Кицунэ

Сатору останавливается в дверях святилища, ноги вдруг врастают к деревянному порогу. Его правая рука крепко цепляется за дверной проем, словно только это слабое физическое усилие способно заземлить его, удержать на месте. Пальцы, обычно уверенные в своих движениях, сейчас слегка подрагивают. Глаза распахнуты шире, чем дозволяла бы гордость человека его положения; бесконечно голубые, они смотрят в пустоту ночи вместо того, чтобы видеть что-то конкретное. Он замирает в дверях — точно на границе двух миров, что никак не могли слиться в одно целое. Что-то шевелится в глубине его сознания, копошится, ломает упорядоченность мыслей, как если бы судьба насмехалась над его разумом. Образ неустанно вспыхивает и гаснет внутри него, пока не становится достаточно четким, чтобы он мог дать ему имя. Юджи… Не человек. Едва уловимый контур лисьих ушей и хвостов все еще стоит перед его глазами, хотя Сатору плотно закрыл дверь. Это просто игры разума, — упрямо пытается убедить его сердце. Это просто игра теней, — но здравомыслие дает трещину, и все внутри него неумолимо кричит об обратном. Сатору никогда по-настоящему не верил в эти сказки. Наследник клана вырос в собственном, железном рационализме; все, что не выходило за рамки его понимания, он списывал на истощенные умы да глупое невежество людей. Кицунэ, конечно, существовали на свитках из хроник стариков, да в различных легендах, что грозно запугивали детей или завораживали магией. Но не здесь и сейчас. Не перед ним. Не в образе Юджи. Я ошибаюсь, повторяет он про себя, но голос не звучит убедительно. Сатору делает шумный выдох, слишком резкий, чтобы быть чем-то естественным. Становилось все невозможней понять, где заканчивались навязчивые идеи его ума и начиналась правда. Итадори оставался для него загадкой с первого дня их встречи, но сегодня… сегодня он предстал кем-то совершенно другим, необъяснимым. Подозрения, странные интуитивные догадки, которые Годжо прятал в глубинах сознания, наконец впервые выпустили свои когти наружу. Может?… Может, в этом мире действительно есть вещи, которые он, Сатору, со всей его силой, статусом и знаниями, никогда не понимал? Его переполняет потрясение. Чувствуя, как сугубо искаженное чувство слабости отдается в каждом вдохе, Годжо крепче сжимает пальцы на дверном проеме — костяшки белеют, выдавая напряжение. Этот яркий юноша, простой художник с торговой площади, все это время был древним духом. Ха! В голове, не успевая сменять друг друга, на скорости проносятся мысли: что он должен делать? Должен ли он вообще что-то делать? Как реагировать, как поступить? Немедленно привести сюда отряд самураев или как можно быстрее забыть к храму дорогу, уйти, никогда не оглядываясь? Причастен ли он к жестокому убийству на окраине? Что понесет за собой его решение и какую роль играет Итадори в жизни города? Друг? Враг? Отказаться ли ему от человека, которого он уже начал считать важным, или понять, что личность сильнее природы? Сатору продолжает задаваться этими вопросами, несмотря на то, что решение уже было подсознательно принято им в тот момент, когда он захлопнул за собой дверь. И едва ли он успевает собрать сознание в кучу, прежде чем наконец слышит звуки впереди, из-за которых он так спешно покинул храм: легкий быстрый шаг по каменным ступеням, что вскоре замедляется с тихим шорохом почвы, которой касается чужая нога. Сатору не шевелится. Его привычки — нет, рефлексы, — сразу узнают того, кто приближается. Слегка запыхавшись, Гето движется медленно, будто бы настороженно, наверняка с удивлением изучая ту местность, в которой они оказались, и открывшееся взору святилище: с горного пути и без того не было ничего видно без блеска луны, но храм перед ним выглядел как нечто действительно древнее и таинственное. Задержав на строении взгляд, Сугуру переводит его на Сатору в полумраке дверного проема, на нехарактерно напряженные линии чужого тела, на скрывающие лицо пряди белых волос. Годжо редко выглядит сбитым с толку, но в эту секунду Гето понимает: что бы там ни было — оно сломало привычную беззаботность его друга. Тишина наполняет пространство между ними, пока неозвученный вопрос висит в воздухе, раздираемый легким ветром. Проходит минута, может, две. Растерянность Сатору сходит с лица к тому моменту, когда Сугуру, немного оглядев территорию, оказывается на расстоянии нескольких метров. Годжо, наконец, поднимает взгляд — чужие темные глаза прикованы к нему, сосредоточенно наблюдая. — Наконец догнал, — Гето начинает тихо, но в его голосе едва заметен оттенок раздраженного беспокойства. Его дыхание постепенно выравнивается после подъема, но сердце бьется тяжело и совсем не от усталости: вязкое ощущение странности происходящего наполняет его. — Хочешь что-нибудь объяснить? Сатору медлит с ответом. Голос друга кажется ему сейчас чем-то слишком простым, почти чужеродным на фоне того, что творится в его голове. — Сатору, — настойчивее произносит Гето, когда он сохраняет молчание. — Что происходит? Вопрос звучит слишком громко в его голове, разрезая мысли Годжо. Что происходит? Это не вопрос для Гето. Это вопрос для себя самого. Из-за неестественной тишины создается ощущение, будто святилище поглощает звуки. Гето ждет еще немного, прежде чем снова подать голос, звуча слегка раздраженно: — О, хорошо. Ты не хочешь говорить. Тогда хотя бы дай понять, что это за место? — Просто старое святилище, — пожимает Сатору плечами, пряча руки в рукавах белоснежного хаори и прислонившись к косяку плечом в беззаботной манере. Ему следует как можно быстрее отделаться от внимания Сугуру и «свести на нет» всю эту ситуацию с внезапным уходом, если он хочет поторопиться и провернуть то, что задумал. Вот только проблема: сделать это не так-то просто. — …Я вижу, — настойчиво тянет Гето, вновь выдерживая паузу в надежде на более содержательный ответ. — И все? — Что ты хочешь от меня услышать? — Сугуру хмурится, а Сатору спешно добавляет: — Очень кстати вспомнил, что оно тут неподалеку, и захотелось насладиться видом. Погляди, как живописно. Сатору кивком головы указывает в сторону открывающегося с высоты горы ночного пейзажа. Городские огни и яркий праздничный замок в самом деле могли бы заворожить любой взор — в иной ситуации, — однако одного взгляда на чужое лицо Сугуру хватает, чтобы не поверить этому легкомысленному ответу. — Ты сейчас серьезно? — Сатору наблюдает, как Сугуру пораженно выдыхает. — И тебя, конечно же, ничего не смущает? Сорвался с места, словно по пятам за тобой шла смерть, и все, что ты можешь мне сказать, это — «захотелось насладиться видом»? Это было самой плохой ложью, которую Сугуру когда-либо слышал от Сатору. Он скрещивает руки на груди, зеркаля чужую позу, и смотрит на Годжо с каким-то нехарактерным ему выражением лица — нет привычной мягкости, только растущее непонимание. Сатору на мгновение сжимает челюсти. Он понимает, что