Сказочка о неулыбчивом авиатехнике

У него были морщинки вокруг глаз, выделенные загаром так, что по вискам шли тонкие полоски светлой и темной кожи, – но он никогда не улыбался.  Я тогда только прибыл на службу на авиабазу Урероре и офигевал от такого лютого холода в апреле. Я был сигнальщиком аэродрома, маршаллером. В минус пятнадцать, на ветру (который метеорологическая служба называла “легким бризом”) глаза слезились, и слезы, замерзая, слепляли ресницы. Смены казались бесконечными, световой день безжалостно прибывал. Однажды, развязывая дирижабельный узел, я содрал не только кожу с ладоней, но и ноготь, однако многократно замороженные и размороженные руки даже не почувствовали боли. Единственная отрада мне была в те дни — Ленц Кауфер, старший авиатехник. Это было что-то вроде импринтинга у гусят: мне всегда нравились такие мужики. Я сразу запал на его тяжелые брови, прищуренные глаза, маленький яркий рот и здоровенные плечи. В первый же вечер я подобрался в столовой поближе к нему и сквозь запахи керосина, табака и тушеной капусты почувствовал что-то удивительное. Загадочное слово “ветивер” всплыло в моем сознании. Его кудрявые, почти черные волосы были с помощью геля уложены волнами, как в кино. Присказка: “Вечно пьяный, вечно сонный техник авиационный”, – точно была не про него.  Перед сном я снова с удовольствием представил его. У него была тяжелая мужественная челюсть, но острый подбородок и лицо почти что в форме сердечка. Наверное, именно от этого его губы казались такими чувственными. Я недолго думал о своей руке в его шевелюре, о его губах – на моих; потом быстро подрочил в туалете и уснул, как младенец, несмотря на холод и казарменный храп.  Выйдя покурить до завтрака, я разглядывал разминающихся на морозе пилотов. В вязаных фуфайках вместо своей обыкновенной серо-голубой формы, без шелковых шарфов и кожаных с меховой поддевой плащей они казались почти обыкновенными людьми. Некоторые фигуры привлекли меня, и я с удовольствием их разглядывал, как вдруг увидел человека на перекладине. Он слишком долго подтягивался. Я начал считать отнюдь не с начала, и на пятидесяти трех он поменял хват и продолжил. Должно быть, изморозь слишком блестела на низком северном солнце, поэтому я, ослепленный, не сразу узнал в нем Кауфера. Подошел мой товарищ маршаллер, Берт, щуплый дядька со впалой грудью. Я угостил его сигаретой с “материка”, и мы лениво болтали, пока он не спросил, кивая на пилотов:  – Хочешь так же? Они и не так умеют. Один из них, подтянувшись на перекладине, встал в стойку на руках, вытянув ноги вертикально вверх. Я обомлел. Как назло, мимо проходил Кауфер и бросил вполголоса: – В армии бы научили. Я отвернулся к Берту, сделав вид, что не слышал Кауфера. Война шла к завершению, бои были ожесточенные, и пехоты не хватало. Я не спешил туда. Хрупкое телосложение, миловидное лицо и приятное знакомство в штабе позволили мне сбить в документах два года, и вот я тут, подальше от линии фронта и с надеждой на обучение какой-нибудь специальности. Ну хоть бы и авиамеханика, к примеру. Такой роскошный наставник пропадает. Рассмотрев тем утром Кауфера во многих подробностях, я уже не мог так просто выкинуть из головы его бицепсы, грудные и ягодичные мышцы. Я мечтал. Я бы лежал на его коленях и вылизывал бы его соски и подмышки. Я бы сжимал и покусывал его бугрящиеся мышцы. Иногда он бы наклонялся поцеловать меня, и я бы чувствовал затылком его стояк. Когда я думал об этом, я почти слышал чмокающие звуки и стоны. Я хотел, чтобы он был громким. Однажды я подошел к нему, когда он был наполовину в какой-то полуобгорелой авиетке и спросил, нужна ли ему помощь. – Понимаешь что-нибудь в этом? – с очаровательной хрипотцой спросил он. Я отрицательно мотнул головой и уставился на его толстые пальцы с коротко стриженными, квадратной формы ногтями. Я отчетливо понял, что прямо сейчас хочу почувствовать в своей заднице крепкий член. Твердый-претвердый, как из камня или закалённого стекла. Металлические хуи, в форме цепеллинов, тоже хороши, они тяжелые, и если лежать лицом вниз, давят так, что обкончаешься. Или, если не слишком твердый, то большой. Длинный и толстый мясистый член, багрово-красный, распирающий до слез и обслюнявленной подушки. К такому должны прилагаться огромные волосатые яйца, отвислые, одно чуть ниже другого, раскачивающиеся и ритмично хлопающие по промежности во время ебли. Ну и мужик должен прилагаться. Широкий, мускулистый, в волосах и татуировках. Чтобы каждый палец толщиной с член иного пацана. Такой как схватит, уже не выпустит, пока не выебет как следует, так, чтобы ни капли в яйцах не осталось, а в жопе хлюпало и текло, не закрываясь. – Мечтаешь копаться в моторе в минус тридцать? – спросил Кауфер и, отмахнувшись, снова скрылся в корпусе.  