Мистер Мидвич

2010 - Сегодня не праздник, - капризно тянула Эмма в трубку. - И не выходной. И вообще, ты не в отпуске! И это всего на один час.  - Прости, но не могу, - врал Чарльз тем же самым бодрым голосом, которым обычно сообщал людям самую чистейшую ложь. - Здесь отвратительное интернет-соединение. В конце концов, можно перенести это на следующую неделю, когда я буду в Нью-Йорке. Неужели это так сложно?  - Ладно, черт с тобой. Но не смей возвращаться без сенсации.  Сенсация - удивительно глупое слово, подумал Чарльз, рассматривая маленькое пятно крови на вчерашней рубашке. Она все-таки просочилась через бинт, потому что Эрик сжимал его воротник изо всех сил, пока Чарльз вбивался в его восхитительно узкую задницу. За пятнадцать лет он так и не позволил никому то, что Чарльз делал с ним в Мидвиче целых три месяца. У него были мужчины, но никому из них он не подставлялся. Ни разу. Вот это была настоящая сенсация, а преступления пятнадцатилетней давности из забытого всеми городка тянули максимум на вторую полосу.  Отключив требовательный голос Эммы, Чарльз еще некоторое время лежал в постели, прокручивая в голове вчерашний вечер. Проснувшись около семи, он нашел Эрика внизу, на кухне, где тот курил в открытое окно и хмуро разглядывал маленькую лужицу виски на дне коренастого стакана, словно раздумывая, влить ли ее в себя или вылить на замерзшую траву за стеной.  - О чем ты думаешь? - спросил Чарльз, прижимаясь к нему сзади. Из окна веяло холодом, но Эрик был горячий, горячее него, только что вылезшего из-под одеяла. Казалось, ему нипочем любые сквозняки.  - Об убийстве Пламмера, - пробормотал Эрик сквозь зубы. - Мне хочется разбить его лицо об алтарь за то, что он сделал. С Энни и другими. Но я не могу ему даже пригрозить, понимаешь?  - Потому что он пожалуется Джиму? - Потому что об этом узнает весь город. Ты не представляешь, как быстро здесь разлетаются слухи.  - Он делал это и раньше? - А ты не знаешь? Его голос звучал так удивленно, что Чарльз насторожился. - Не знаю о чем?  - Он приставал к Рейвен. Но я застал его раньше, чем он успел… и пообещал, что все расскажу Джиму. Если он не прекратит, - Эрик залпом допил все, что осталось в бокале, и снова затянулся. - Надо было рассказать. Но я струсил. Боялся за Рейвен. И боялся, что мне не поверят.  Чарльз почувствовал, как леденеют ладони, и понимал, что это не от ветра.  - Когда?  - В самом начале. Когда мы с тобой… когда все только начиналось. Знаешь, я даже надеялся, что его повяжут за эти убийства.  - Это не он, - Чарльз вздохнул. - Он летел тем же рейсом, что и я. На какую-то конференцию священников в Джерси. Моя мать протрещала с ним весь полет.  Наверное, всем бы было легче, если бы виноват был Пламмер. Эдакий типичный среднезападный сюжет - святой отец, который не может удержать собственную святость в рамках десяти заповедей.  Вместо ответа Эрик запустил стакан в окно. Он ударился прямо о белый штакетник и, невредимый, упал в хрустящую от мороза траву.  Эрик закрыл лицо руками и, не говоря ни слова, молча опустился на стул. Чарльз сел рядом, и еще какое-то время на швейцарской кухне царила мертвая тишина.  Эпидемия молчания добралась и до них. Чарльз смотрел на красивые длинные пальцы, которые исчезали под русой растрепанной челкой, свалившейся на лицо, и думал. О том, что сказал Эрик, когда он попросил его вспомнить день убийства Дэйва Хармона. Короткий световой день. Всего четыре часа полной темноты, при которой лес совершенно не просматривается. Четыре часа, за которые нужно выследить и убить человека и незамеченным выйти наружу.  Он решил не завтракать, а сразу же направился в участок. За стойкой внутри было пусто, но из-за плохо прикрытой двери кабинета было слышно их. Скрипучий баритон Джима и дребезжащий голос Глории, похожий на плеск воды в полупустой кружке.  