его поведение раздражает. Несмотря на то, что Гето редко теряет терпение, сейчас он, скорее всего, балансирует на грани. И это в какой-то степени веселит Сатору, хотя на самом деле все, что происходит, нельзя назвать забавным. Он медленно выдыхает: — Да. — Черт возьми, Сатору, — рявкает Сугуру, на этот раз делая шаг вперед. Это движение заставляет Годжо немедленно напрячь плечи, ведь последнее, что ему нужно — допустить попытку Гето попасть внутрь. Сугуру всегда был терпеливее любого человека, когда дело касалось Годжо, но сейчас что-то в нем начинает закипать. — Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Годжо вдруг мысленно усмехается — должно быть, так оно и есть, и со стороны Сугуру его поведение действительно кажется диким. Знал бы он, что заставляет Сатору быть таким. — Догадываюсь, — спокойно отвечает он. Легкость, намеренно вложенная в интонацию, кажется вымученной, искусственно созданной. Сугуру чувствует это мгновенно, потому что за много лет почти научился читать Сатору как открытую книгу. Сегодня, впервые за долгое время, некоторые страницы вдруг выглядят черными. — Не будь эгоистом, — говорит Гето, привычным жестом опуская одну ладонь на рукоять. — Я отвечаю за твои передвижения. И не потому, что мне это нравится. — Ты жесток, — Сатору сокрушенно качает головой. — Послушай… я знаю, что как телохранитель не имею права задавать столько вопросов, — говорит Сугуру, понизив голос, так, как он это делает всегда, когда хочет удержать обсуждение в пределах рациональности. Он не хочет злиться, но внезапность этой ситуации кажется чем-то выходящим за рамки привычного. — Но мы и не чужие, и если ты бежишь в пустой храм посреди ночи, я хочу знать — почему. Сатору медленно опускает взгляд, одного выдоха хватает, чтобы подавить возникающее раздражение. Он знает, что Сугуру не даст ему уйти от разговора — тот упорный, внимательный и слишком принципиальный, когда дело доходит до лжи. А Сатору сейчас буквально стоит на фундаменте препятствий из полуправды и недосказанности. Но он также знает, что ему следует заканчивать этот разговор любым способом. Ему понадобится какое-то время на спуск и дорогу до дворца, и черт его знает, сколько времени уже успело пройти, а капель крови покинуть чужое тело. Удивительно, но каждая клетка его собственного тела словно зудит в напряжении, желая поскорее вернуться обратно в святилище. Внешне его поза кажется невыносимо спокойной и одновременно жесткой, как туго натянутая струна, которая вот-вот треснет от переизбытка давления. — Или не пустой? — внезапно добавляет Сугуру, что заставляет Сатору вновь посмотреть ему в глаза. — Ты видишь здесь кого-то еще? — хмыкает он, наклоняя голову в сторону прищуренным, почти ленивым взглядом. — Ты слишком много думаешь, Сугуру. — Я много думаю? Ты — тот, кто срывается с места без слов, мчится сюда, — он резко указывает жестом на святилище, старое, как сама гора, — будто это место готово исчезнуть с лица земли, и я еще много думаю, так? Сатору молча выдерживает его взгляд. — Ты не будешь играть со мной в молчанку, Сатору. Когда ты узнал об этом месте? Почему мы никогда раньше сюда не поднимались? Отчего такая спешка? — Да просто вспомнил, прекращай эти придирки, — отвечает Сатору, потирая переносицу. Мысленно он собирает силы, чтобы наконец повернуть разговор в другое русло: ему нужно заставить Сугуру вернуться к остальным. Без него. И придумать для него, Сатору, на случай убедительную ложь. И это все еще кажется невыполнимой задачей… — Ага, очень правдоподобно, — Гето вновь скрещивает руки на груди и чуть наклоняется вперед. — Мы оба знаем, где живет твое «просто». — Сугуру, брось. Это просто старое место. Пыли больше, чем смысла. Гето хмурится. — Значит, ради «пыли» ты выбрал это время самым подходящим для побега? — выпаливает он. — И ты хочешь, чтобы я в это поверил? — А что, если так? Было бы ужасно, если бы я захотел немного личного времени? Ты находишь в этом что-то новое? Гето видел эту защитную игру слишком много раз. Шуточный, легкомысленный тон, который Сатору использует, когда хочет увести разговор в сторону. Его явно что-то беспокоит, и чем глубже Сугуру копает, тем настойчивее Сатору пытается скрыть правду. Это раздражает. — Личное время, — губы Гето растягиваются в напряженной полуулыбке. — Действительно редкое удовольствие для того, кто никогда не оставляет других на расстоянии вытянутой руки, а? Тон Сугуру становится резче, Сатору заметил эту мелочь давно — когда их разговоры начинали переходить в то, что можно назвать словесным противостоянием, Гето двигался, будто сжимая пространство. Точно так же он поступал, когда на него бросались враги. Сатору чуть усмехается на эту очевидную поддевку: — Звучит так, будто ты меня не знаешь. — Ты прав. Сейчас я тебя не узнаю. Пауза. Тяжелая, напряженная. — Так… — Сугуру делает короткий взмах рукой в сторону святилища. — Что же там? — Ничего, что стоило бы твоего внимания: старенький алтарь да парочка благовоний. Я зашел найти свечу, но увы, — произносит Сатору, разводя руки в стороны. Хлопнув в ладоши, он отстраняется от дверного проема. — Ладно, хватит уже. Вид тебе не понравился, я понял. Если так хочется, то мы непременно вернемся сюда в другой день при свете солнца, и ты сможешь все как следует осмотреть. Идем, нас уже– — Так покажи, — перебивает его Гето и вновь смело шагает ближе. Этот шаг действует на Сатору, как удар в открытую или возможность для атаки. Он резко напрягается, сместив свое тело так, чтобы физически закрыть вход в храм за своей спиной. — Непременно, но только в другой раз, — на лице Сатору держится непринужденная маска. — Поверь мне, в такой темноте там ничего не разглядеть. Лучше спустимся обратно. И да, я признаю всю поспешность своего побега и приношу свои самые глубочайшие извинения, Гето-сан! Но ты же меня знаешь. Кстати, что ты сказал Нанами? Он, должно быть, волновался за меня и хотел пойти вместе с тобой, да-а? Он делает несколько шагов к Гето, легко и с улыбкой закинув одну руку самураю на плечо, однако, почувствовав напряжение, Сугуру отвечает с легкой настороженностью: — У него свои дела. Убийство, если помнишь. Сатору обиженно-притворно вздыхает, чувствуя, как чужое напряжение начинает медленно распадаться, но нужно больше, чтобы убедить Гето полностью отступить. Они делают всего пару шагов по направлению к лестнице. Сугуру все еще смотрит на него, и Сатору понимает, что этого недостаточно. Он знает, что в его словах нет силы, которая могла бы побудить Сугуру отвернуться от своего намерения. Конечно, это происходит. Между одной секундой и следующей Гето ловко выворачивается из под его руки, сделав несколько быстрых шагов к старинным дверям. Годжо чувствует, как напряжение пробегает по венам. Он действует немедленно, не находя другого выхода, и в этот момент его голос звучит с четкостью, которую он сам не от себя не ожидает: — Стой! Это приказ! Он почти физически ощущает, как что-то невидимое пролегает между ними в этот момент. Гето замирает, словно натыкаясь на непреодолимую стену. Лицо самурая остается скрытым для Годжо, но он знает, что шок касается Сугуру. Сатору на миг ощущает гнетущую тяжесть на языке. Это кажется неправильным. С подросткового возраста он привык думать о Сугуру не только как о своем подчиненном, а как о человеке, которому он может доверять настолько, насколько обычно не позволяют себе сыновья таких высокопоставленных кланов. Их отношения на самом деле никогда не строились на приказах, требованиях или подчинении. Конечно, Сатору иногда повелительно бросал какое-нибудь повседневное указание вроде «подай катану» или «напомни, когда будет время», но это шутливо и с легкостью перекрывалось их товарищескими перепалками. А теперь — этот тон, приказ и неприятное, вязкое чувство. Ведь самурай не имеет права ослушаться приказа своего господина. Так или иначе, Сатору быстро прогоняет это ощущение. Не то чтобы у него был большой выбор. Он спешно обходит его, вновь оказываясь своеобразной стеной между Сугуру и храмом. Гето остается неподвижным, словно статуя, а затем поднимает на Годжо взгляд — спокойный, но внимательный. — Это действительно… так необходимо? — спрашивает он ровно, и его голос звучит сдержанно, почти бесстрастно. Сатору кивает. — Да, — Годжо выдерживает взгляд темных глаз, опустив обе руки на чужие плечи. — Сугуру, я хочу, чтобы ты спустился вниз к Нанами и остальным. Убедись, что они собрали все, что нашли… и заставь их уйти как можно скорее. Я думаю, этого времени было более, чем достаточно, чтобы успеть все осмотреть. Скорее всего, сейчас они просто ждут нас. Сугуру не шевелится, его взгляд остается напряженным. Все еще пристальный и цепкий, он, казалось, пытается понять, что движет Сатору. — Ты правда думаешь, что я просто развернусь и оставлю тебя здесь? — уточняет он медленно, поднимая бровь. — Да, думаю. И ты сделаешь это, — отвечает Сатору твердо. Время все еще тает у него под ногами. — Тебе все доверяют, проблем не будет. А если вопросы возникнут — что, конечно, вероятно, — ты найдешь, что на них ответить. Гето по-прежнему не двигается. Он бросает один затяжной взгляд поверх плеча Годжо в темноту дверного проема. — А ты? — спрашивает он. — Что с тобой? Ты останешься здесь? — Я позже вернусь в замок. — А я снова должен тебя прикрывать? Оставлять одного, хотя моя прямая обязанность — быть всегда подле? По-твоему, терпение у даймё бесконечное, скажи мне? Сатору поднимает руку, как бы призывая к спокойствию. На лице у него снова появляется эта хитрая полуулыбка, которую он всегда использует, чтобы уклоняться от слишком пристальных вопросов. — Твоими стараниями в замке никто ничего не узнает. Поезжай с Нанами и скажи ему, что я задержался, решил остаться и осмотреть местность. Или что меня резко затошнило и пусть проверят ту рыбу, что подавали перед праздником, — перечисляет Сатору, взмахнув рукой. — Ты что-нибудь придумаешь. Несмотря на покладистый характер приказа, Сугуру все еще продолжает смотреть на него с сомнением. — Ты, похоже, слишком рассчитываешь на мою фантазию, — усмехается он. — Я же знаю, ты справишься. Сделай так, чтобы никто не остался у подножия. Даже ты. — И ты, конечно, не ответишь, если я спрошу, для чего все это. А твоя лошадь? — Пусть стоит там. Мне она еще понадобится. Гето продолжает изучать его взглядом еще несколько мгновений, прежде чем коротко кивнуть. — Ты обещаешь рассказать мне все, как только вернешься, — говорит Сугуру, и Сатору понимает, что это не вопрос. — Конечно, — быстро отвечает он, не до конца в этом уверенный. Он чувствует, как мускулы, до этого напряженные в его плечах, начинают понемногу расслабляться. К настоящему моменту Сатору решил одну из непосильных задач. Осталась вторая… Шум деревьев пробирается к их ушам, когда Гето, сглотнув раздражение, отворачивается от готовности выпытывать дальше. Что ж, если таков чужой приказ, то он должен беспрекословно его исполнить. Он бросает последний взгляд на святилище и направляется вниз — Годжо наблюдает за ним, пока его силуэт за считанные секунды растворяется между тенями окружающих тории деревьев. Сатору глубоко вдыхает, колеблясь всего одно мгновение, прежде чем стремительно направиться обратно внутрь. Едва слышное потрескивание старых досок раздается под его шагами, когда он направляется к внутренним дверям. Его пальцы касаются прохладной, грубой поверхности древесины, и Годжо ненадолго прикрывает веки, словно собираясь с мыслями. Собирается ли он закрыть глаза на все, что подсказывает здравый смысл, и принять то, что увидел за этой дверью? Собирается ли он, самым безрассудным способом среди всех, взять на себя ответственность за мифическое существо и тайно привезти его в центр дворца — туда, где каждый второй вооружен до зубов, а каждый третий убежден в опасности духов и ёкаев? Собирается ли он протянуть руку помощи тому, кто, возможно, захочет позже убить его за раскрытие? Волна колебаний накрывает его внезапно, но отступает так же быстро, как и пришла. Мгновениями позже он толчком распахивает дверь. Ничего не изменилось. Густая, липкая атмосфера, пропахшая кровью, по-прежнему окутывает помещение, как невидимый саван, и кажется, что время внутри затаилось. Юджи все еще лежит там, в центре комнаты: его черты бледны, лицо повернуто в бок, волосы — грязные от пыли, засохшие от крови, — и эти хвосты, которые, по скромному мнению Сатору, одним своим существованием перевернули с ног на голову все его представления о том, кем на самом деле был Итадори Юджи. Годжо чувствует, как его пальцы слегка сжимаются в кулак. Не от страха, не от опасения — но от того тянущего чувства, что он не может ни описать, ни остановить внутри себя. — Ладно, Юджи… — бормочет он, медленно подходя ближе и опускаясь на корточки рядом с кицунэ. — Ты был недоволен тем, что я скрыл от тебя свою родословную, да? Что я все это время умалчивал, что я сын даймё? — он коротко усмехается, оперевшись локтями о колени и легонько мотнув головой. — Ну, знаешь… у меня здесь серьезная конкуренция за звание лучшего обманщика. Слова вырываются из уст скорее неосознанно. Его голос звучит почти шутливо, но резкий ритм собственного пульса выдает иную напряженность. Решившись, Сатору протягивает руку, собираясь приподнять его… но мешкается. Взгляд мечется к пушистым хвостам. Ну нет, так они передвигаться не могут — даже ночью это слишком рискованно. Одним быстрым движением он снимает с себя хаори, оставаясь в праздничного кроя хадаги и широких хакама. Бело-серебристые волны ткани скользят против его рук, пока он аккуратно разворачивает накидку прямо на полу. Его движения удивительно осторожные, аккуратные, как будто он боится еще сильнее навредить. Одну руку Сатору мягко подводит под плечи Юджи, другую — под колени; усиливая хват и