Scarlet Spider Thread

             

Первый шаг всегда важен. Ведь без него не будет второго шага. А второй шаг делается потому, что сделан первый; второй шаг делается ради третьего.

Фэн Цзицай, «Полёт души».

                    Жарко. Так невыносимо жарко. Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие.        Молодого парня, у которого через полгода значился выпускной, била лихорадочная дрожь, словно тело Паркера стало полем битвы, где холод и жар вели неумолимую войну. Сознание вспыхивало короткими, мучительными зарницами, но разум, затуманенный лихорадкой, едва ли мог отличить явь от призрачных видений. Он был словно корабль, потерявший якорь в бушующем море, брошенный на волю стихии, не способный понять, где реальность, а где лишь зыбкие тени воспалённого воображения.        Воздух стал каким-то странным: вязким, даже тягучим. Вздохнуть каждый раз становилось все тяжелее. Казалось, что легкие горят. Больно. Жарко. Невозможно дышать. Еще мгновение, и возникало такое ощущение, что тело его воспламенится не хуже бумаги, объятое пламенем. Голова разрывалась на части. Желудок скрутило. Хотелось крикнуть, но голос будто бы пропал, лишая Питера не только возможности орать от боли, но даже хрипеть не получалось.        Раздался странный булькающий звук. На языке ярко ощущался привкус железа. Питер судорожно пытался сглотнуть или хотя бы закашляться. Но сил не было ни на что.        Жизнь покинула Питера Паркера — пожалуй, он сам не успел этом толком осознать.        Капельки крови закапали на белоснежную простыню, просачиваясь из каждой поры его тела.        Мгновение.        Капли крови взметнулись вверх и на короткое мгновение застыли в воздухе, словно замерев во времени. Каждая из них словно светилась изнутри, как стая маленьких алых светлячков.        Тело парня неестественно выгнулось до хруста. Жуткое зрелище. Сейчас он больше напоминал опустевшую тряпичную куклу, которой управлял сумасшедший марионеточник. Мертвое тело продолжило двигаться. Голова откинулась, а короткие волосы просто повторили ее движение. Рот его был распахнут, словно бы в безмолвном душераздирающем крике. Но ни один звук так и не сорвался с его губ.        Тишина.        Кровь, которая без движения застыла в воздухе, резким потоком хлынула внутрь, наполняя тело Паркера.        Неподвижные зрачки карих глаз закатились, являя белоснежные белки.        Мгновение.              

И...

      

...все прекратилось.

              Тело выпрямилось. В тишине раздался щелчок, словно бы позвоночник снова встал на место. Переломанные кости стали постепенно срастаться. Веки опустились. Грудная клетка приподнялась, обозначая первый вдох мертвого тела. Через несколько секунд дыхание стало спокойным и размеренным.        В комнате все так же было тихо. Создавалось такое ощущение, что Питер просто крепко и спокойно спал, словно и не было того ужаса, что охватил это тело не так давно.              

— спустя полгода —

                    Питер помнил, как это было.              

«Приходит в себя Риддер медленно, тягуче и совершенно без желания разлеплять глаза. Голова кажется невероятно тяжелой, практически неподъемной.

            

Темно. Очень темно… Веки будто бы напичканы свинцом. Тело не слушается.

            

Глубокий вдох. Выдох.

            

Кажется, в груди что-то обрывается. Нет, все нормально. Только кажется. Еще одна неудачная попытка открыть глаза. Ничего не выходит.

            

Вдох. Выдох.

            

Дышать трудно. Воздух какой-то густой и вязкий. Тяжело. В груди опять что-то больно колет. Кажется, вдох слишком глубокий. Медленно, но получается чуть приоткрыть глаза.

            

Вдох. Выдох.

            

Глаза болят. В легких что-то болезненно колет. Кулаки сжимаются, тут же разжимаясь. Слабость. Тело слушается неохотно.

            

Вдох. Выдох.

            

Снова безрассудная попытка открыть глаза. Резкая боль. Но веки все равно упрямо поднимаются вверх. Тяжело. Больно.

            

Вдох. Выдох.

