Scarlet Spider Thread

             

Людям открываются потрясающие возможности. Стоит только... поздороваться.

Графиня, «Американская история ужасов».

                    Часто бывает так, что мы какого-то конкретного события, подгоняем время, считаем дни, вычеркивая прошедшие в календаре, но когда это событие оказывается совсем близко, мы начинаем невольно хотеть отдалить его, словно бы за все время трепетного и волнительного ожидания так и не успели к нему подготовиться. Знакомо, не правда ли? Как будто набегаешься, напридумываешь себе всякого, а потом, когда вот оно, уже почти здесь, вдруг понимаешь, что хочешь еще немного времени. Вроде еще вчера казалось, что до этого момента как до луны, можно было не спешить, мечтать, строить планы. А теперь? Теперь время летит, как сумасшедшее, и вот уже финишная прямая, а ты стоишь на старте, слегка растерянный. Вроде все продумал, все предусмотрел, а все равно какой-то внутренний голос шепчет: «А ты точно готов? Может, еще пару деньков, чтобы разочек все перепроверить?». Хочется одновременно и ускорить, и замедлить. Парадокс, не иначе. Эдакая пограничная полярность, невписывающаяся в какую-либо логику, где каким-то неизвестным мирозданию образом удерживается свой непонятный баланс.         И вот сейчас Питер стоял у зеркала.              Честно? В воображении все было капельку лучше. Да, Питер не знал, что надеть, но почему-то был уверен, что одежда обязательно будет какой-то особенной, и он тут же преобразится. Но на деле для такой уверенности причин не было никаких: у него не было особенной одежды, тем более, не было «особенной-одежды-для-похода-на гонки-чтобы-познакомиться-со-Старком», а даже если бы и была, одежда — это просто одежда, сам Питер остался бы прежним собой, просто в «особенной одежде»… да и не было в ней смысла, учитывая, что непосредственно на гонках знакомиться не собирался. Итог? Преображения ожидаемо не произошло.              Отражение в зеркале вздохнуло. Хотя нет. Не отражение. Это был он сам. Просто отражение оказалось с ним предсказуемо единодушно.              Питер не любил зеркала. В детстве ему казалось, что за зеркалами скрыт другой мир. И если предположить, что он существует где-то там за зеркальной поверхностью, то там есть и он. Просто не совсем «он». Был период, когда Питер в палате стал чаще заглядывать в зеркала, чтобы поймать момент, когда «другой он» туда не смотрит — ничего не вышло. В этот раз «другой он» никуда не делся и смотрел на него с безразличием, в котором лично сам Питер видел прямую насмешку, из-за чего даже захотелось хорошенько ударить по зеркалу. Вот только он знал, что после этого насмешливостью в глазах отражения станет лишь отчётливее.              И вроде Питер уже был готов. Однако… выходить почему-то не спешил.                          И ведь понимал, что надо. В конце концов, это был его единственный шанс, если хотел, чтобы его вылазка стала частью реальности, не оставшись лишь в пределах его черепной коробки, если хотел повысить шансы собственного выживания и встретить своего кумира лично, а не увидев на экране — он встретит живого Старка, с ума сойти!               

«Надо успокоиться, черт возьми!».

              Глубокий вдох. Шумный выдох.        Питер сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели.        Глубокий вдох. Шумный выдох.        И еще раз…        Даже прикрыл глаза, отрезая себя зрительно от внешнего мира. Подобное иногда помогало. И….        Глубокий вдох. Шумный выдох.        …в этот раз помогло. Немного, но помогло.        Вот только… внутри все равно что-то словно зудело — странное ощущение. Выходить из дома не хотелось совершенно, казалось, что если сделает это, обязательно случится что-то плохое. Даже вдруг почему-то вспомнился фильм — который посмотрел тайком, чтобы мама даже случайно об этом не узнала — «Пункт Назначения», где люди чудом выжили в катастрофе, но спустя пару месяцев стали загадочно умирать в том же порядке, в котором должны были погибнуть в той катастрофе… кажется, в одной из частей были гонки. Его ждёт что-то такое, если выйдет из дома? Нет, это слишком абсурдно даже по меркам Питера.                           — И что только за глупость в голову лезет?.. — со вздохом.                           И…                    Поправив рюкзак со всем нужным, направился к выходу. А что до предчувствий… Питер в них никогда особо не верил, так что не стоило и начинать, верно?              