перемещая тело. Опустив взгляд на чужую голень, где меж порванной штанины виднеется страшная, рваная рана, Сатору ощущает неприятный укол переживаний. Он резким движением с характерным треском отрывает край собственной широкой штанины, завязывая узел под чужим коленом. Саму рану замотать Сатору не решается — покрытую пылью и грязью, когда под рукой нет ничего, чем можно было бы промыть, — боясь сделать только хуже. Надежно укутав тело, чтобы скрыть следы ран, крови и необыкновенные лисьи черты, он наклоняется еще больше, подтянув Юджи ближе к себе, прежде чем поднять его на руки, поднимаясь. Тут же раздается едва различимый звук: стон срывается с губ Юджи, тихий, болезненный. Сатору замирает. Очнулся? В груди на секунду горячо сжимается сердце. Годжо выжидает несколько секунд, всматриваясь в чужое лицо, почти скрытое за белоснежной тканью. Нет, пока нет. Сатору даже немного вздрогнул, услышав тихий звук — неизвестно, настолько неожиданной могла оказаться чужая реакция на его присутствие. Так или иначе, Итадори не приходит в себя, и Годжо покидает святилище. Сатору крепко держит его на руках, пребывая в нервной тишине этого долгого пути вниз. Лестница, извивающаяся вдоль горы, будто бесконечная змея, неровная и скользкая от влаги в преддверии рассвета — спуск по ней, с грузом на руках, ощущается гораздо труднее подъема. Серебряный свет луны изредка скользит по их фигурам, подсвечивая поверхность влажных камней. Эта часть ночи кажется тихой, и хотя сомнения неустанно одолевают его разум, Сатору гонит ворох разумных доводов прочь, полностью полагаясь на свою интуицию. Приближаясь к подножию горы, откуда ранее сорвался с места, он останавливается среди зарослей и осторожно выглядывает наружу, осматривая мглистую темноту. Прохладный ночной воздух касается обнаженной кожи его рук, никакого мерцания факелов поблизости не видно: ни Нанами, ни его самураев, ни Сугуру здесь нет. — Справился, — тихо бормочет Годжо. Мускулы на спине инстинктивно расслабляются. Шагнув из зарослей на открытую местность, он спешно направляется туда, где оставил своего жеребца. Благодаря белому окрасу тот сразу бросается в глаза — хрупкий лунный свет падает на его гладкий бок, как на полированную кость. Конь тотчас замечает их приближение. Он вскидывает голову, тяжело фыркнув, а затем недовольно ударяет передним копытом о землю. — Ну, конечно, Рюма, — тихо произносит Сатору, коротко вздохнув. — Ты же никогда не упустишь возможность показать характер, верно? Годжо делает еще несколько шагов вперед, стараясь говорить успокаивающим тоном: — И не надо меня запугивать, ладно? Тут и так все плохо. Рюма трясет гривой и вновь фыркает, упрямо переступая с ноги на ногу. — Ладно, понимаю, ты напуган. Чувствуешь запах крови? Или это из-за него? — Сатору склоняет голову к беспомощному телу Юджи, мягко шевельнув рукой, чтобы укутать его получше. — Чувствуешь его по-особенному? Рюма навостряет ушки, но реагирует иначе: он вглядывается в завернутое тело на руках у Сатору словно с недоверием, копытя землю и всхрапывая, явно возражая. — Так, дружище, успокойся. У меня правда нет времени на твое упрямство, — Годжо осторожно приближается, почти шепотом уговаривая. — Спокойно, друг. Все нормально. Он, вроде бы, не кусается… во всяком случае, раньше не кусался. Помоги мне, а потом я вознагражу тебя за терпение. Постепенно лошадь успокаивается, хотя все еще слегка нервничает, настойчиво понюхав воздух возле кицунэ, прежде чем вновь мотнуть головой, отвернувшись. — Вот так-то лучше. Он осторожно приподнимает Юджи, пытаясь удерживать его как можно крепче, и аккуратно водружает в седло так, чтобы тот полусидел. Вся его привычная уверенность в движениях, за которую его хвалили еще с детства, немного колеблется. Неудивительно, что от всех этих перемещений из уст Итадори вырывается новый, почти глухой болезненный звук; скорее всего, у него есть и другие повреждения. В этот же момент Сатору замечает на белоснежной накидке в районе чужой голени багровое пятно: оно четко проступило на ее гладкой поверхности, растекшись медленными, неумолимыми разводами. — Черт… — вполголоса ругается он. Быстро продолжив усаживаться сам, Сатору перебрасывает ногу через седло и оказывается позади, постоянно придерживая бессознательное тело. Он умело подтягивает сидящего боком Юджи ближе, прижимая его к себе одной рукой, а другой поправляя ткань накидки на персиковой макушке — та немного съехала вбок, почти открывая лисье ушко. Я действительно вижу это? Проносится обескураженная мысль. Уму непостижимо. Крепко удерживая кицунэ, свободной рукой Годжо ведет поводьями: первая мысль — поехать в обход, минимизируя риск наткнуться на группу самураев, кажется ему логичной, но в последний момент он ее отбрасывает. Обходной путь увеличит время в пути. Поехать через город, а затем свернуть к черному ходу — это быстрее. И хотя риск столкновения с патрулем остается высоким, шансы быстро добраться до замка и обработать раны определенно выше. Он подгоняет Рюма, увеличивая скорость. Если в прошлый раз Годжо не решился провести Итадори во дворец, то в этот раз ситуация совершенно иная: мысль найти кого-то в городе, кто сможет хоть немного помочь, заставляет его криво усмехнуться. Прийти к какому-нибудь местному лекарю с кицунэ на руках? Да, прекрасно. Вместо помощи нас обоих отправят на костер. Юджи определенно оценит. Им везет и по пути они не встречают людей. Остатки ночи укутывают город густым бархатом тишины, как будто праздничная суматоха, еще несколько часов назад заполнявшая улицы, была всего лишь сном. Бобы, разбросанные тут и там, вдоль домов и торговых лавок, видны невооруженным взглядом. Лошадь скачет быстрым галопом, уводя все дальше по опустевшей дороге, и даже если кто-то случайно их замечает, то вряд-ли может распознать в стремительно несущемся в ночи белом силуэте кого-то конкретного. Поворот. Еще один, более узкий переулок, приводит их в старый район города — с противоположной главному входу в замок стороны, — не такой нарядный и яркий, как центральные улицы. Освещение здесь редкое, ближайшие дома на значительном расстоянии, а тишина — абсолютная. Громкие удары копыт постепенно утихают, а затем вовсе смолкают, когда Сатору натягивает поводья одной рукой и останавливает лошадь прямо у потемневшей выщербленной стены. На первый взгляд, это место не выглядит ничем приметным. Грязь, немного поросли мха, кривые плоские камни высоченных стен. Даже острый глаз самураев, пройдись они здесь десятки раз, вряд ли заметил бы что-то подозрительное. Но Сатору знает, куда смотреть. Как и любой военный стратег, создающий замки, построивший дворец даймё не оставил свою крепость без лазейки, способной спасти главу клана в случае осады. Это была тайна, известная лишь немногим. Соскочив с Рюма, следом Сатору подхватывает Юджи, но решает нести его немного иначе; он держит кицунэ под бедра