            

Глаза уже должны привыкнуть к свету. Тело уже может переносить боль. Дышать гораздо легче. Над головой незнакомый потолок. Где он?

            

Вдох. Выдох.

            

Силы постепенно начинают возвращаться. Тело слушается лучше. Уже не больно. Не страшно. Жить можно.

            

Осторожный поворот головы в сторону. Перед глазами расплывчатые пятна. Предметы вокруг постепенно набирают четкость. Вокруг самая обычная и функциональная мебель, совершенно незнакомая — это точно не больничная палата.

            

Попытка сесть — в голове вспышкой понимание, что с его телом что-то не так. Оно какое-то не вялое и не неповоротливое, а ещё словно бы ощущается более сильным, здоровым. С трудом приняв сидячее положение, сначала растеряно, а потом с ужасом Риддер смотрит на собственные руки. Точнее, не на свои, а определенно чьи-то чужие руки, которыми почему-то может шевелить, хоть и видит их впервые в жизни: кисти были узкие с длинными пальцами музыканта, а ещё… гораздо более молодые, чем те, к которым привык.

            

Тело пробивает дрожь — рождённая паникой и страхом.

            

Как он здесь оказался?»

              Да, голова тогда гудела. В глотке пересохло. Во рту было так погано, что не описать цензурными словами. В ушах стоял беспрерывный и раздражающий шум. В общем и целом, такое состояние обычно именуют достаточно емким на ощущения словом: «похмелье». И, судя по качеству и количеству испытываемого, парень не просто напился накануне, но и заткнул за пояс всех алкоголиков. И как только жив остался после такого-то подвига? Непонятно.        Конечно же, он не сразу понял, где оказался и что вообще происходит, потребовалось где-то пару дней: очень помогли кричащие заголовки со Старком в газете, где он объявил, что является «Железным Человеком». Хотя нет, догадки появились сразу после пробуждения, но Паркер счёл то, что он Паркер, простым совпадением. А когда всё понял, не поверил, даже на время заперся в комнате, отказываясь выходить. Да и с чего бы ему верить? В конце концов, не был наивным школьником, да и сам по молодости, пусть и грезил о том, чтобы попасть в ту же любимую книгу, фильм, сериал или комикс, все равно понимал, что это невозможно — с годами подобная убеждённость не изменилась. Так что когда понимание только-только стало робко и неохотно подступать, первой мыслью стало то, что ему это все снится, что просто переутомился и все в таком духе — хотя бы правдоподобно. Понадобились определённые усилия — щипок, счёт собственных пальцев на руках дважды, иголка со швейного коробка, что был на столе.              

«Тем временем уличная духота, которую Риддер не мог ощутить при всем своём желании, наконец, получила предсказуемое продолжение. Первые капли, что мягко касались подоконника, быстро сменились самым настоящим ливнем. Казалось, что дождь желал завладеть всем миром. Природа проявляла крайнюю степень эгоизма. Яростно, с диким остервенением барабанили капли.

      

Трудно дышать. Слишком тяжёлый воздух. Слишком влажный. 

      

Глупо. Риддер не мог этого ощутить в палате. Здесь воздух всегда одинаковый, как и температура. Но…

      

…что-то не так.

      

В глазах на миг потемнело, книга выскользнула из рук. Сильнейшая боль растеклась по его груди, пронзая сердце.

      

За спиной тревожно засигналили самые разные датчики. Риддер знал о предназначении каждого, но сейчас в голове пустота, а датчики казались бесконечно далёкими.

      

Какие бы усилия Риддер ни прилагал, чтобы вздохнуть, в него попадало смехотворно мизерное количество воздуха. Причем, ему казалось, что тот поступает не через нос или рот, а через крохотное отверстие в груди — невесть откуда там взявшееся. Бедра настолько онемели, что он даже не мог им пошевелить. Набухшие вены на висках пульсировали. Стоило закрыть глаза, как Риддер начинал впадать в панику, словно его с чудовищной скоростью затягивало в мерзкий водоворот. Неприятные мурашки, как тараканы, разбегались по телу, распространяя жару и холод в совершенно разных плоскостях.

      

Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить.

      

Риддер мелко подрагивал. Место за грудиной буквально горело, разъедающим плоть, огнём. Он будто стоял в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца.