***

                    Вопреки всяким до абсурдного дурацким ожиданиям, Питер спокойно добрался до автобуса. Хотя нет, не спокойно. Но с ним ничего не случилось: его не сбил автобус, не припечатало рекламным щитом, никакая отлетевшая железка не срезала ему голову — это если пробежаться по самым ярким моментам из тех пресловутых фильмов. До автобуса он добрался целый, невредимый, но совершенно неспокойный… скорее уж, переполненный нервозностью и предвкушением в соотношении пятьдесят на пятьдесят. Чуть не сел на другой автобус, но вовремя все осознал, а то бы уехал не туда — был бы конфуз. Но, благо, в итоге оказался в нужном, ловко протиснувшись на свободное место, чтобы не ехать стоя.              Нервозность ещё дрожала внутри, подобно натянутой до предела пружине. Но она ощущалась всё же не так ярко, как могла бы — возможно из-за того, что до места, где проходили гонки, ещё далеко, а значит, ещё в любой момент можно было повернуть и поехать обратно домой, что невероятно глупо, если подумать, но всё же. И именно это позволило Питеру отвлечься, скользя взглядом по безымянно-безликим лицам.              Людей в вагоне было достаточно, хоть обошлось без безвоздушного столпотворения: кто-то возвращался с работы, а кто-то, наоборот, отправлялся на неё, словно существовало дежурство, где одни заменяли других, имелись и те, кто ехал где-то погулять или отдохнуть, влюблённые парочки направлялись на свидание, не обошлось без туристов — ничего необычного, сегодняшний день оставался самым обыкновенным во многих из смыслов. Жизнь продолжалась. Она всегда продолжалась, продолжается и будет продолжаться вне зависимости от Питера. Наверное, от осознания этого ещё в прошлой жизни в парне и крепло ощущение собственной невовлеченности в действительность, даже если он в этой самой действительности находился, взаимодействовал с окружающими и все такое прочее: будто Питера затащили в кинотеатр на довольно унылый и растянутый фильм, который и смотреть-то ему особо не хотелось, а из зала не выйти, вмешаться в происходящее тоже не выйдет. И ведь Паркер пытался избавиться от этого ощущения… новое хобби, общения с врачами и медсёстрами, мероприятия с другими пациентами, да даже эта вылазка вместе с нервозностью, что тлела внутри ничего не изменили, Питер продолжал сидеть в этом дурацком зале где-то на галёрке, а затянутый до бесконечности диетический фильм, все шёл и шёл. Ничего не менялось. Не просто наблюдал со стороны, а сам будто бы распадался на атомы… странное, пробирающее до костей ощущение. Возможно, все из-за привычки быть в одиночестве.               Ведь чем более одиноким становится человек, тем сложнее ему ориентироваться в социальных потоках — по крайней мере, так утверждалось в одной из книг. И Питер был с этим согласен: одиночество будто обволакивало его, как плесень или мех, разрастаясь вглубь и вширь. Вот и оставалось лишь сидеть на галёрке.        Автобус остановился на одной из станций. Молодой парень, явный турист, подошёл к тому, кто сидел прямо рядом с Питером в наушниках, и начал выспрашивать, как проехать в какой-то там музей, где лучше выйти. Туристу пришлось спрашивать трижды, ведь его невольный «справочник» не сразу снял наушники, а когда снял, не с первого раза понял ломанную речь со слишком явным акцентом. С одной стороны… почти обидно, что не спросили у него, ведь Питер — который в глазах туриста словно даже и не существовал вовсе — даже был без наушников, возможно, понял бы вопрос с первого раз даже с учётом чужой ломанной речи с акцентом, но с другой стороны… было почти облегчение, что не подошли к нему, что не потревожили ворсинки одиночества на коже, заставляя звенеть напряжением от столкновения с человеком из действительности, которая всегда на расстоянии, всегда без прямого взаимодействия.              Автобус продолжил свой путь вместе с Питером, что время от времени ёрзал на месте, раз через раз поглядывая на меняющееся табло с названиями станций.                    