одной рукой, отчего верхняя часть чужого туловища опирается о его плечо, немного свисая плечами и головой за спиной Годжо. В таком положении правая рука Сатору остается удобно свободной. Ловко удерживая вес тела Итадори, он пробегается взглядом, проверяя, плотно ли тот укрыт хаори. Там, где его предплечье держит чужие бедра, Сатору чувствует мягкость хвостов через ткань. В это все еще сложно поверить. — Вот и прибыли. Ты, кстати, первый за пределами дворца, кого я веду через этот путь, Юджи-кун, — тихо произносит он, словами занимая собственные мысли и подходя к стене. Свободной рукой он тянется к металлическому стержню, утопленному в одной из больших каменных плит. Его наличие настолько неочевидно, что можно никогда и не найти — слишком многое зависит от точной памяти и знания верного движения, ведь плита двигается не через силу, а через систему скрытого замочного механизма. Когда стена медленно начинает раздвигаться, открывая проход, темный и пустой, точно вход в пещеру, Сатору оборачивается к Рюму и бросает через плечо: — Стой здесь, приятель. Я обязательно пошлю кого-нибудь забрать тебя. Рюма фыркает в ответ, будто бы соглашаясь, а может, просто выражая недовольство. Так или иначе, Годжо нисколько не беспокоится на его счет — знает, что тот будет поумнее многих. Сатору ловко направляет пальцы к механизму, тихо и уверенно развернув скользящий каменный блок обратно на место. Шум движущихся плит глухой и низкий, почти незаметный. Секунду он прислушивается, проверяя, нет ли посторонних звуков — но мир вокруг погружается в абсолютную тишину и темноту. Однако, для него это привычно — здесь, среди холода каменных стен, ему не нужен свет факела, чтобы с легкостью передвигаться. Бесчисленное количество раз он бродил здесь и в юности, убегая от скучной формальности, и позже, когда его любопытство неизменно подталкивало проверить каждый уголок замка. К двадцати шести годам он знал этот ход лучше, чем коридоры к собственной спальне. Тем не менее, сейчас, с ношей на руках, он позволяет себе чуть больше осторожности, пальцами свободной руки легко касаясь каменной стены; пол оставлял желать лучшего — каменные плиты, сложенные небрежно века назад, пестрят множеством мелких выбоин, меж которых пролегают щели, служащие легкой ловушкой для ног. Наполненная гулом его шагов пустота заставляет мысли в голове протекать громче и отчетливее. Воображение рисует картинки, подбрасывая представление о том, что будет, когда Юджи неожиданно очнется. Захочет ли он немедленно убить Сатору за то, что тот узнал о нем? Насколько быстро он сможет это сделать? Или его внутренние повреждения, не считая раны на ноге, слишком тяжелы, чтобы оказать сопротивление? Будет ли он вообще нападать? В легендах, которые знал Годжо, кицунэ были неоднозначными существами — где-то мирными духами и помощниками божества, а где-то коварными обольстителями, сильными и опасными созданиями. Но… Сатору видел Юджи. То теплое пламя, которое он хранил в своей душе с момента встречи, совершенно человечное и, казалось, искреннее. К тому же, подарив ему тогда бумажную фигурку, Юджи сам сказал, что кицунэ не причиняют людям вреда, и выглядел довольно огорченным, услышав противоположные слова от Сатору. Другой вопрос — может ли он доверять этому? Юджи — юноша, лис, который теперь представляется ему ничем иным, как клубком невеселых вопросов, неожиданных открытий и личных сомнений. Будет ли Юджи бояться его? Как хорошо он видит в темноте, если очнется в любую минуту? Обладает ли… силой? Магией? Что вообще из себя представляет кицунэ на самом деле? Насколько они страшны и опасны так, как того боятся люди? Внешне спокойный, внутренне Сатору переполнен эмоциями и размышлениями. Вскоре, каждый изгиб и касание рукой по холодной поверхности камня напоминают ему, что он близко. Юджи остается без движения — и какая-то часть Сатору даже благодарна за это. В этих условиях столкнуться с очнувшимся и, возможно, дезориентированным кицунэ было бы крайне неудобно. Пусть поспит еще немного. Рука натыкается на каменную поверхность впереди — путь окончен. Наклонив голову, Годжо прислушивается к звукам снаружи. Он не торопится, позволяя себе еще несколько секунд полной уверенности. Только убедившись, что по ту сторону все тихо и спокойно, он отодвигает свободной рукой механическую заслонку. Второй конец тайного пути находится за статуей Будды в семейном храме Годжо. Сатору всегда находил это иронией: святыня, приносящая умиротворение, одновременно служила идеальным камуфляжем для скрытого военного замысла. Он делает шаг вперед и, неизменно оставаясь на стороже, быстро осматривает помещение — храм действительно пуст. Впрочем, сейчас середина ночи, и было бы странно, блуждай здесь кто-нибудь в после-праздничную ночь. Покидая храм, Сатору движется вдоль укрытых деревьями и заборами дорожек, под тенями которых можно легко спрятаться. Если где-то и располагаются самурайские патрули, то он знает, как избежать их поля зрения. Юджи, казалось, начинает дышать немного тяжелее. Сатору особенно четко замечает это в окружающей их тишине. Несколько раз он останавливается на пару секунд, внимательно слушая чужое дыхание: возможно, это поднявшийся жар. Помня о том, что каждый вход охраняется парой самураев, Сатору приходится задуматься о способе прохождения внутрь. И хотя Годжо в своих владениях и занимает высший статус, чем любая из этих фигур, стоит ли ему просто появиться перед ними с телом на руках? Конечно, он мог бы — мало кто из охранников рискнет задавать вопросы. Тем не менее, его нынешний груз слишком подозрителен, чтобы не вызывать дальнейшие сплетни. Он глубоко вздыхает: нужно скорее определиться, ведь следующий поворот — последний. Пригрозить им не распространяться об увиденном лишением жизни? Да, в этом случае они побоятся распускать слухи. Сатору не был известен как человек, терпящий прямые сплетни или дезертирство. Или все-таки лучше совершить отвлекающий маневр?.. — Черт! — звучит приглушенный вздох. Чужой ошеломленный взгляд встречает настолько резко, что даже у Сатору что-то вздрагивает внутри от неожиданности. Округлившиеся глаза напротив смотрят на него с напряжением, а руки, сжимающие кувшин, едва ли тот не роняют. — Небеса, — после секундного ступора раздраженно бормочет Сатору, едва слышно выдохнув. — Ты все еще болтаешься здесь… Помня о том, что видел Кугисаки в компании других служанок какое-то время назад — и без того позднее, — Сатору чувствует нарастающее недовольство тем фактом, что прислуга все еще не в своей комнате. Неожиданная встреча с любопытной служанкой посреди ночи — это чересчур, учитывая обстоятельства. — Что вы сказали? — мгновенно ощетинившаяся Кугисаки демонстрирует куда более бойкую натуру, чем позволяют ее положение и возраст, но в тот же момент она берет себя в руки, очевидно вспомнив, с кем говорит. — Кхм, вернее я… прошу меня