      

Удушающая слабость плотно окутывала плоть. Зловоние бессилия для него всегда было чем-то недопустимым. Оно затягивало, уничтожало… прямо как сейчас, когда сознание было не в силах оставаться ясным.

      

Риддер понимал, что умирает.

      

Вокруг уже суетились врачи и медсестры — кто-то, наверняка, позвонил его родителям, но те вряд ли успеют приехать вовремя.

      

За окном все ещё лил дождь. В голове проскочила неуместная и совершенно дурацкая мысль о том, что волшебники и колдуны всегда умирали в дождь — такое уж было поверие. И правда, даже в мыслях звучит по-дурацки.

      

Врач что-то говорил. Он всегда много говорил — именно он в своё время оповестил, что болезнь получит название «Риддер». А прямо сейчас пытался удержаться безнадёжного пациента в сознании. Глупый врач. Очень глупый.

      

Риддер и сам бы хотел оставаться в сознании. Но вряд ли подобное было в его силах. Он ведь не какой-нибудь там неубиваемый супергерой, верно?

      

Риддер понимал, что умирает. Он, действительно, не хотел умирать.

      

— Ещё… ещё слишком… рано… я так… так много… не… не успел… — звучит тихо, хрипло, надтреснуто, пока на языке вкус металла.

                  

Кровь?..»

                          Только потом пришли воспоминания о писке приборов, нехватке воздуха и грохоте грома за окном — но все слишком не четко, размыто. Именно после этого все пусть и с трудом, но сложилось, хотя верилось все равно слабо, ведь попаданчество, новая жизнь — слишком фантастично, чтобы поверить так просто, хотя в детстве вроде и  фантазировал о чем-то подобном. И казалось бы… раз фантазии были, почему поверить так сложно? Просто он всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Но была одна вещь, вера в которую у него сохранилась, несмотря на всю ту острозаточенную «приземленность», что тот в себе любовно взрастил. Во что же он верил? Нет, не в попаданчество. В то, что человек рождался либо под счастливой звездой, либо нет, и это преследовало его до конца дней.        Собственная смерть тоже воспринималась с трудом. И ведь он сам как-то думал о самоубийстве. Но… нет, не о своём. Как ни странно, но даже такую свою жизнь любил достаточно, так что желание её вдруг закончить у него не появлялось. Скорее, больше думал о других людях и о том, как они, в конце концов, приходят к решению положить конец собственной жизни. Сожалеют ли они об этом? Когда уже падают с какой-нибудь крыши, за секунду до удара о землю, во время этого краткого свободного падения их должно настигать сожаление. Может быть, они смотрят на приближающуюся землю и думают: «Вот дерьмо. Это была плохая идея.» — почему-то ему казалось, что все должно было быть именно так.              Умирать — не приятно. Это вполне можно выдать за общеизвестный факт. Однако мало тех, кто прошел через подобное и смог вернуться, чтобы поделиться впечатлениями. Он же оказался в числе таких вот «счастливчиков» слишком неожиданно для самого себя.              

«Так хочешь жить… вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашел столь далеко… Но готов ли ты заплатить цену?»

            

«Тебе всего-лишь нужно отдать одно единственное воспоминание… Все, что тебе нужно… так это отречься от одного осколка памяти… мы его выберем сами… Посмотри, сколь мы щедры… Мы не отнимаем у тебя все воспоминания. Лишь маленькую, незначительную её частицу. Если отдашь нам её, уплатишь цену, тогда… мы даруем тебе твой второй шанс, который столь отчаянно жаждешь…»

          

  

«Ну, же… решайся! Чего стоит одно воспоминание, особенно в сравнении с шансом на новую жизнь, а? Песчинка прошлое в обмен на будущее. То самое будущее, которое у тебя могло бы быть…»

          

              

«Я хочу жить!»

