🎃 Writober 2024 🎃

Порой Хёнджин ненавидел свою работу (да и можно ли так назвать то, за что тебе не платят, и то, для чего ты был создан?). Мало того, что приходилось пожинать души умерших, так еще в голову заливались годы жизни этой души, чтобы жнец смог решить, куда ее отправить. Иногда это было совершенно невыносимо по разным причинам, и Хёнджин не раз задавался вопросом, почему жнецов не создали бесчувственными? Могли бы подгрузить в их сознание информацию о том, что хорошо, а что плохо, но без эмпатии, которая чаще мешала, чем помогала. И с годами становилось только хуже. Именно проклятая эмпатия изнашивала жнецов и рано или поздно отправляла на перерождение — и там уж как повезет в этой божественной рулетке. Хёнджин с нетерпением ждал своей очереди на перерождение, потому что задолбался неимоверно. Наверное, именно это толкнуло его нарушить, казалось бы, нерушимые правила, которым следовал сотни лет, — он вернул душу молодого талантливого музыканта обратно в тело. Просто посчитал, что человеку, который создает такую прекрасную музыку, глупо умирать в двадцать один год от потери крови, которая сочилась из истерзанных вен. — Одиночество — не самое страшное, что может с тобой случиться, поверь, — прошептал жнец, погладив парня по голове, и вдохнул в него жизнь, следом растворившись в воздухе, будто и не было его никогда в тесной ванной съемной квартиры на окраине города. Разумеется, Хёнджина наказали. Только не отправили на перерождение, а сделали призраком, оставив воспоминания, и отправили скитаться по земле. Хёнджин видел всех, но его не видел никто. Он не знал, где его место и что делать дальше. Куда идти? Как поступить? Чем там вообще призраки занимаются? Изо дня в день он скитался по мегаполису, но все дороги вели его к месту, где на большом экране показывали рекламные ролики и музыкальные клипы. Джинни возвращался, чтобы послушать всего одну песню, которая казалась ему смутно знакомой. Во второй раз он вспомнил, что когда-то действительно слышал ее и этот голос, только пел он тогда не во всю силу, а тихо, самому себе. Эта песня когда-то звучала в его собственной голове, а не снаружи — воспроизведенное воспоминание души, которую он не смог забрать. И от этого становилось легче. Все-таки не зря он вернул этого парня. Даже призрачное бытие больше не казалось таким обидным и бесполезным. Однажды бывший жнец встретил певца лично. А может, искал специально. И больше от него не отходил. Следовал по пятам в агентство, на выступления и съемки, ездил в одной машине, приходил домой и слушал-слушал-слушал. Музыку, тишину, чужие мысли вслух. Иногда ему казалось, словно и сам музыкант, Бан Чан, смотрит на него не менее внимательно, но отмахивался от этих глупых надежд, давно смирившись, что его никто не видит. Пока Чан, когда снова вернулся домой заполночь, вымотанный и выжатый, как лимон, не посмотрел прямо на него и не заговорил: — Итак, я долго наблюдал, но так и не понял, почему ты за мной ходишь? Тебе что-то нужно? Я могу как-то помочь? Джинни обалдело уставился на него, потом огляделся, подумав, что, возможно, кто-то стоит за ним. Никого не обнаружил, снова повернулся к музыканту и, вопросительно вздернув брови, указал пальцем на себя. — Да, я с тобой говорю, — кивнул Чан спокойно. В его голосе не было ни испуга, ни злости, ни напряжения, будто для парня совершенно нормально видеть невидимое. — Я чуть не умер шесть лет назад и с тех пор по какой-то причине вижу призраков, — пояснил он. — Даже в психушке успел полежать, но это не прошло. — Ого… — восхищенно выдал Джинни, на самом деле больше не находя слов. Он ведь и не надеялся никогда с кем-нибудь поговорить, а уж тем более с Чаном. Бродячие призраки по какой-то причине Джинни тоже не замечали, как бы он ни пытался до них достучаться. Они парили в нескольких сантиметрах над землей полупрозрачными отголосками жизни и игнорировали его существование рядом с собой. А потом он начал болтать без умолку, рассказывая о своих злоключениях, умолчав лишь о том, что когда-то был жнецом. Сказал, что музыка Чана так запала в его мертвую душу, что он просто не мог не увязаться за ним. И всё говорил-говорил-говорил. Замолчал, только когда Бан Чан отрубился, но утром снова начал болтать и всё спрашивал: «А это что?», «А это как?», «А можно мне послушать?», и Чан терпеливо слушал, отвечал и включал новую песню, всё ещё сырую, честно говоря, но призрак был в таком детском восторге, что и музыканта своей радостью заражал. Чан плохо сходился с людьми в силу занятости и своей особенности — не каждый мог спокойно принять, что их партнер мог периодически смотреть в какую-то точку и вести себя так, будто там кто-то есть. В первые годы музыкант и вовсе забывался и начинал разговаривать с сущностями, что не прибавляло ему адекватности в глазах других людей. Джинни плохо сходился с людьми… Ну, потому что его попросту не видели? Поэтому они быстро нашли друг в друге отдушину. Чан радовался, что теперь он не один дома, пусть даже его сосед — бесплотный дух, которого видит только он. Джинни радовался, что у него вообще есть куда приходить и появился хоть какой-то смысл в существовании. Время для них текло абсолютно по-разному. Иногда Хёнджину казалось, что он лишь на минутку прикрыл глаза, но, открыв, замечал то новые морщинки на лице Чана, то первые седые волоски. Чан колесил по миру, давал концерты, снимался для журналов, записывал новые песни и получал заслуженное признание и награды. И Хёнджин всегда был рядом с ним. Видел, как тот радовался, плакал, злился, как пытался строить личную жизнь, в итоге махнув на нее рукой после нескольких неудачных попыток. И призрак жалел в такие моменты о своей бесплотности, ведь даже прикоснуться к этому человеку не мог. Не мог утешить мягким касанием, обнять в моменты триумфа, ободряюще похлопать по спине. И он не знал, каких чувств в нём больше — трепетной радости или грусти, — когда Чан, спустя почти пять десятков лет с момента их встречи, улыбнувшись полупрозрачными губами, сжал его руку в своей.