***

                          Если смотреть на цифры на экране телефона, что отвечали за время, весь путь до нужной остановки занял не так уж и много. Но в путанных внутренних измерениях Питера он больше напоминал протяжённую бесконечность — до последнего метался в желаниях: то ли ускорить автобус, то ли замедлить, чтобы урвать себе ещё немного от этой обманчивой бесконечности.               И…              Стоило Питеру выйти из автобуса и направиться дальше, как его ноги слегка потяжелели. Да, именно «слегка», едва уловимо. Но с каждым шагом слово «слегка» покрывалось все более отчётливой паутиной трещин, которая разрасталась, заставляя слово осыпаться крошевом на неровных сколах. Ноги тяжелели, мышцы на бёдрах напрягались, сковывались с каждым шагом все сильнее, будьте заставляя одуматься, нашептывая, что ещё не поздно повернуть назад, что если сделает это сейчас, то никто не заметит, не узнает… не узнает о попытке прийти на гонки, где никакого Питера Паркера не должно было быть, о позорном побеге… словно ничего и не было. Вернётся на свою комфортную в своей привычности «галёрку» без рисков — так даже лучше, верно?              Под это трусливое нашептывание собственного тела Питер продолжил свой путь, вцепившись одной рукой в движущийся поручень, а другой в ремешок своего рюкзака.              В зданиях вокруг уже зажигали свет, и по этажам расползались причудливые геометрически рисунки, созданные бликами от стекол и тенями. Озарялись неоном вывески кинотеатров и баров, где в этот час собирался веселый и шумный народ. Они если и задумывались на тему того, идти ли им куда или нет, то явно не из страха и каких-то там рисков.              Здесь же на тротуаре рядом была компания ребят — один ловко на гитаре перебирал простейшие аккорды.              

In the day, we sweat it out on the streets

Of a runway American dream 

At night, we ride through mansions of glory

In suicide machinessprung fron cages out on Highway 9

Chrome wheeled, fuel injected and steppin’ out over the line

Oh, baby this town rips the bones from your back 

It’s a death trap, it’s a suicide rap

We gotta get out while we’re young

‘Cause tramps like us, baby we were born to run

Yes, girl, we were

                    Узнать «Born to Run» труда не составило даже в таком исполнении, хоть Питер и не был фанатом такого исполнителя, как «Bruce Springsteen». Он вообще не был фанатом какого-то одного певца или группы — нравилось все по-немногу, а прослушивал ту или иную песню уже в зависимости от настроения.               

Wendy let me in, I wanna be your friend

I want to guard your dreams and visions

Just wrap your legs ‘round these velvet rims

And strap your hands across my engines

Together we could break this trap

We’ll run ‘til we drop, baby we’ll never go back

Oh, will you walk with me out on the wire?

‘Cause baby I’m just a scared and lonely rider

But I gotta know how it feels

I want to know if love is wild, babe

I want to know if love is real

Oh, can you show me?

      

       Их не назвать профессиональными музыкантами или певцами, да они особо и не стремились выдать что-то чисто академическое или запредельные. Простейшие аккорды, строчки нестройным хором, зачастую мимо нот, пара ребят и вовсе забыли некоторые слова, выдавая невнятный набор звуков, что подходил по звучанию, все разбавлялось смехов, выкриками… просто и для души. Да, они играли и пели недалеко главной площади, что рядом с трассой, где проходили гонки, их слышали люди, но играли они для себя, подхваченные атмосферой и настроением, а не чтобы похвастаться, не ради оценки этого выступления или оваций. Просто и для души.               И, как ни странно, Питеру подобное понравилось больше, чем певцы-одиночки, что бравируют своим талантом ради оваций и прочего, а не ради удовольствия от самого процесса. Понравилось настолько, что он даже остановился, становясь сторонним слушателем и зрителем.              И только с последними разнобойными аккордами, смешавшими с громким смехом и хлопками кого-то из той же компании, Питер рывком пришёл в себя, пару раз растерянно моргнув.              Вся эта сцена, как подсмотренный украдкой отрывок из какого-то фильма, на сеанс которого его не приглашали.              Питер знал исполнителя «Bruce Springsteen», хотя конкретно эта песня самой любимой не была, но это уже малозначимые детали. Был рад послушать и «Born to Run»… после услышанного стало как-то даже не столь промозгло, да и ноги больше не казались неподъёмными, словно почти паническая нервозность вынужденно отступила под напором чужих эмоций.              Наверняка, они собирались сыграть что-то ещё. Питер даже слышал от парня, что стоял ближе всех к гитаристу: «А давай эту, а? Ну, нашу…». Однако слушать дальше не стал. Шмыгнув носом, поспешил туда, куда направлялся изначально — этот фильм вполне продолжится и без него в качестве случайного зрителя, учитывая, что там и так было вдосталь таких же.              Нужное место нашлось быстро — его вообще сложно пропустить, учитывая, что это гоночная трасса. Ну, и Питер уже был здесь, причём, буквально вчера.        Питер знал, что впереди турникеты, но перед ними небольшое здание и коридор. Откуда? Как уже говорилось ранее, вчера уже был здесь на экскурсии: хотел быть подготовленным настолько, насколько это возможно, а взламывать их систему безопасности и красть план казалось гораздо менее хорошей идеей, чем простая экскурсия для туристов, которым он, собственно и был — зачем вообще идти по сложному и рисковому пути, когда есть попроще и побезопаснее, но с тем же результатом? Да, вчера Питер тут был, все видел и все запомнил. Вот только ещё вчера все ощущалось далеко не так, как сегодня.              Питер стоял у дверей, что были главных входом к трассе. Заходить не спешил — запоздалая нерешительность, которая не пропитала его вовремя лишь из-за было растерянности за сходство этого места с кофейней. Просто стоял, пока другие люди входили и выходили изредка на него поглядывая, будто странно это не то, что они так бодро ходят туда-сюда, а то, что он стоит здесь с осознанием, что один из его любимых фильмов вот-вот оживёт для него. Просто стоял, словно бы решаясь на такие простые действия, как сжать ручку двери, опустить ее и, потянув дверь на себя, пройти внутрь.               Ладони вспотели.                     …раз.