            

«Какой ненасытный ребенок…»

              В голове эхо незнакомых голосов, дополненное шелестом крыльев и шорохом паучьих лап.              Вторая жизнь, да?..        Как уже говорилось ранее, он всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. И даже то, что он оказался в чьей-то выдуманной истории, никак не пошатнуло его веру — только если слегка. Вот только… было одно «но». И это «но» заключалось в том, в чьём теле парень оказался. Как выяснилось, «высшие силы» — если это, конечно, они забросили его сюда — имели своё особое чувство юмора. В чьём теле он оказался? В Питере Паркере — да, единственный плюс оказался в том, что это один из ключевых персонажей со способностями. Казалось бы, что в этом такого? Этот персонаж все-таки являлся в будущем протеже Старка, был достаточно силён, ведь, как никак, супергерой. Что же тогда не устраивало? Довольно многое, на самом деле. В этом времени никак не могло быть Питера Паркера, которого уже покусал радиоактивный паук. И вроде лицо явно, как у Тома Холланда, но судя по крохотным выемкам на запястьях, шутеры ему были ни к чему, его паутина была органической. Слишком рано. Что-то изменилось в знакомом сюжете, что вызвало цепную реакцию. И от этого невольно становилось страшно…        Парень, протяжно и сладко зевнув, посмотрел на часы на экране мобильного — было четыре часа дня. Поздновато, обычно он просыпался с рассветом и только в выходные позволял себе такую вольность. Но в ближайшие дни можно. В конце концов, потребовалось много дней, чтобы выиграть в конкурсе в университете и получить в награду билет на те злополучные гонки и оплаченный гостиничный номер — единственный шанс столкнуться со Старком. Поздновато — да. Но лично Питеру, собственное внезапное пробуждение посреди дня от дурацкого звонка совсем не казалось поздним, скорее уж, преступно ранним — ему вообще не хотелось вставать, так бы и лежал до конца времен без движения. Даже захотелось подняться, как-то доковылять до кровати и со стоном упасть на подушку, для верности накрываясь одеялом с головой. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Честно? Питер с удовольствием сейчас сам бы добровольно отдался на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.              Первые дни внутри новоявленного Питера и вовсе был лишь страх. Но не тот, поверхностный, а более глубокий, животный, когда хотелось бежать без оглядки, сбивая в кровь ноги, и все лишь для того, чтобы найти укрытие, спрятаться, забиться и сжаться, подобно испуганному зверьку. Собственно, именно таким зверьком он себя и ощущал, находясь в комнате Питера, в его теле.              Пожалуй, в этом не было ничего удивительного. Ведь в мире у людей множество разных фобий: насекомые, пауки, змеи, высота, глубина, множественные отверстия, огонь, темнота — этот список можно продолжать до бесконечности и ни разу не повториться при этом. Но существовал страх сильнее и древнее прочих. Какой же? Неизвестность — иначе говоря, агнософобия. Так уж исторически сложилось, что человеческий мозг считает, что неизвестность — это опасность, угроза. Когда мозг определит, где опасность, тогда ему легче контролировать весь процесс и защитить своего «обладателя». Психике лучше, когда все идет по плану, как все запланировано, когда есть последовательность и порядок. Мозгу тогда не нужно думать, что будет дальше, ведь тот уже знает, что у него все под контролем, что следует по уже известному сценарию. От того люди всегда стремятся к лучшему, к стабильности — хотят изменений, но в тоже время боятся перемен, потому что нужно будет от чего-то отказаться, от того, к чему привыкли. И вот тут невольно вспоминались слова Говарда Лавкрафта: «Самая старая и сильна эмоция человечества — это страх, а самый старый и самый сильный вид страха — страх перед неизвестностью.». Что тут скажешь? Старина Лавкрафт был прав. Учитывая, что канон уже изменён, причём, неизвестно, насколько сильно, его окружала густая, вязкая и невероятно концентрированная неизвестность, от чего и было страшно.              