извинить, господин. — Что ты здесь делаешь, Кугисаки? — голос Годжо звучит довольно резко. Девушка тут же напрягается, ее лицо приобретает странное выражение — смесь растерянности и гордого упрямства. Похоже, во время своей ночной прогулки она не ожидала наткнуться на кого-то столь высокого положения. — Это… я просто относила кувшин… — Сатору почти не слушает расплывчатые оправдания, думая о том, что и без того чертовски ненужная встреча угрожает перерасти в еще большие проблемы. Он сразу же вскрывает чужой беглый взгляд, что невольно скользит к тому, кого он держит в руках, как хорошо заточенный клинок: он мгновенно понимает, что Кугисаки интересует его ноша больше, чем ее собственная жалкая отговорка. — Ты таскаешь этот кувшин посреди ночи туда-сюда? Уж не воду ли ты решила носить в этот час? Что в нем, вино? — Конечно нет, Годжо-сан! Я бы не посмела, и… Но она не успевает закончить оправдания. Сатору чувствует, как что-то на мгновение меняется в ее позе. Кугисаки вытягивает шею, как будто пытаясь рассмотреть что-то важное на белой ткани, в которую укутан кицунэ. Годжо мгновенно понимает, на что она смотрит, еще прежде, чем стихший голос произносит: — Это кровь? Тишина удваивается, разбиваемая тяжелым дыханием Юджи возле его головы. Все тело Сатору инстинктивно напрягается, а пальцы неосознанно чуть крепче сжимают чужое бедро в своей хватке. — Сегодня ночью ты относила воду для утреннего подношения в храм, а затем вернулась в свои покои, никого не встретив и ни с кем не заговорив по пути, — Сатору опускает взгляд на кувшин в ее руках и его голос звучит угрожающе спокойно. — Верно? — А… да, — ее дыхание перехватывает, сначала от неожиданности резкой смены разговора, а затем от осознания тона, каким был задан этот вопрос. — Д-да, верно. А затем Сатору в ужасе замирает. Напротив него, сжимая пальцами кувшин, Кугисаки не моргая смотрит, как на его руках происходит движение. Сатору ясно ощущает это маленькое шевеление, что вырывается из-под контроля без возможности предугадать, а затем становится явным: белая ткань чуть сползает, открывая край. Из полумрака, немного сместившись, невольно выскальзывает рука. Пальцы, запачканные кровью, с небольшими вытянутыми коготками замирают в воздухе. Сатору реагирует мгновенно, одним быстрым движением свободной руки пряча ладонь Юджи, надежно укрывая под тканью. Это длится не дольше секунды, но они оба видят это одновременно. И, конечно, этого оказывается недостаточно, чтобы Кугисаки ничего не заметила. — Что это? — тут же спрашивает она вслух, позабыв о манерах. — Это что, когти? Она делает небольшой шаг вперед, чему Сатору отстраненно удивляется, а ее взгляд загорается опасливой заинтересованностью. Она смотрит на Годжо, потом вновь на укутанное тело в его руках. Сатору же проклинает себя за этот поворот — несколько секунд назад эта девчонка казалась ему лишь досадным препятствием, теперь же ее пристальный взгляд превращает ее в потенциальную опасность. Однако, именно эта ее отнюдь не пугливая реакция подталкивает его к неожиданной мысли. Он вспоминает обрывки слов Нобары, услышанные ранее ночью; о кицунэ, что защищает город. Похоже, она относилась к этому не такому уж и мифическому существу с некоторым уважением… Она может оказаться полезной, мелькает у Сатору, пока он напряженно следит за ее лицом. Вся ситуация требует выхода, и он видит в этом почти подаренную судьбой возможность. — Ты поможешь мне. — Что? — Кугисаки растерянно хлопает глазами. — Простите… в чем?

***

Два самурая несут свою обычную дозорную службу, стоя по обе стороны от широкой двери, и, казалось, совершенно не склонны к разговору в этот унылый рассвет. Шаги Кугисаки, проходящей неподалеку, размашистые и уверенные. В ее руках покачивается кувшин, в который, вероятно, она специально набрала совсем немного воды, чтобы не утруждать себя. Стражники не обращают на нее почти никакого внимания ровно до того момента, пока кувшин с глухим звуком не падает на землю. Керамика бьется, разлетаясь, а рубиновая, терпкая жидкость, оказавшаяся естественно вовсе не водой, льется, образовывая неровную лужу под ее ногами. — Ох, нет… — в испуге бормочет девушка, тут же выпрямляясь и делая вид, будто ее вдруг что-то отвлекло. — Вы это слышали? Оба самурая бросают друг на друга короткий взгляд, словно проверяя, не ослышались ли они, а затем вновь возвращают внимание на служанку. — Что именно? — басит один из них, медленно сдвигая брови. — Черт… я была уверена, что слышала звук. Как будто что-то упало или… пробежало. Вон там, — она указывает в сторону сада, расположенного рядом. — Мы ничего не слышали, — хмурится второй самурай. — Ну, конечно! — раздраженно восклицает Кугисаки, явно делая паузу, чтобы придать своей тираде драматического эффекта. — Это потому, что вы стоите здесь как столбы, вместо того чтобы выполнять свою работу! А если это вор? Или, может быть, что-то еще похуже? Разве не ваша обязанность защищать это крыло? Она упирает руки в бока настолько выразительно, что даже мужчинам становится неуютно под ее пристальным, обвиняющим взглядом. Один из них медленно выдыхает, как будто с неохотой соглашаясь вступить с ней в словесную перепалку, начиная было возражать, но второй, бросив взгляд на своего товарища, машет рукой. — Ладно, проверим, — нехотя они движутся в указанном направлении, удаляясь с гневными взглядами и шумом доспехов. Сатору молча наблюдает из скрытой тени за этим маленьким представлением, и уголки его губ слегка приподнимаются. Эта девчонка быстро схватывает. Он делает несколько неслышных и широких шагов вперед, мгновенно растворяясь в открытых дверях, что Кугисаки услужливо отодвигает. Нобара, высунувшись в проем и убедившись, что ее работа выполнена, тут же задвигает сёдзи на место изнутри. Ее лицо приобретает сочетание легкого торжества. — Ну что? Как вам моя блестящая игра, господин? — шепотом спрашивает она, ее взгляд прикован к лицу Годжо… и ноше в его руках. — Ты хорошо справилась. А теперь иди, — спокойно отвечает Сатору, опуская взгляд на нее сверху вниз. — И помни о том, что я сказал тебе ранее. Если жизнь дорога. Он отводит взгляд и, не задерживаясь больше ни секунды, шагает прочь. Но едва ли успевает пройти несколько шагов, как неожиданно слышит чужие едва различимые за спиной. — Я же сказал… — Сатору резко оборачивается, шикнув. — Я нужна вам, — тут же тихо в ответ заявляет Кугисаки. — Простите, Годжо-сан, но разве вы не помните? Там, куда вы направляетесь — тоже находится пост охраны. В ее глазах неустанно пылает огонек любопытства — слишком яркого, чтобы его можно было не заметить. Нобара и не пытается его скрыть, ведь ей безмерно любопытно: кого может нести наследник на руках в такой час? Почему этот кто-то, очевидно, ранен? Ради кого Сатору Годжо так старается? Кого хочет тайно пронести в самый центр дворца, в свои покои? Все это, и даже больше, пытливо мерцает в глубине