Зачем говорить так язвительно, с подначкой? От его иронии у меня было постоянное ощущение опасности: либо он меня, либо я его. Я начал расспрашивать. Лица и имена моих товарищей забылись за давностью лет и оттого, что прослужил я на Уреоре всего три месяца. Поэтому мне теперь кажется, что все эти слухи мне передал Берт. У Кауфера был любовник из летчиков, Арно Хартман, командир эскадрильи. Берт сказал, что они были красивой парой. Были – потому что Хартман уже три месяца в госпитале. Он был подбит, чудом дотянул до базы, шлепнулся на лед залива, и Кауфер сам достал его из горящего самолета. “Трогательно, конечно, но лучше бы медицинская служба поторопилась”, – подумал я. Кауфер игнорировал мои намеки и очень изводил этим. Ну сколько могло быть этому его Хартману? Двадцать пять? Тридцать? В любом случае, он уже старик. К тому же теперь увечный. Даже если он богатей или дворянчик... Даже если Кауфер его любит... Тут я осекался в своих мыслях — а ну как правда любит? Но ведь даже в таком случае при таком долгом воздержании отказываться от моего щедрого предложения — просто смешно. Я же не претендую на его сердце, только на другие органы.  Интересно, а со своим Хартманом он так же груб и язвителен? Я бы посмотрел на них.  В офицерских казармах – я знал – у них была своя комнатушка, больше похожая на отгороженный угол. Однажды я пришел туда днем, когда все были на вылетах. Дверь не запиралась. Увы – никаких фотокарточек тут не было. Книги, какие-то склянки перед зеркалом, металлическая печь, торфяные брикеты, неширокая кровать. Кажется, одеяло и прикроватный коврик составляли главное богатство этой комнаты.  — Эй, ты еще что тут делаешь?  Это был Кауфер. Наверное, кто-то увидел меня и сказал ему. — Хочу познакомиться поближе, – нагло заявил я. Мне хотелось ударить его по лицу, разбить ему нос, прокусить губу, над которой он отпустил тонкие развратные усы в виде галочки. И потом пожалеть, приласкать, утешить. Чтобы он опьянел от ярости и страсти. Чтобы он забыл обо всем и хотел только меня. — Неймётся залезть в мою койку? – он прикрыл за собой дверь и запер ее на шпингалет.  Мое сердце и мой член возликовали. — Койка – необязательный атрибут, я не гордый, – ответил я.  — Какой борзый, – хмыкнул Кауфер.  Он бросился на меня, как песец на куропатку, и прижал лицом к стене. Я повернул голову, царапая щеку о неоструганные доски, чтобы уберечь нос. Мой комбинезон болтался уже где-то у щиколоток. Одной рукой он держал меня за шею, другой шарил по моему телу от горла до паха.  – У меня есть такая штучка, – зашептал он мне на ухо, – металлические скобки с ремешками, которые не позволят тебе закрыть рот. Ты будешь мычать, ворочать языком, закатывать глазки. Твоя слюна потечет лужицей. Потом я трахну тебя в глотку. Мне стало не по себе. — У тебя красивый член, – продолжал он, больно сжимая в лапище мои причиндалы, – но меня он сейчас не интересует. Я вырывался, но он был гораздо сильнее. Я начал просить отпустить меня, скулил и плакал, умолял, корчился. Я так пересрался, что не сразу понял, что он не будет меня насиловать. Комбинезон я натягивал уже в коридоре. Он крикнул что-то мне вслед, обозвал малолетним дрочером. От ужаса и стыда я едва не выблевал свой обед.  Однажды почтовый дирижабль привез пассажира. Я вздрогнул, увидев его. Правая сторона его лица была изуродована ожогом: ресниц и половины брови не было, от уха осталось что-то омерзительное, похожее на моллюска, и черты лица растаяли и оплыли, как стеариновая свечка. Когда я переборол себя и посмотрел на него во второй раз, я старался видеть только нетронутую ожогом часть и обнаружил, что раньше он был удивительно хорош собой, даже миловиден несмотря на то, что юность его давно прошла. Его обступила толпа, ему хлопали, его качали на руках. Я впервые видел, чтобы кого-то здесь так встречали. Это был Хартман. Только провалявшись четыре месяца в госпитале, он уступил пальму первенства по количеству успешных боевых вылетов. Восторженные крики немного поутихли, когда из толпы вышел Кауфер, и они обнялись. Я бы даже сказал – приникли друг к другу. Они не целовались, нет, но этого и не требовалось, чтобы все про них понять. Орфей обнял бы так Эвридику, выведя ее из царства мертвых. И тогда я впервые увидел улыбку на его лице. Он улыбался (не мне, конечно, меня он больше не замечал) каждый раз, когда я его видел, вплоть до моего увольнения с базы.