Первой мыслью было сбежать в какую-нибудь глушь — именно это ему шептал его собственный инстинкт самосохранения. Впрочем, даже если бы ему удалось добраться до тихого и спокойного городка вдали от каноничных событий, то… какие гарантии, что тот пострадает или он сам? В конце концов, впереди Локи, вторжение Читаури, Мандарин и ещё много всего. Знание будущих событий, даже если те изменены — это хоть какое-то преимущество, а значит, бежать от канона к черту на рога точно не стоило, а вот «постепенно менять его» виделось хотя бы чем-то возможным. И чтобы хоть как-то отвлечься Питер попытался даже разработать хоть какой-нибудь жалкий план — не вышло. Нет, четыре пункта там были, но такое планом не назвать. Что за пункты? 1. Постараться плыть по течению. 2. Заставить тело, вспомнить, как управлять способностями «Человека Паука». Хотя бы потому, что это ощутимо повысит шансы на выживание. 3. Попытаться встретиться со Старком и наладить с ним взаимодействие. Ведь если он хотел влиять на события канона, то нужно занять такую позицию среди всего этого канона, чтобы это можно было сделать. Рядом со Старком это будет возможно. А то, что этот самый Старк являлся его любимым персонажем — уже детали. 4. Попытаться выжить. Что тут скажешь? С таким подобием плана все равно что в русскую рулетку играть, честное слово. Однако именно составление этих дурацких четырёх пунктов помогло отвлечься, страх притупился.              На самом деле, стоит сказать, что это не просто. Не так просто, как прописано во многочисленных фанфиках. Нет никакой инструкции или помощи от Высших Сил. Нет сверхъестественной удачи, неуязвимости. В душу просто впились стальными когтями, буквально выдирая из знакомого и родного мира. А все ради чего? Для развлечения тех самых Высших Сил. Никто не озаботился тем, как долго «подопытный смертный» проживет в новых условиях и выживет ли.               А ведь окажись все фанфиком, было бы легче. Там ведь как… 1. Девушка или парень попадает в любимый для нее или для него мир — чаще всего это якобы случается почему-то с девушками. Это ведь так здорово! Предел мечтаний. Но обычно опускаются детали, что в этом мире еще нужно жить. 2. Она, в редких случаях он, обладает невероятной, просто незабываемой красотой. Нет, тут придраться не к чему. Питер был похож на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, он был именно таким. Тонкие черты лица. Густые, едва прикрывающие уши, волосы цвета молочного шоколада. Широкие точеные скулы. Большие и распахнутые карие глаза в обрамлении густых и длинных ресниц. Маленький, немного вздернутый аккуратный нос. Не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы. Две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Не высокий и не низкий, с длинными ногами, гибкий, жилистый. Действительно точно фарфоровая кукла с обманчивой хрупкостью в сильном после укуса радиоактивного паука теле. Вот только конкретно в этом мире «красота» — не панацея от всех проблем и сама по себе особой погоды не сделает. Но не суть… Что там дальше по списку? 3. Случайная встреча и любовь с первого взгляда. Да, очень смешно. Любовь с первого взгляда — такое точно стоит оставить для сопливого школьного романа. Дальше пункты в фанфиках варьируются и прочее. Лично, Питер был больше озабочен, как жить дальше, ведь пока даже ещё не успел даже встретиться со своей здешней тётей. И единственной мыслью, что загнанно билась в голове, было то, что ему не хотелось глупо умереть, он вообще не стремился умирать.        Следующая неделя была отведена восстановлению Питера, который заболел после того укуса — как раз за это время получилось привыкнуть к новому имени. Мэй заглядывала к племяннику часто, возможно, замечала какие-то странности, но Паркер надеялся, что женщина все спишет на болезнь. Так что, по сути, в остальном парень оказался предоставлен самому себе. А так… свою первую неделю Питер провел крайне «продуктивно». Он то учился ходить, справлять нужду и ещё много бытовых мелочей, то лежал в апатии, пялясь в потолок, размышляя о тленности бытия, то в каком-то отчаянии исписывал листы, вспоминая события канона, о которых знал, практически тут же сжигая их, чтобы никто другой не прочёл, то просто под действием любопытства изучал свою комнату.              