            

…два.

            

…три.

                    Питер про себя считает до трёх, клятвенно заверяя себя, что на счёте «три» толкнёт дверь. А потом считает ещё раз, и ещё… ещё…               Глупо и смешно.               Пальцы обхватывают ручку двери, когда Питер все-таки досчитал до двенадцати, а на тринадцати сжимают ее.              Вдох. Как перед прыжком в воду на глубину.         Питер гулко сглатывает, кадык под кожей дёргается. И… парень резко проходит внутрь, будто не давая себе передумать, даже глаза зажмуривает, из-за чего меж бровями появляется морщинка.               Выдох. Шумный. Воздух словно с силой за раз вытолкнули из лёгких.              Ладони все ещё неприятно влажные — на ручке двери точно остался след. А сердце стучит о костяную клетку рёбер быстро-быстро, настолько, что Питер это слышит, прямо  как ускоренный набат в голове, что ударами сотрясает все внутренности.                    

…четырнадцать.

            

…пятнадцать.

             …шестнадцать.                     Ничего не происходит.                     …двадцать.             

…двадцать один.

            

…двадцать два.

                    Питер осторожно приоткрыл один раз, потом второй, когда понял, что ему, в общем-то, ничего не угрожает, хотя и не знал, что именно ему тут могло угрожать.              И нет, Питер не всегда такой трус. Просто непривычный к внешнему миру немного, что неудивительно, учитывая, что всю прошлую жизнь почти не покидал свою палату. Ко всему прочему, он перед сегодняшним днём себя изрядно накрутил.        Да, он читал фанфики про попаданцев — многие писали на эту тему. И все у них там сразу смелые, уверенные, умные и меняют канон одним взмахом ресниц. Вот только все это глупости. Просто менять канон, не думая о последствиях глупо — это же почти, как в «Назад Будущее», чертов «Эффект Бабочки» — так что, менять нужно осторожно и только после того, как удастся тщательно все взвесить. Что до остального… И откуда только у всех этих попаданцев стальные яйца, а? Питер лично готов схватить несколько микро-инфарктов за раз лишь от одного осознания, что осталось совсем немного, и он увидит любимого персонажа из не менее любимых фильмов, которые помогали ему не сойти с ума… вот как к такому можно остаться равнодушным?        В любом случае, нельзя было долго топтаться на пороге, ведь Питер и так уже точно привлёк к себе внимание, пока стоял у двери и считал для храбрости, хотя больше походило на то, что он отсчитывал, сколько времени ему понадобиться, чтобы эту самую храбрость найти — ведь это не просто «прийти на гонки и случайно споткнуться, упав на мистера Старка в лучших традициях кинематографа», а «надеть костюм и вмешаться в самый настоящий бой мистера Старка, чтобы попасться ему на глаза, не забывая при этом, что бой не постановочный, а любые травмы реальны, хоть у него и имелась регенерация». А именно что привлекать к себе внимание он хотел меньше всего. Поэтому, сделав ещё один жадный вдох, быстро прошёл дальше к турникетам.        Осталось совсем немного…              