Зная, что сквозняк его уже выдал, Чарльз без стука заглянул внутрь. - Чарльз, мальчик, - проскрипел Джим. - Ты в архив? - Да, - Чарльз выставил перед собой щитом прихваченную из машины сумку для ноутбука. - Но я… ненадолго. Мне нужно кое-что проверить. - Разумеется, заходи. Чарльз повел носом и понял, что Джим с самого утра балуется ирландским кофе. Прекрасное хобби для единственного полицейского на своем посту.  В архиве было, как всегда, тихо и темно, и громоздкие папки с воспоминаниями теснились на полках, но Чарльзу было не до них. Его интересовали пронумерованные коробки, которые выстроились у данной стены. Коробки, похожие на обувные, хранящие чужие вещи. Полицейский может пройти полстраны вслед за преступником, но не выдержит и милю в его ботинках.  Нужная ему коробка оказалась в самом низу, стыдливо задвинутая во второй ряд. Интересно, подумал Чарльз, кто из них решил убрать ее с глаз долой - та, у кого от содержимого болела душа, или тот, у кого болела совесть?  У Чарльза не болело ничего. Он шел по следу. Он взял след. И тут же услышал смех за архивной дверью. Следов вокруг было больше, чем полагалось. И этот смех напомнил ему одну вещь - когда-то в Мидвиче было целых три полицейских, и они несли ночные дежурства по очереди.  - Джим, а вы помните ночь смерти Ады Коулсон? Вы ведь дежурили тогда.  Джим помнил, и его развязанный ирландским кофе язык принялся болтать, полагая, что от него требуются свидетельские показания. Чарльз улыбнулся, думая о том, как легко нью-йоркскому детективщику разболтать провинциального копа. Гораздо легче, чем наоборот. - А почему вы дежурили две ночи подряд? Ваш напарник заболел? Можно было назвать Чарльза злопамятным, но если подросток не помнит причину, которая обломала ему первый настоящий секс, то значит, он был вдрызг пьян. А Чарльз тогда едва притронулся к своему украденному из Alice’s бокалу.  - Почему? Это было мое обычное дежурство после выходного, - потерянно пробормотал Джим, и Чарльз снова улыбнулся, глядя, как Глория прячет глаза.  Если мужчина бросает свою жену в Валентинов день, чтобы провести его с другой женщиной, это не значит, что он любит ее больше жизни. Если он закрывает глаза на то, что она по каким-то причинам не справляется с работой и прикрывает ее спину, когда данные о третьем деле не уходят в ФБР, это еще не значит, что он не прикрывает и свою спину тоже. Но изъять из дела улики и отдать их в частную лабораторию, чтобы успокоить раненое материнское сердце, может только человек, которому это сердце небезразлично. Джим любил Глорию, и любил уже давно, и поэтому отвез две улики в большой город, чтобы сличить два пятна крови. Кровь сказала ему правду и обелила имя невиновного, но это был, прежде всего, жест любви. Переступив через собственную совесть и гордость, Джим рискнул узнать, что ошибся, вдребезги разбив жизнь той, кого любил. Но принес эту правду, потому что она была нужна им обоим. Чарльз пятнадцать лет назад не ошибся. Но теперь ему тоже предстояло совершить жест любви. Он снова вернулся за руль. В этот раз предстояло ехать долго.  1996 - Ехать недолго, - уверял отец бодрым голосом. - Всего два с половиной часа на автобусе, а потом пять - на самолете. И мы в Нью-Йорке.  Вся семья, включая Рейвен, лучилась оптимизмом всякий раз, как речь заходила о приготовлениях к поездке, но за каждой радостной улыбкой проскакивали нервы. После того, как за несколько дней до выпускного нашли труп Линдси Мэйсон, Мидвич ожидал лишь двух вещей - визита ФБР и новых смертей. А те, кто мог отсюда убраться, паковали вещички раньше положенного срока.  Чарльз был рад, что им удалось договориться с общежитием на раннее заселение. Как оказалось, он был не один такой мечтатель, которому хотелось как можно скорее поселиться в Нью-Йорке, и колледжи шли навстречу тем, кто собирался приехать в июле - разумеется, за дополнительную плату. Но Чарльз был готов с кем угодно спорить на сто баксов, что его причина для раннего заселения была самой оригинальной.  