Что сказать? Комната, как комната — небольшая, с большим количеством разных технических приблуд, которые Питер, судя по их состоянию, таскал не иначе, как со свалки. Плакаты со Старком — хоть что-то не поменялось и, надо сказать, кумир у них был один на двоих, что не так уж и плохо. Односпальная кровать, шкаф, стол для учёбы — ничего необычного. По правде говоря, когда нынешний Питер стал изучать комнату, в которой жил он прошлый, надеялся узнать побольше. Но… не преуспел. Эта комната не хранила в себе тайных знаний или ещё чего. Единственное, что удалось найти — небольшая шкатулка в тайнике за занавеской. Казалось бы, вот оно! Наконец, узнает хоть что-то, но… это были просто вещи: окровавленный платок, гребень, браслет из бисера и многое другое — нет, для того Питера все это было дорого, важно, ценно, но для нового владельца его тела без так необходимых воспоминаний все это было не больше, чем непонятным хламом. Нет, это определённо были подсказки, вот только без базовых знаний более личного прошлого, не показанного в комиксах и фильмах, разгадать их было невозможно.        Так что, пришлось брать себя в руки и подниматься, хотелось того или нет — сегодня ещё было много дел, пусть по календарю и значился выходной.        Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. И именно туда парень и направился, взъерошивая на ходу свои волосы, и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулся до конца. Благо, даже если бы был сейчас не в Монако, то в общежитии — поступление в институт позволило съехать от тёти в общежитие.        А вообще… да. Когда первый испуг прошёл, Питер понял, что все не так уж и плохо.        А что? Он совершенно здоров. Нет, серьезно. Больше не было никакой неизвестной болезни, которую назвали бы в его честь — честь, надо сказать, весьма сомнительная. Тело Питера буквально дышало здоровьем. А еще и обладало суперспособностями. Пришлось, конечно, изрядно потрудиться, чтобы научиться управляться с ними, но у нынешнего Паркера получилось. Самое сложное — выделение паутины. С шутерами было бы проще, однако запас там ограничен, да и синтезировать материал для подобных приборов не получится банально из-за нехватки денег. Органическая паутина тоже была ограничена, ведь она выделяла за счёт еды, из-за чего метаболизм был значительно ускорен, а самому Питеру приходилось есть за троих. Но если подумать и вспомнить, что из-за болезни ему нельзя было есть то, чего он хотел, а то, что можно было есть, в глотку не лезло, то это не так уж и плохо. Питер мог гулять, бегать… он сбежал по лестнице через ступеньку и даже прокатился на перилах — это было потрясающе! А ещё поступил в Массачусетский Технологический Институт! Его жизнь определенно стала лучше, несмотря на все те трудности, которые на него свалились. Так что… Питер был благодарен за полученный второй шанс, хоть периодами и задавался вопросом, каким именно воспоминанием пришлось за это заплатить.        Зайдя в душевую кабину, Паркер включил воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали его с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Питер поморщился и закрыл глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Он мог сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стал этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.        Когда все более-менее устаканилось, а именно… когда удалось получить диплом, поступить в институт и съехать от тёти Мэй — с ней было сложно: нет, она ему нравилась, но вряд ли симпатию можно было сравнить с чувствами настоящего Питера, к тому же, она была одной из немногих, кто мог понять, что Питер… не совсем Питер… Паркер вернулся к тому жалкому подобию плана, который составил в свои первые дни в новом мире.        Надо сказать, отношение к планам у него было весьма специфическое. Многие придерживались планов, рассчитывали все, выверяли до идеала, чтобы ни один винтик в их тщательно выстроенной конструкции не сбоил. Питер же никогда особо не жаловал все эти мудреные «механизмы» и идеальные «конструкции» — всегда был склонен к импровизации… она все же более непредсказуема, что всегда оставляет место для «эффекта неожиданности», для маневра, да и в прошлой жизни с его здоровьем сложно было строить планы и придерживаться их. С импровизацией было легче, её не разрушить, ведь выход даже из самой патовой ситуации всегда найдётся, пусть зачастую и не очень приятный. А вот о планах такого не скажешь: вытащи одну деталь из отлаженного механизма, выверенной конструкции — все полетит к чертям, и уже ничего будет не изменить, не выправить.        