать бурю.  После секса они валялись в обнимку, и Эрик перебирал волосы на голове Чарльза. Это было фантастическое чувство - снова отлеживать бицепс своей подростковой любви, но уже будучи взрослым человеком.  - Ты был сегодня у Джима? - Да. Узнал кое-что интересное. - Расскажешь? - Капля крови на последнем трупе, которая не принадлежала жертве. Пару лет назад Джим отослал ее в лабораторию, чтобы сличили с ДНК того, кого они застрелили при задержании. Оказалось, что кровь на трупе не его. - Вот как? - рука Эрика замерла на секунду. - В лабораторию? В лабораторию ФБР? - Нет, в какую-то независимую. Он не собирался открывать дело, а просто хотел успокоить Глорию.  - И чья же это кровь? - Не знаю. Но мне хочется это выяснить. Этот человек в ту ночь ходил совсем близко у твоего дома.  Эрик помолчал, с предельной задумчивостью путаясь пальцами в волосах Чарльза. - А если ты узнаешь, чья это кровь, то напишешь об этом? - Не знаю. Смотря чья она будет. Но мне и правда интересно.  - Ты хочешь в одиночку раскрыть преступление? - Мне кажется, каждому, кто пишет детективы, рано или поздно приходит такое в голову.  - Ну, по крайней мере я рад, что пятнадцать лет назад тебе не приспичило поиграть в детектива.  Чарльз усмехнулся: - Знаешь, пятнадцать лет назад мне это и в голову не могло прийти.  1995 - Мне должно было прийти это в голову, - причитала мать Дэнни Стивенса, пока инспектор Мортон записывал ее рыдания в блокнот. - Когда мой Дэнни не пришел домой, я должна была… По периметру большого куска рощи остановили ограждение, но вокруг все равно собралась толпа зевак. Удивительно, что не пришел весь город, потому что людей в Мидвиче не убивали уже, наверное, лет двадцать. Чарльз и Эрик тоже стояли здесь, теснясь возле полицейской ленты, и Чарльз во все глаза высматривал место, вокруг которого суетились люди в форме. - Тебе страшно? - спросил Эрик таким голосом, будто сам думал, что ему это просто приснилось. - Немного, - ответил Чарльз, хотя внутри испытывал странный азарт. Этой ночью Мидвич перестал быть местом, в котором ничего не происходит.  Уже на следующий день молва разнесла подробности и население города сделало выводы. За завтраком мама кроме своего привычного вопроса о самочувствии сказала то, что, наверное, десятки мидвичских мам в то утро говорили своим детям: - У меня сердце заходится от мысли, что это мог быть ты.  У Чарльза, в отличие от его ровесников, был неоспоримый аргумент: - Это не мог быть я, мам. Дэнни шел с поляны, где ребята пьют. Я туда не хожу.  - И все равно, мальчик мой, будь осторожнее. Эрик ведь живет у рощи? Может, тебе не ходить к нему пока? - Мам, Эрик ведь мой ровесник.  - Это ты к чему? - Ну, возможно, ему тоже пока опасно там оставаться. Как ни крути, а собственной матерью Чарльз к семнадцати годам уже научился манипулировать, и благодаря этому на две следующих недели Эрик прописался в его комнате. Эрик ворчал, потому что чувствовал себя в доме чужим, и потому что его ремонтные работы простаивали. Он боялся показываться на глаза отцу Чарльза и прятал глаза за завтраком, но почему-то именно у него мама в первый же день спросила, хочет ли он вафли или оладьи. Чарльз подозревал, что мама жалеет сироту, на долю которого выпало так много испытаний, но когда однажды она спросила, были ли в ГДР конфеты, то понял, что в ее голове эти испытания выглядят гораздо страшнее реальности.  Их всех, почти всю старшую школу по очереди допросили в кабинете директора. Вопросы были простые - что знаете о Дэнни Стивенсе, с кем дружил, с кем ссорился, и, конечно же, в первую очередь на поверхность вылезли все школьные сплетни. Слава богу, у Дэнни был не самый легкий характер, и воображаемых и реальных недоброжелателей у него нашлось с избытком. Чарльзу бы очень не хотелось, чтобы их с Эриком, как самых нелюдимых, народная молва записала в потенциальные убийцы.  Им и так повезло меньше других, потому что дом Эрика стоял ближе всех к роще. Но им рассказать полиции было нечего, и после нескольких одинаковых вопросов, заданных на разный лад, их отпустили. Эрик после допроса выглядел напряженным, и Чарльз решил, что не будет большого вреда, если они прогуляют урок, тем более что в те дни почти на всех занятиях учителя половину времени трепались о Дэнни, маскируя собственную растерянность под заботу о чувствах школьников.  На третий день прошли похороны, и Чарльз с Эриком тоже туда пошли. С ними увязалась и Рейвен, которая до этого ни разу не была на похоронах. Она то и дело дергала Чарльза за рукав, указывая пальцем то на миссис Стивенс, то на мистера Стивенса, то на рыдающую взахлеб учительницу биологии, и Чарльз на все кивал головой, погруженный в свои мысли. Он думал о том, не написать ли об этом рассказ, чтобы главным героем непременно был убийца, и высматривал в толпе человека, которого можно было бы назначить на эту роль. Но никто из тех, кого он видел, ему не подходил.  