ее карих глаз, в которых сочетаются упрямство, азарт и странная, почти дерзкая уверенность. — Позвольте мне помочь. Недовольно сузив глаза, Сатору понимает, что она права. Ему действительно нужно пройти мимо еще одной пары стражников… Мысленно пообещав себе позже разобраться с ее осведомленностью, Сатору жестом приказывает Кугисаки следовать за ним. Осталось немного, думает он, все отчетливее ощущая, как поднимается температура чужого тела даже через слои ткани. Передвигаясь легко и бесшумно, они приближаются к последнему повороту перед его покоями. Сатору склоняется чуть вперед, свободной рукой придерживая тело Юджи за спину, и выглядывает за угол. Оба самурая на месте и выглядят бдительно, пусть их лица и выражают скуку от многочасового бодрствования. Он выпрямляется и бросает короткий взгляд на Нобару; девушка слегка кивает, изобразив на губах легкую ухмылку, и направляется вперед, будто уверенная героиня пьесы. — Нам не положено покидать… — через короткое время доносится до Сатору обрывок разговора. — Боже мой, Годжо-сан все равно сейчас не у себя! Давайте же, вдруг там кто-то есть? Мне, как девушке, очень страшно, — разыгрывает Кугисаки очередное представление. — Вон там. Идите, проверьте. Если окажется, что это всего лишь крыса, я больше вас не потревожу. Как итог, самураи подчиняются. Не проявляя ни охоты, ни желания оспаривать ее обычное для средней служанки более вольное поведение, они удаляются в ту сторону, откуда Годжо и Кугисаки только что пришли. Нобара остается стоять на повороте до тех пор, пока те не исчезают из виду. — Все чисто, — шепчет она склонив голову, и раздвигает невзрачные в стене фусума, ведущие в одну из многочисленных комнат. Сатору тут же проходит мимо нее. — И часто ты используешь свои навыки таким образом? — Что вы говорите, господин? Отвечая на этот, и на прошлый ваш вопрос — мне жизнь дорога. Хмыкнув, Сатору не церемонится, и сам одним быстрым движением раздвигает фусума собственных покоев, не дожидаясь, пока это сделает служанка. Юджи, тихо, почти неслышно вздохнувший в его руках, остается надежно спрятанным под тканью, когда он проходит внутрь. Кугисаки застывает на пороге, когда Сатору намеревается задвинуть двери обратно. — Простите за дерзость, Годжо-сан, — мигом шепчет Нобара. — Но вы уверены, что справитесь совсем один? Кажется, кому-то в ваших руках сейчас может понадобиться помощь? Или хотя бы чашка воды? Я могу… — Ты слишком любопытна для обычной служанки. Это больше ни к чему, уходи. — Так и сделаю, — она торопливо склоняет голову, но тут же добавляет, будто несмотря на опасность вызвать чужой гнев, не может себя удержать. — Только не хочу, чтобы мне потом сказали, что я что-то недосмотрела. Приказ служить вам значит быть готовой помочь, когда это требуется. — У тебя странное понимание приказов, — Сатору прекрасно видит, как ее взгляд едва заметно ускользает к фигуре, которую он держит. Он глухо выдыхает, собираясь поставить на этом точку, но тут же вспоминает кое-что. Кажется, длинный день и бессонная, полная неожиданных открытий ночь дают о себе знать. — Приведи ко мне лекаря. — Я сделаю это быстро, господин. — Но… — его глаза вспыхивают жестким предупреждением. — Не распространяйся о том, что ты видела. — Разумеется, — Кугисаки поспешно кланяется, чуя, что лучше не добавлять ничего лишнего, и молнией исчезает в коридорах. Она ничего не может поделать с неуемным любопытством, наполняющим грудь, а потому рада шансу вернуться — возможно, по возвращении ей все же удастся что-нибудь разглядеть? Плотно задвинув фусума, Сатору пересекает просторный зал своих покоев, направляясь в спальню. Сёдзи разделяют два этих помещения, привычно открытые, и не мешающие его перемещениям. Он подходит к дальней стене, где на деревянном возвышении находится спальная платформа. Медленно Сатору опускается на колени, а затем с осторожностью укладывает Юджи спиной на мягкий матрас. Усевшись рядом, на мгновение он устало прикрывает глаза, выдохнув. Что за безумная ночь? Пальцы тянутся к хаори, уже не такому белоснежному и безупречно чистому как ранее, начиная медленно разворачивать. Холод ткани кажется чуждым теплу, которое исходит от тела кицунэ. С каждым приоткрытым слоем Сатору отчего-то напряженно ожидает увидеть нечто, чего не удалось разглядеть в темноте святилища, что-то, что следовало бы немедленно сжечь или уничтожить. Но то, что под складками, хранит в себе ту странную, завораживающую красоту, которая вынуждает его вообще забыть о чем-то подобном. Первое, что привлекает его внимание, это лисьи уши. Сатору поражен. Они выглядывают из растрепанных персиковых волос, совершенно расслабленные и ни на что не реагирующие; теплого рыжего цвета, они являются воплощением чего-то одновременно нереального и настоящего. Ему приходится отбросить всякие сомнения в том, что он видит. Сатору протягивает руку, но так и останавливается, не решившись прикоснуться. Затем взгляд падает на лицо Юджи. Мягкое, естественное, красивое, сейчас оно кажется уязвимым. Угловатая линия скул, мягко очерченный нос, небольшие, едва заметные веснушки, рассеивающиеся по его щекам. Нет ничего странного или демонического. Юджи, какой он есть — каким Сатору уже знает его. Совершенно… человечный. На лице Юджи вдруг мелькает едва заметное выражение — будто тень боли проносится сквозь сон, отражаясь в его чертах. Чужие ресницы немного трепещут, движение едва уловимо, но не укрывается от внимательного взгляда Сатору. Ему кажется, что дыхание Юджи становится все более частым, грудь поднимается неровно, а тонкие следы напряжения пролегают между бровей. Причина очевидна — раны, еще не обработанные и отдающие глухой, жгучей болью, не дают кицунэ полного покоя. Сатору мельком ощущает, как непрошеное беспокойство шевелится в груди. Минуты ожидания тянутся вечностью, а раны хуже всего оставлять без внимания, потому Годжо сосредотачивается на грубовато наложенной повязке чуть ниже чужого колена. Он развязывает ткань, действуя осторожно, но уверенно — с умением сражаться, хочешь ты того, или нет, приходят и кое-какие навыки элементарного врачевания. Кувшин с водой возле кровати помогает ему с небывалой скурпулезностью промыть глубокий порез; все это время он не забывает наблюдать за лицом Юджи, следя за возможными изменениями. Молчаливый процесс занимает его разум. Закончив очистку, Сатору бросает взгляд на широкий шелковый пояс, висящий подле одной из ширм. Дорогая ткань, но он хватает ее без раздумий. Очень скоро слоями ткани он делает новую, крепкую временную повязку. Когда раздается звук раздвигаемых дверей, Сатору поднимает голову и выходит в зал, закрывая сёдзи путь в спальню. — Годжо-сан. Секо, как всегда, входит с непоколебимой уверенностью человека, который вряд ли увидит что-то более странное, чем то, с чем уже сталкивалась — с уставшим взглядом и годами опыта, собранными в ее взгляде. В ее руках