В любом случае, к жизни он адаптировался, способности более-менее освоил. А значит, оставался пункт «Старка». Найти его не проблема — фигура заметная и весомая, журналисты отлично справляются с этой задачей. А вот познакомиться и, тем более, заинтересовать — задачка посложнее. Причём, «заинтересовать» надо не слишком сильно, ибо перебор может вызвать лишь большие проблемы. Да, баланс… нужно помнить о балансе, держать это в голове. И Паркер думал долго, пока не нашёл один единственный выход: «гонки в Монако». Там он мог встретиться со Старком, помочь и после исчезнуть. Это идея выглядела жизнеспособной, по крайней мере, в теории. Нюанс в том, что лицом светить не хотел, а то ещё привлечёт внимание Щ.И.Т.а и Гидры, которая внутри. Поэтому было решено заняться, наконец, супергеройским костюмом. Вот последние пару месяцев как раз и ушло на создание костюма и попытки выиграть поездку в Монако на гонки, ибо другого способа попасть туда у Питера не было. Благо, все получилось. Он здесь.        Немного приободрившись, вылез из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулся, как это делают кошки. Взяв полотенце, он вытерся насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью.        Готов к выходу, к слову, Питер был уже минут через тридцать. Обычная темно-синяя футболка. Черные джинсы. Рюкзак, в котором был самодельный костюм.        И вот сейчас стоял у зеркала.              Честно? В воображении все было капельку лучше. Да, Питер не знал, что надеть, но почему-то был уверен, что одежда обязательно будет какой-то особенной, и он тут же преобразится. Но на деле для такой уверенности причин не было никаких: у него не было особенной одежды, тем более, не было «особенной-одежды-для-похода-на гонки-чтобы-познакомиться-со-Старком», а даже если бы и была, одежда — это просто одежда, сам Питер остался бы прежним собой, просто в «особенной одежде»… да и не было в ней смысла, учитывая, что непосредственно на гонках знакомиться не собирался. Итог? Преображения ожидаемо не произошло.              Отражение в зеркале вздохнуло. Хотя нет. Не отражение. Это был он сам. Просто отражение оказалось с ним предсказуемо единодушно.              Питер не любил зеркала. В детстве ему казалось, что за зеркалами скрыт другой мир. И если предположить, что он существует где-то там за зеркальной поверхностью, то там есть и он. Просто не совсем «он». Был период, когда Питер в палате стал чаще заглядывать в зеркала, чтобы поймать момент, когда «другой он» туда не смотрит — ничего не вышло. В этот раз «другой он» никуда не делся и смотрел на него с безразличием, в котором лично сам Питер видел прямую насмешку, из-за чего даже захотелось хорошенько ударить по зеркалу. Вот только он знал, что после этого насмешливостью в глазах отражения станет лишь отчётливее.              И вроде Питер уже был готов. Однако… выходить почему-то не спешил.                          И ведь понимал, что надо. В конце концов, это был его единственный шанс, если хотел, чтобы его вылазка стала частью реальности, не оставшись лишь в пределах его черепной коробки, если хотел повысить шансы собственного выживания и встретить своего кумира лично, а не увидев на экране — он встретит живого Старка, с ума сойти!               

«Надо успокоиться, черт возьми!».

      

       Глубокий вдох. Шумный выдох.        Питер сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели.        Глубокий вдох. Шумный выдох.        И еще раз…        Даже прикрыл глаза, отрезая себя зрительно от внешнего мира. Подобное иногда помогало. И….        Глубокий вдох. Шумный выдох.        …в этот раз помогло. Немного, но помогло.        Вот только… внутри все равно что-то словно зудело — странное ощущение. Выходить из дома не хотелось совершенно, казалось, что если сделает это, обязательно случится что-то плохое. Даже вдруг почему-то вспомнился фильм — который посмотрел тайком, чтобы мама даже случайно об этом не узнала — «Пункт Назначения», где люди чудом выжили в катастрофе, но спустя пару месяцев стали загадочно умирать в том же порядке, в котором должны были погибнуть в той катастрофе… кажется, в одной из частей были гонки. Его ждёт что-то такое, если выйдет из дома? Нет, это слишком абсурдно даже по меркам Питера.                           — И что только за глупость в голову лезет?.. — со вздохом.                           И…                    Поправив рюкзак со всем нужным, направился к выходу. А что до предчувствий… Питер в них никогда особо не верил, так что не стоило и начинать, верно?