***

                    Старк ещё не появился. Но если верить событиям канона, он должен был объявиться буквально перед началом. И самое фантастичное здесь, пожалуй, то, что никто и не подозревал, что тот здесь окажется… никто, кроме Питера, даже сам Старк ещё этого не знает, ведь он всё решил буквально в последний момент. Паркер боролся с этим чувством собственной исключительности, но тщетно. Это желание распирало изнутри, чесалось под кожей, толкалось локтями.        Оставалось лишь немного подождать.        А если подумать… что такое это «ожидание»? Нет, правда. Сам Питер редко философствовал, но иногда случалось — прекрасно помогало занять голову и отвлечься от чего-то более реального и предметного. О том, как воспринимать «ожидание», раньше не задумывался. Но сейчас, кажется, мог подобрать подходящую ассоциацию. Это… это как ограниченный обрывок времени. Невольно вспоминалась точная наука чисел, а именно начерченный отрезок с буквами «А» и «В» на концах, где сам он — лишь точка, что стремилась от одного конца к другому. И… Вроде хотелось побыстрее, но максимальная скорость пересечения ограничена слишком многими обстоятельствами и факторами так, что увеличить ее не было возможности, хотя и хотелось до ломоты в костях и какого-то трепета где-то внутри, под рёбрами. Да, пожалуй, это и было «ожидание» в его понимании.         И Питер не любил ждать, пусть ему и пришлось выдрессировать в себе некоторую терпимость в этом вопросе, но любви к подобному это не прибавило. Хотелось, чтобы все поскорее началось, и одновременно с этим хотелось отдалить все хотя бы на полчасика — снова эта пограничная полярность.        Солнце тем временем заливает Лазурный Берег, и атмосфера на трибунах просто искрит предвкушением. Ведь, что ни говори, а Гран-при Монако — это не просто гонка, это чуть ли не симфония скорости, где каждая нота — рев моторов, а каждый такт — визг тормозов, где граница между победой и чудовищной аварией тоньше волоска. Сама гонка ещё не началась, а воздух уже гудит, пульсирует, пропитан адреналином и запахом жженой резины.        Старк появляется внезапно. И Питер узнаёт его практически сразу, мысленно вознося благодарность улучшенным органам чувств из-за укуса радиоактивного паука.        Ноги стали ватными. Руки с силой сжали собственные колени. А сам Питер пытался вспомнить, как дышать — воздух застрял в лёгких.        И вроде Старк был далеко. Но мир будто бы сузился до этого единственного силуэта.        Это был не какой-то там образ с плаката, не собрание пикселей на экране компьютера или телевизора — двумерное, нереальное, существующее где-то там. Это все было взаправду: тот самый Старк из плоти и крови, материальный, живой и дышащий. Гоночный комбинезон точно по фигуре, обтягивающий длинные, сильные, крепкие ноги, широкие плечи,  подчёркивая линию спины: никакой перекаченности, чисто живая и реальная сила, скрытая форменной тканью с логотипами спонсоров — где только достал этот комбинезон за такой короткий срок?         Старк что-то отвечал журналистам, что беспрестанно щёлкали своими камерами. Его белозубая полуусмешка-полуулыбка идеально подходила к щетине и к волосам находящимся в легком стильном беспорядке. Да, Тони Старк умудрился затмить сами гонки! По крайней мере, Питеру казалось, что тот излучал больше энергии, чем всё вокруг. Интересно, это и есть харизма? Если да, то она у него просто бешеная.        Паркер сам не осознал, но весь вид Старка вплоть до мельчайшей детали буквально въелся ему прямо в подкорку, так что не вытравить, не выкорчевать.        Гонки начинаются.        Для Питера это более волнительно, чем для других, не только из-за присутствия Старка и знания дальнейших событий, но ещё и потому что он сам впервые на таком мероприятии. Не то, чтобы парень был поклонником гонок — смотрел однажды трансляцию на экране компьютера всего раз. Здесь же все по-другому. Паркера пробирало даже при том, что он не являлся фанатом.        Первые метры — это взрыв эмоций, когда водители борются за каждую позицию. Отсюда, с трибуны, кажется, что мир замирает, когда эти монстры скорости пролетают мимо. Кажется, ты чувствуешь вибрацию асфальта, даже не касаясь его.        Дальше — больше. Каждый поворот, каждый вираж — это как мини-спектакль, не иначе. Вот кто-то чуть срезает угол, вот другой рискует, обходя соперника в самой узкой точке. Сердце замирает, когда машины идут почти вплотную друг к другу, выжимая максимум из себя и техники. Пот на лбу водителей, напряженные лица механиков в пит-лейне — всё это тоже часть шоу, и Питер всё это видит, благодаря своему острейшему зрению.        Самый запоминающийся момент — когда болиды проносятся мимо казино Монте-Карло. Этот участок трассы — визитная карточка гонки. Поворот, требующий невероятной точности и смелости. Отсюда, с трибуны, видно, как водители буквально танцуют с машиной, чувствуя каждый миллиметр трассы. И этот оглушительный грохот, пронзающий воздух — это ни с чем не сравнимое ощущение.        И…        Все меняется за короткие мгновения,  действительно, быстро… слишком быстро. Хотя никто ещё ни о чем не подозревает, ещё ничего не случилось. Хватило бы просчитать «раз-два». Ведь именно на счете «два» срабатывает чутьё, предупреждающее об опасности.         Воздух вокруг для Паркера в один момент сжимается до давящих микрочастиц. Мелкие волоски на руках встают дыбом. Общий гул рвётся на лоскуты под напором безжалостного звука — не слышного ушами, но ощущаемого всем телом. И этот пронзительный звук проникает внутрь, прямо под кожу, как самый настоящий наркотик, заполняя собой без остатка, учащая пульс, разгоняя кровь и прочищая разум, концентрируя его на моменте… сочном, ярком, слишком настоящим, чтобы усомниться в реальности происходящего.        На трассе появляется человек — крупный, крепкий. В его руке сверкает и потрескивает хлыст. Прямо на него едет болид, но тот не делает и попытки увернуться или что-то в этом духе.        Взмах хлыста.         Ровно один взмах. И этого взмаха хватает, чтобы разделить болид на половины точным разрезом.        Питер залезает в рюкзак. Он торопится — времени совсем немного. Достать маску, что полностью скрывает голову, оставляя лишь прорезь для рта, а в районе глаз специальные линзы, для более лёгкого восприятия реальности с учётом улучшенного зрения.        Страшно? Безусловно. Безумно. Но это не тот страх, когда есть желание забиться в угол, не тот страх, от которого хочется сжаться, подобно испуганному зверьку. Он горячил кровь. Из-за него сердце билось так отчаянно с надрывом, так сильно, так быстро, что, казалось, ещё немного и проломит к чёрту рёбра.              