К тому же, подумал Чарльз, если мама случайно найдет этот рассказ, она может очень расстроиться. Когда они втроем шли домой, Рейвен пинала камень носком туфли и говорила о том, как ей жаль Стивенсов, и особенно Дэнни, а Чарльз чувствовал, как нагревается рядом с ним маленький реактор, ответственный за ярость Эрика. - Как ты можешь такое говорить, - наконец, не выдержал Эрик. - Мне кажется, если бы умерла ты, этот придурок только бы похохотал.  - Почему ты так думаешь? - Рейвен от неожиданности промахнулась мимо многострадального камушка  и посмотрела на Эрика огромными глазами. - А ты что, не помнишь? Тогда, на Хэллоуине. Он сказал, что Чарльз обломал тебе все инвестиции в короткую юбку. И что у тебя такое лицо, будто ты лизала вагину девке с месячными. И… - Заткнись, Эрик, - мрачно оборвала его Рейвен. - Он же умер. Зачем говорить о мертвых плохое.  - Это не плохое, а факты. Чарльз, скажи же? Ты же помнишь? - Это был именно он? - спросил Чарльз. - Но если так, то не думаю, Рейвен, что тебе стоит так по нему убиваться.  Рейвен любые неприятности переживала стойко и умела держать удар, особенно когда Чарльз объяснил ей, что в разговоре с полицией сказанное Эриком упоминать не нужно.  Похороны Дэнни Стивенса стали одним из немногих сборищ, которые произошли в Мидвиче в ноябре, но уже к Рождеству люди окончательно поверили, что опасность миновала. В числе неустранимых последствий было лишь то, что Рейвен стала проводить с Эриком и Чарльзом куда больше времени, чем прежде. Но Чарльз не жаловался, потому что на их тусовки в лачуге Эрика она не претендовала, а просто таскалась с ними в закусочную и в кино, потому что для нее это была дополнительная возможность выйти из дома.  Мама считала, что когда ее дети вместе, они точно в безопасности.  В закусочной, увешанной рождественскими гирляндами, было полно народу, и они трое сидели за столиком у входа, пробуя торт со вкусом имбирного пряника и молочный коктейль с карамелью-тросточкой - ничего особенного в этой еде не было, кроме того, что стоила она на пятьдесят центов дороже обычной. Рейвен сидела спиной ко второй половине зала, а Чарльз с Эриком на противоположном сидении, и, слушая очередную сплетню из жизни восьмиклассников, Чарльз неожиданно поймал на себе чей-то тяжелый взгляд.  Эштон, сын секретаря Глории из полицейского участка, сидел на другой половине, за столиком посередине, и, не отрываясь, смотрел на Чарльза. В местах, подобных этому, Эштон редко появлялся. Многие считали, что Глория предпочитала, чтобы он держался подальше от мест, где может быть людно и шумно. Те, кто жил в Мидвиче давно, говорили, что до армии Эштон был нормальным парнем, встречался с девочками и водил неплохую машину, которую ему подарил умотавший после развода в Хьюстон отец. Но теперь на беднягу нельзя было взглянуть без слез. Ему было чуть меньше тридцати, но выглядел он так, будто видел все версии финала Вселенной.  Встречая его на улице, Чарльз обычно его жалел, потому что знал, что такое посттравматический синдром и контузия. Но сейчас, когда страшные глаза Эштона были устремлены на него, он немного понимал крестьян с вилами и факелами, которые гонялись за собственными соседями, пытаясь изгнать из них демонов.  Появление какой-то девчонки в широких джинсах и длинной футболке с логотипом рок-группы спасло их обоих. Она присела напротив Эштона и начала что-то говорить, и Эштон отвлекся на нее. Чарльз тоже отвлекся, потому что не раз видел эту девчонку в школьном коридоре. - Рейвен, а ты не знаешь эту девушку? - услышал Чарльз собственный голос. Рейвен тут же закрутила головой - все-таки шпионские навыки у нее были еще слишком плохи для ученицы старшей школы, - и Чарльзу пришлось уточнить. - Позади тебя, рядом с Эштоном.  - А, это… это Ада Коулсон. Она из десятого. - Он что, с ней встречается? - Что? Не-е-ет! - Рейвен сделала такое лицо, будто Чарльз предложил ей посмотреть на голые фото их общей бабушки. - Ада волонтер. Это какая-то внеклассная деятельность, типа берешь того, кому нужна помощь, и помогаешь. Ада решила, что может помочь Эштону снова стать частью общества.  - Опасная затея, - прокомментировал Эрик.  - Ну, почему, затея хорошая, - растерянно пробормотал Чарльз. Ада обернулась в их сторону, и он быстро уткнулся глазами в тарелку. - Только мне кажется, не для десятиклассницы.  - Почему? - Рейвен сощурилась. - А чем, по-твоему, должны заниматься десятиклассницы? - Я не знаю, - Чарльз улыбнулся и облизал губы. - Я никогда не был десятиклассницей.  - Зато с ней он хотя бы разговаривает, - выпалила Рейвен. После контузии Эштон и впрямь был молчалив и в основном предпочитал общаться жестами. Чарльз не был уверен, что вообще когда-либо слышал его голос.  - Сомнительное удовольствие, - проворчал Эрик. Почему-то Аду было заранее жаль. 2010 - Мне не жаль, - сказал Эрик, разливая по бокалам вино. Оно в Мидвиче и впрямь было, но только его стараниями, привезенное из соседнего города побольше. - Но есть вещи, о которых я жалею.  Биография Эрика после отъезда из Мидвича больше не была шпионским романом, а стала неизданной книгой Драйзера. У него было много работ, и работал он в основном руками. Дом продать так и не вышло, пришлось влезть в череду кредитов, но, получив лицензию электрика, он смог кое-как выкрутиться и встать на ноги. Чарльз слушал и понимал, что из уст другого человека он бы не вытерпел этот рассказ даже до середины. А рассказ Эрика напоминал нудный фильм с любимым актером, который смотришь только затем, чтобы лишний раз взглянуть на него. - Например? - спросил Чарльз, и тут же подумал, что это лишнее. Он и так догадывался, о чем в своей жизни Эрик мог жалеть. - Магда. И Нина. - Но это же авария. Почему ты? Эпизод с женой был как большая дыра на белом полотне, которое представляла собой их жизнь. Да, у Чарльза была Мойра, но она не умирала, а осталась всего лишь пятном, которое со временем отстирается. Боль Эрика, эту дыру, можно было только зашить. Но все равно бы остался уродливый шов, который будет натирать всю жизнь. Они сидели на кухне, и Чарльз стоял возле фотографий, висящих на стенах. Какие-то из них он помнил: мама, маленький Эрик, он сам (Эрик украл ее из альбома, когда гостил в доме Чарльза). Но снимок молодой женщины с девочкой на руках он видел впервые, и не без удовлетворения подумал, что они с этой женщиной похожи. Такие же темные волосы, такая же форма губ и нос с горбинкой. Если бы Чарльз был Магдой и увидел свою собственную фотографию, это сходство его напугало бы. - Перед аварией мы… поругались. И поругались сильно. Поэтому Магда и уехала. Поэтому же взяла с собой Нину. - Ругаться - это нормально. Тысячи пар ругаются, но это не всегда заканчивается авариями. - Не в нашем случае.  - Вы никогда не ссорились? - Ссорились. Но не так. - Ты ей изменил? - Что? Нет… - Эрик нахмурился, будто мысль о том, что он может изменить, стояла в одном ряду с идеей о плоской земле.  - А что тогда? Рассказал обо мне? Чарльз понимал, что давит, но он чувствовал, что Эрику надо выговориться. Этот груз висел на нем вечность, но в этом был весь Эрик - он никогда не говорил о том, что его трогает, даже если молчание его убивало. - В тот день - да. Но поругались мы не из-за этого.  - Ты думал прожить с ней всю жизнь? Наверное да, раз уж завел ребенка.  - Я любил Нину. И Магду тоже, по-своему. Но иногда я думал, что будет, если ты снова появишься. Поэтому, когда все случилось, я и приехал сюда. - Ты думал, что я появлюсь здесь? - Надеялся. Думал, что если я прав, ты приедешь. А если нет… ну, тогда я умру в Мидвиче.  - Я здесь. Получается, ты был прав? - Не уверен. Ты приехал сюда не по своей воле.  Чарльз сел за стол и взял бокал в руку. Дома у Эрика было так натоплено, что можно было ходить голым, но он все равно надел трусы и набросил рубашку, прежде чем спуститься на кухню. Если напрячь фантазию, то глядя на вино и интерьер, можно было представить, что они на медовом месяце где-нибудь в Женеве. Он откинулся на спинку и поставил одну пятку на сидение. - Расскажи мне про день, когда нашли четвертое тело.  - Я плохо его помню. Было жарко. И очень длинный световой день. - А остальное? Что говорили люди?  - Я… правда не помню, Чарльз. Помню только, что через несколько часов после убийства они отправились к Эштону. Его не было дома. Он пытался сбежать, взяв чью-то машину. Его догнали на трассе и застрелили при попытке побега. Джим говорил, он начал стрелять первым.  - У него было оружие? - Да. Наградной пистолет или что-то такое. Джим говорил, но я не помню. - Джим много тебе рассказывал?  - Не очень. Мне кажется, тогда ему просто надо было выговориться, а я попался ему на глаза. - То есть он рассказал тебе это еще тогда, пятнадцать лет назад? - Ну да.  - А почему тебе?  - Наверное, потому что он был пьян, а я оказался рядом. Я в тот вечер допоздна был у него дома. Ты же помнишь, что он давал мне работу? - Точно. У него в доме. Ты делал всякий мелкий ремонт, а он давал тебе деньги. - Ну да, - Эрик улыбнулся. - Мне нужны были деньги.