После третьего убийства даже выпускной перестал быть главным событием года, потому что весь Мидвич только и говорил, что о тех, кто до него не дожил. Инспектор Мортон собрал импровизированную пресс-конференцию в актовом зале старшей школы, куда из прессы пустили только местную городскую газету да Хэнка, который, оказывается, писал статейки для “Мидвичских школьных новостей”, и объявил всем то, что, по его задумке, должно было всех успокоить, а на самом деле наделало лишь еще больше шуму: со дня на день ожидали приезда ФБР.  Чарльз, наблюдавший за этим действом из третьего ряда, испытывал смешанные чувства. Он приезжал в сонный городок, отмеченный лишь с на картах с очень крупным масштабом, а уезжал из места, о котором вот-вот могла заговорить вся страна. И в то же время он считал не просто дни, а часы до того момента, когда сможет отсюда убраться.  Но выпускной все же провели, хотя и нелепо предварили выбор школьных короля и королевы сбивчивой речью директора, которая заканчивалась минутой молчания в честь Денни, Ады и Линдси. После этого девчонка, которой водрузили на голову корону, уже не казалась довольной, и глупо улыбающийся футболист, который держал ее за руку, смотрелся не королем, а придворным шутом, на которого ради смеха нацепили королевские регалии.  Чарльз не стал долго ломать голову над тем, с кем идти на выпускной, потому что на мероприятии, куда не пускали девятиклассников, у него не было ни единого конкурента за право танцевать с Рейвен. Она пришла в восторг от этой идеи, хотя он знал, что еще год назад предложение стать на один вечер парой старшего брата не вызвало бы у сестры ничего, кроме полуребяческого отвращения. Правда, Чарльз подозревал, что если бы Рейвен предоставили выбор, она бы предпочла в пару Эрика. Он сам, будь у него выбор, предпочел бы его.  Сам Эрик даже не зашел в школьный спортзал, хотя это был и его выпускной тоже. Он просто курил на парковке возле своего мотоцикла, когда Чарльз вышел на улицу.  Теперь его уже не могли за это исключить. - Поехали? - улыбнулся Эрик, и Чарльз, подмигнув тайком пробирающемуся в открывшуюся дверь Хэнку с нелепой ярко-розовой бутоньеркой в петлице, забрался на сидение позади водителя. Несмотря ни на что, это был их день, и после всего, что выпало на долю Мидвича за этот год, Чарльз не знал, как много еще у них осталось таких дней.  Их уверяли, что перед ними открылась долгая и полная приключений жизнь. Но именно сейчас, из этой точки на автомобильной парковке возле гремящей ритмами “Спайс Герлз” старшей школы, эта жизнь ощущалась, как огромная пропасть.  Преодолеть разверзшуюся перед ними бездну можно было лишь одним способом - на мотоцикле.  Чарльз сцепил руки на поясе у Эрика, мотоцикл сорвался с места с удивительной для такого древнего существа прытью. Наверное, так могли реветь только два рода древностей на земле - воссозданные авантюристами от генной инженерии киношные динозавры и очень любимые своими хозяевами мотоциклы.  Эрик отвез его за город, на единственный в округе более или менее высокий холм, с которого было видно весь Мидвич и все звезды, скопившиеся над ним в летнюю полночь. А потом уложил Чарльза прямо на примятую ими траву, стянул с него брюки от выпускного костюма и трахнул так, что Чарльз с трудом высидел всю дорогу обратно.  Когда они вернулись домой, в тот самый некогда разваливающийся, а сейчас уже вполне обжитой дом, стоящий затылком к лесу, Эрик любил его еще раз, и в этот раз долго и медленно, целуя так, как больше никто и никого не целовал за всю человеческую историю. Эта мысль была настолько сентиментальной, что Чарльза от нее тошнило, но в вечер выпускного он позволял себе ее думать, и даже взял с себя обещание никогда не использовать ее в книгах, которые, возможно, напишет в будущем.  