Раз.

              Питер натягивает маску на себя.         Болид Старка несётся прямо на Ванко. И не нужно быть гением, чтобы понять, что с ним случится то же самое, что и с предыдущим.              

Два.

              Вытягивает руки вперёд. С запястий срываются жгуты паутины, цепляясь к ограждению.        Старк выкручивает руль. Болид виляет в сторону, его заносит. Визг шин заполняет трассу.              

Три.

              Паркер буквально срывается с места. В одно мгновение перепрыгивает через ограждение.        Старка трудом успевает выпрыгнуть из болида. Все происходит за секунду до столкновения с ограждением, но Старк успевает.              

Четыре.

              Ванко снова замахивается хлыстом. Вот только Старку даже укрыться негде.        Паркер мягко приземляется прямо между Ванко и Старком. Но даже не оборачивается на последнего — сейчас точно нельзя отвлекаться. Паутина вновь срывается с запястий, цепляясь за половину болида, что была неподалёку. Рывок на себя. И эта половина болида сдвигается, становясь естественной преградой, защитой от удара хлыста, что одним взмахом делит эту половину снова на двое.              

Пять.

              И Старк, и Паркер используют те коротки секунды для удара, чтобы спрятаться за болид Старка.        Мужчина, очевидно, сбит столку как появлением Ванко, так и появлением Питера — это легко читается по его глазам, Паркер даже видит, как тот пытается максимально быстро собрать информацию, проанализировать ее для дальнейших действий. При этом парень старается не думать, что практически соприкасается плечами с тем, кто до недавнего времени был придуманным кем-то персонажем — офигенное чувство!        Старк смотрит на него и явно намеревается что-то сказать. Но Паркер, который сейчас от нервов, как сдаёт пружина, буквально опережает его.              — Здрасьте?