К рассвету дорога над бездной оказалась выложена маленькими цветными квадратиками раздробленной кафельной плитки. - Я хочу, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. - Все когда-то заканчивается. - Тогда хочу, чтобы она постоянно повторялась. - Сколько раз ты хочешь выпуститься из школы? Эрик был ехиден, но лишь потому, что так же, как и Чарльз, боялся, что цветные кусочки плитки над бездной обрушатся вниз. Они нарисовали для себя прекрасную будущую жизнь, но чтобы ее прожить, нужно было потрудиться.  Будни вернулись к ним быстрее, чем того требовала юность. Бесконечная череда допросов - кто что видел, что знает о Линдси Мэйсон, кто ведет себя странно, у кого нет алиби на время убийства. А дома все начиналось заново - все ли вещи собраны, все ли документы получены, точно ли Чарльз уверен, что выживет один в Нью-Йорке. - Это ведь большой город. В нем такой уровень преступности, - сказала как-то вечером мама, и вместо ответа Чарльз просто долго и пристально смотрел на нее, пока она сама не сообразила, какую глупость сморозила. Пара сотен убийств на десяток миллионов человек - это все еще меньше, чем три убийства на пять сотен. - Прости, сынок, но я очень за тебя волнуюсь. Я ведь никогда тебе не говорила… - О чем? - О городе, в котором мы жили, когда ты родился. О том, что там произошло.  - О чем ты?  - Когда тебе было три года, при тебе умерла твоя нянька. Пока мы были в гостях, в наш дом забрался грабитель, и…  Чарльзу не требовалось слушать эту историю до конца, чтобы знать, чем она закончилась. Он не помнил ничего из того, что сейчас, едва не плача, рассказывала ему мама, но он хорошо понимал, чем заканчивались такие истории. И почему она каждый день начинала утро с вопроса о том, как он себя чувствует.  Потому что дети, пережившие подобное, в любой момент могут почувствовать себя очень плохо.  - Отец сменил работу, чтобы уехать оттуда, но никто не давал ему долгосрочного контракта. Поэтому нам пришлось переезжать из города в город… но, Чарльз, ты ведь и правда ничего не помнишь?  - Знаешь, мам, если бы ты мне не рассказала, я бы и представить не мог, что со мной произошло что-то подобное, - пробормотал он и облизал губы. - Но не волнуйся. В Нью-Йорке со мной точно ничего не случится. Во всем Мидвиче едва ли бы нашелся человек, который бы ничего не боялся, и Чарльз не тешил себя надеждой, что в этом плане он уникален. Потому что когда однажды он выглянул в сумерки через кухонное окно и увидел Эштона, стоящего на противоположной стороне улицы, его пробрала жуть. Эштон смотрел своими страшными глазами прямо на их дом, и, хотя Чарльз прекрасно знал, что его самого наверняка не видно за занавеской, он не мог отделаться от пакостного ощущения, что Эштон смотрел прямо на него. Чарльз успел лишь понадеяться, что за четыре дня, оставшихся до отъезда, с ним не случится ничего дурного. Со всеми ними. Но если страх не делал различия между Чарльзом и другими мидвичцами, то удача явно была на его стороне. Потому что на следующий день Эштона задержали. Фрэнк из магазина на углу, страдающий многолетней бессонницей, неожиданно вспомнил, что видел, как Эштон шел со стороны леса в ту самую ночь, когда убили Линдси Мэйсон. За ним подтянулись и другие свидетели, которые вспомнили аналогичные эпизоды в феврале и ноябре. Можно было лишь удивляться, как причудлива человеческая память. Когда их семья села ужинать, последний раз проинспектировав все чемоданы перед великим выездом в Нью-Йорк, отец почти торжественно объявил, что Эштону, кажется, готовы предъявить обвинения в трех убийствах.  Рейвен толкнула Чарльза локтем. - Неужели ты радуешься? - прошипела она, думая, что родители не услышат. Чарльз действительно улыбнулся, но вряд ли он мог объяснить сестре, почему. Это было бы слишком эгоистично. - Но это же хорошо, правильно? Они нашли убийцу. - Как по мне, так это трагедия. Даже если Эштон и слетел с катушек, то это все из-за войны в Заливе.  - Не все, вернувшись с войны, убивают людей, - ответил он. - Но если он и правда болен, то его отправят на лечение. Так будет лучше для всех, правда? Чарльз и сам не был уверен в том, что говорил. Вернее, он ни минуты не сомневался, что Эштон действительно пал жертвой собственной травмы, и что профессионалы смогут разобраться, где именно ему предстоит провести остаток своих дней, но он был достаточно рассудителен, чтобы понимать - вряд ли всем от этого станет лучше.  Ведь будущее - это огромная пропасть. После ужина он вышел из дома и направился прямиком к Эрику. Они не планировали расставаться надолго, но это не значило, что им не стоило как следует попрощаться. Подходя к ступеням по вытоптанной в песке дорожке, Чарльз прокручивал в голове те слова, которые он ему скажет. Он не планировал никаких откровений, но хотел быть откровенным.  В конце концов, на откровения у них еще была целая жизнь. Двадцать минут Чарльз топтался на эриковом крыльце, думая, что тот опять включил какую-нибудь сатанинскую балладу и не слышит стука в дверь, а потом, решив, что тот мог уснуть, начал стучать громче. Под конец он даже кидал камушки в окно необжитого второго этажа, предположив, что Эрик по кой-то черт потащился туда. Потом искал его у Корнуэллов, но Марион сказала, что не видела Эрика со вчерашнего дня. Чарльз заглянул к отцу Пламмеру и ко всем знакомым, у которых, как он знал, Эрик когда-либо делал мелкий ремонт, но все они лишь разводили руками. Никто из них не знал, куда в Мидвиче мог пропасть восемнадцатилетний парнишка.  Чарльз тогда подумал, как все-таки этот город феноменально глуп. Настолько, что заслужил свой единственный за всю историю сюжет. 2010 В голове проигрывалось множество сюжетов, но почему-то Чарльз понимал, что исход будет один. Он не пожалел денег, чтобы лаборатория взялась за его анализ первым, хотя в глубине души догадывался, что обещание популярного писателя-криминалиста обязательно упомянуть их в разделе благодарностей в своей новой книге мотивировало бы куда лучше.   Но он был ограничен в ресурсах своего имени, и даже воспользовался наличкой, чтобы система его не зафиксировала. И дополнительной наличкой, чтобы записать этот анализ на имя мидвичского полицейского Джима Корнуэлла.  Когда много путешествуешь по своей стране, иногда приходится ввязываться в вынужденную дружбу с городами, в которые ты больше никогда не вернешься. В этот город, которому Мидвич приходился даже не спутником, а ничтожной метеоритной крошкой, застрявшей на орбите, Чарльз планировал вернуться - в последний раз, чтобы через день или два улететь отсюда навсегда. Но сейчас у него было восемь часов ожидания, и эти часы нужно было заполнить. Кофе в местной кофейне и почти подростковые покупки - первая попавшаяся тетрадь, черная капиллярная ручка и канцелярский нож по кредитной карте, дешевая желтая футболка из секонд-хэнда, которую пришлось выбирать долго, за наличку.  Обычно в чужом городе было сложно прожить без ноутбука, но с утра Чарльз занял сумку куда более ценной ношей. Лучшей историей, которую он когда либо сочинил. Когда он вернулся за образцами, мозоль на среднем пальце болела, но не больше, чем надрезанная подушечка безымянного. Зато в наполовину исписанной красивым мелким почерком тетради созрело начало романа.  Сотрудник лаборатории отдал ему три вещи - футболку, рубашку и конверт с результатом. За восемь часов нельзя провести идеальный анализ, который бы принял суд, но Чарльзу было достаточно и этих девяносто пяти процентов. Девяносто пять - с этих цифр ведь все начиналось. Но сейчас у него дрожали пальцы не из-за магии чисел, а из-за пугающе бесстрастной научной очевидности, которую они обозначали. Совпадение по ДНК - то пятнышко, которое осталось на футболке Дэйва Хармона и та кровь, которую Чарльз сегодня утром обнаружил на собственном воротнике.  - Добрый вечер, Джим. Простите, что так поздно, но… не могли бы вы пустить меня в архив? Это важно. Джим стоял на пороге собственного дома и дышал так, что, носи Чарльз очки, они бы немедленно запотели. От утреннего кофе в его дыхании не осталось и следа, зато по запаху можно было определить, что он точно был приготовлен по-ирландски. - Чарльз, мальчик мой… - когда Джим выпивал, он становился сентиментальным. - А ведь ты знаешь, мы тогда подозревали тебя. - Меня? - Чарльз улыбнулся. - Понятия не имел. В деле об этом ни слова. - Мы не успели это записать. Ты знаешь, этот парень, Эштон… мы ведь его тогда взяли. Ну, перед последним убийством.  - Я помню. Я тогда еще был в городе. Джим зазвенел ключами, открывая участок, и потянул на себя тяжелую утепленную дверь. - Но ты помнишь, что он не говорил. У нас не получалось его допросить. А потом у него внезапно прорезался голос. И знаешь, что он сказал? - Что?  - Что видел, как ты убивал того мальчика, Денни Стивенса. Что был той ночью в лесу, и все видел.  - Господи, какая жуть. Чарльз скрылся за дверью архива и прикрыл ее так, чтобы Джим его не видел. Он быстро нашел нужную коробку и положил улику туда, где ей было положено находиться.  - Джим, а почему вы тогда меня не допросили? - Ты уже уехал, когда он заговорил. Мне нужно было связаться с нью-йоркской полицией и рассказать ФБР, но я… я не смог в тот день. Выпил. Да чего уж там… напился. И даже тот вечер не помню. А когда проспался, в лесу уже был новый труп. И тогда я решил, что это Эштон - убил сразу же, как мы его отпустили.  Дверь снова хлопнула, и ключ лязгнул в замке. - Знаете, Джим, мне кажется, я не смогу написать о том, как все было. Потому что это не детектив, а трагедия. - Ну… ты ведь писатель, Чарльз. Тебе лучше знать. Ты что-нибудь придумаешь, правда? - Обязательно. Мне даже кажется, вы уже подбросили мне прекрасную идею.  Чарльз тщательно собрал чемодан, заправил кровать и положил на покрывало деньги - если не придется вернуться утром, Моррисы все же должны получить свою оплату. Ему было холодно, и он даже провел рукой по нижней раме подоконника, ища вечно сопровождающий его в Мидвиче сквозняк, но дело было не в нем. Этот холод поселился внутри Чарльза, и от него было не избавиться, даже если законопатить все щели.  Но он вовсе не хотел от него избавляться. На стойке в такой час было пусто, и никто не задал вопросов, когда Чарльз прошел мимо с чемоданом. Он уложил его в багажник, кинул сумку с ноутбуком на заднее сидение и завел мотор. На единственном регулируемом перекрестке, где светофор растерянно мигал несменяемым желтым ночным огнем, он повернул направо.  В окнах за белым штакетником горел свет. Единственное кухонное окно.  Чарльз постучал в дом.  Такие моменты, как этот, избалованная Голливудом память любит обводить рамкой киношных кадров, и Чарльзу мигом почудилось, что он смотрит на себя же пятнадцать лет назад - лохматого нескладного мальчишку в серой футболке и штанах хаки с кучей карманов, который вытанцовывает на крыльце и ищет взглядом мелкие камушки, какие можно бы было запустить в окно. Но он был взрослым мужчиной в чересчур легком для местного февраля пижонском пальто, грязный нагретый солнцем песок у дома сменился густой подмороженной травой, а дверь ему открыли почти сразу.  - Чарльз? - Я все знаю, - сказал он, когда наконец смог сомкнуть замерзшие пальцы на обжигающем боку огромной чашки черного чая. - Это твоя кровь была на трупе Дэйва Хармона.  Эрик побледнел, и и между его бровей залегла тяжелая складка. Он открыл рот, как будто бы хотел что-то сказать, но так и замер. - Ты убил его, Эрик? - Да. - Почему? - Джим хотел задержать тебя. Я должен был сделать так, чтобы они о тебе забыли. - Ты правда решил, что это я? - Я не знаю, Чарльз, - Эрик опустил голову и закрыл лицо рукой. - Но я не мог оставить им шанса сломать тебе жизнь.  Чарльз поднялся с места и подошел к той стене, что служила на кухне галереей, и улыбнулся женщине, так похожей на него. - Ты рассказал ей об этом, да? Что убил человека. Ради меня. Поэтому она уехала. Поэтому попала в аварию. Эрик только кивнул.  - И чего тебе хочется? Чтобы я был не виноват? Или чтобы все оказалось не напрасно? - Я хочу знать, как все было на самом деле.  Это оказалось проще, чем Чарльз думал. Но все великие сюжеты должны быть просты. Иногда родители могут оказаться правы в своих самых странных заблуждениях насчет детей, и под взрослением многие понимают лишь отчаянные попытки сделать так, чтобы родители никогда не узнали, как они были правы. Но Чарльз действительно не думал, что все дело было в убийстве няньки, которому, как говорили, он стал свидетелем, и которого он не помнил. Он знал, что дело в Мидвиче. В нем и еще в полудюжине городков, в которых он когда-либо жил, в их бесконечной серости и в неспособности жизни породить мало-мальски увлекательный сюжет. Чарльзу всегда было почти физически больно оттого, что алмаз человеческой фантазии, ограненный историями о богах и героях, с годами становится обыкновенной стекляшкой. До встречи с Эриком он чувствовал лишь пугающую неизбежность и был уверен, что однажды и сам проснется человеком, неспособным сложить происходящие с ним события в единый сюжет. Но Эрик изменил в его жизни все. Чарльз не знал, почему это должны были быть именно убийства. Может, потому что в Мидвиче не было места подвигу. А может, он действительно так сильно ненавидел этот город, что хотел причинить ему боль. И больше всего - тем, кто причинял боль им. Тому, кто оскорбил его сестру. Той, кто смотрел на него с ненавистью. Той, кто презирал их с Эриком любовь. Людям, которые не должны были покинуть Мидвич, потому что были той самой серой заразой, от распространения которой требовалось оградить весь остальной мир. Две буквы “М”, которые он вырезал на их коже, были его знаком. Мистер Мидвич. Это не Чарльз убивал всех этих людей. Это Мидвич убивал их, убивал с самого рождения, а он просто наносил финальный удар. Бил камнем по затылку, перерезал горло, оставлял свой след. А потом возвращался назад через черный ход с недостающим квадратиком стеклянной двери и засыпал под ровное, мерное дыхание того, кого никакой Мидвич был уничтожить не в силах. Как хорошо, что здесь никогда не выпадал настоящий снег. Как хорошо, что Эрик, несмотря ни на что, так крепко спал. Что контузия отняла у Эштона речь. Что материнская любовь помешала Глории делать свою работу. Что Джим пил, а лес был таким темным по ночам. И ведь действительно, виноват во всем был именно Мидвич. С тех пор, как Чарльз оттуда уехал, у него никогда не было желания убить по-настоящему. Зато теперь он всегда знал, что движет убийцей - отчаянное, искреннее желание сделать свой мир чуть более пригодным для существования. Из-за этого его персонажи всегда были живыми, из-за этого их так любили читатели. В конце концов, это было единственное, что двигало всеми и всегда - сделать мир, в который их выкинуло по прихоти небес, таким, чтобы в нем можно было жить. Но Эрика вело другое. То, о чем Чарльз никогда не задумывался, пока не занес канцелярский нож над своей рукой в туалете кофейни соседнего городка, чтобы выдавить несколько капель своей крови на только что купленную в секонд-хенде футболку, которую потом положит в ящик с уликами, навсегда стирая преступление Эрика из памяти Мидвича. Это была любовь.  Любовь и вера. Эрик не знал наверняка, не знал до этого самого момента. Если бы это оказался Пламмер, то Эрик бы утратил веру. Но теперь он знал правду, и его вера была крепка, как никогда. - Ты все сделал правильно, Эрик. Ты спас меня. Я обязан тебе жизнью. - Я сделал это не потому, что хотел тебя обязать. - Я знаю. Но кое в чем ты ошибся. - Да? - Ты должен был приехать ко мне. В Нью-Йорк. И все рассказать. - А что, если бы это был не ты? Ты бы принял убийцу? Спустя пятнадцать лет было очень легко говорить за юного мальчишку, которым ты никогда не был, но Чарльз знал, что принял бы Эрика любым. - Ты уедешь отсюда? Со мной?