привычная корзина: флаконы с лечебными маслами и мазями, отвары против инфекции, набор тонких острозаточенных ножей, бинты, аккуратно свернутые в рулоны, и еще черт знает что, чему только Иейри знает применение. Сразу за ней, юркнув, в покои пробирается Кугисаки, несущая сосуд с водой. Она, очевидно, старается действовать бесшумно, тенью остановившись за спиной Секо. Голова Нобары склонена в знак покорности, но глаза то и дело украдкой бегают вверх, изучая обстановку. Критично оглядев Сатору, лицо Секо почти сразу приобретает выражение легкой недовольной усталости. — Выглядите великолепно, как всегда, — начинает она с едва заметным раздражением. — Ни капли пота, ни царапины, даже волосы лежат так, будто вы только что вернулись с праздничного мероприятия. Хочешь объяснить, ради чего ты прервал мой сон? — Как всегда, невозможно что-то скрыть от твоего взгляда, — Сатору слегка улыбается в попытке смягчить ситуацию. — Ты права, со мной все в порядке. — Тогда зачем меня звать? У тебя куча солдат и слуг, которые могут справиться с твоими мелкими жалобами. О чем речь, если ты не ран… постой, — вдруг ее глаза чуть вспыхивают в понимании. — Это не для тебя. — Верно, — легкомысленность уходит, когда Сатору чуть кивает головой. — Только это действительно не привычный случай. — Не тяни, — коротко отрезает Секо. — Показывай. Сатору вместо того, чтобы сделать, как просят, пристально смотрит на нее. Он понимает, что тянет время и это не идет на пользу состоянию Юджи, но делает это ненамеренно: раскрывая подобный секрет кому-то еще — пускай и в вынужденной ситуации, — Сатору хочет быть всецело уверен в том, что для кицунэ это не станет еще большей опасностью. И хотя перед ним Секо, человек, которого Годжо хорошо знает еще с подросткового возраста, одна из тех немногих, кому он действительно может доверять, он все же тщательно обдумывает свои следующие слова под чужим строгим взглядом. — Ты сталкивалась со многими странными вещами за свою жизнь, так? — Ты меня настораживаешь, Годжо-сан, — отзывается Секо, нахмурив брови. — Но да, на практике у меня было несколько случаев с необъяснимыми ранениями. Хотя многие целители с этим бы поспорили… Часть моей работы до сих пор живет у меня в памяти только на вере в невозможное. — И ты все еще веришь в то, — Сатору ненавязчиво делает пару шагов ближе, — что некоторые вещи могут оказаться правдой? Этих слов оказывается достаточно, чтобы Секо насторожилась. В ее взгляде мелькает беспокойство, но быстро сменяется простым ожиданием. — Что ты пытаешься мне сказать? — Кугисаки, — громче бросает Годжо, глядя прямо Иейри в глаза. — Уходи. Несмотря на то, что Нобара старательно делает вид, будто ее вообще не существует, тон, которым это было сказано, не оставляет ей места для возражений. Секо бросает за спину чуть растерянный взгляд, вспомнив о присутствии служанки, но не вмешивается. Кугисаки покорно покидает покои, оставив в стороне кувшин, отступая столь тихо, будто ее здесь и не было.

***

— Я начинаю замечать, что не так уж и великолепно ты выглядишь, — бормочет Секо, оглядывая Годжо более внимательно. Его лицо выглядит уставшим, но в то же время в глазах, ярких, сосредоточенных, плещется странная для него взволнованность. — Что у тебя случилось, черт возьми? И подол хакама порван… Сатору медленно, контролируемо выдыхает, прикрывая глаза — светлые ресницы касаются скул, а затем он слегка поворачивается, кидая взгляд на сёдзи, ведущие в спальню. — Я же могу тебе доверять, верно? — Может быть, — хмыкает она, прослеживая взглядом направление. — А может и нет. Но если ты так и продолжишь говорить загадками, я скорее сама открою эту дверь и увижу все то, что ты с такой странностью, по всей видимости, за ней прячешь. Когда в ответ на это Годжо протягивает ладонь в сторону покоев, как бы молча намекая пойти и сделать это, Секо испытывает волну удивления. Слабый зуд любопытства, зародившийся под ее кожей, не оставляет ей сомнений в том, чтобы продолжать стоять на месте. Она игнорирует чужой взгляд, отчего-то слишком пристально направленный ей в спину, когда подходит к сёдзи, намереваясь пойти и помочь кому-бы то ни было — в конце концов, возможные тайные связи или интриги, в которых замешан Годжо, мало ее заботят. — Я должен предупредить тебя, что если ты попытаешься сделать что-то не так, я не буду стоять в стороне, — звучит жесткое обещание за ее спиной, и Секо не может не замереть, касаясь пальцами деревянной рамы, искренне пораженная этим заявлением. — А у меня может быть для этого повод? — не оборачиваясь, она не может удержаться от того, чтобы не задать вопрос. — Ты меня пугаешь. Молчание Годжо начинает нервировать, и Секо раздвигает двери, проходя внутрь. Войдя, она не замечает ничего необычного, и настороженность, неволей ее охватившая, спадает — она сразу же обращает внимание на неподвижный юношеский силуэт, лежащий на спальной платформе, и направляется к нему. Поведение Годжо кажется ей странным, но не то чтобы он никогда не был таким. Так или иначе, наличие неизвестного юноши в чужой постели мало ее задевает — ни к чему был этот фарс с угрозами, думает Секо. Ей определенно есть чем заняться в этой жизни, кроме как строить бредовые теории о том, кто этот человек, почему он здесь и какие связи имеет с сыном даймё. Она приподнимает подол наспех накинутого кимоно, чтобы не запутаться в ткани, и грациозно ступает на деревянное возвышение, следом опускаясь на колени. Корзину со всем необходимым Секо ставит прямо перед собой. Первые секунды ее мысли сосредоточены лишь на работе, привычным делом начав оценивать состояние лежащего. Одна рука тянется проверить пульс, другая готова опуститься на чужой лоб, но когда ее взгляд цепляется за детали, что-то внутри нее падает. Ее руки немедленно отдергиваются, а волосы на затылке встают дыбом. Секо слышит собственный сбивчивый вдох. Глаза расширяются, но не от страха — от абсолютного, бескомпромиссного шока. Она не кричит, не вскрикивает. Она лекарь. Она видела смерть, детей с оторванными конечностями, людей с глазами не на тех местах. Но это… На миг Секо даже думает, что это может быть шутка — какая-то декоративная маска или глупая попытка Сатору разыграть ее. Но чем больше она всматривается, тем яснее становится, что это не подделка. Это плоть и кровь. — Что за… — бормочет она себе под нос. Секо резко оборачивается через плечо, ее глаза вспыхивают столь редким калейдоскопом эмоций, направленных на единственного человека, который мог бы ей это объяснить. Годжо все это время стоит в дверном проеме, напряженный блеск его голубых глаз выдает то, насколько пристально он следит за каждым ее движением. Не дождавшись каких-либо комментариев, Секо резко переводит дыхание: — Ты… — она бросает короткий, быстрый взгляд в сторону юноши, одновременно желая отпрянуть и в то же время не упускать из поля зрения того, кто находится в постели. — Клянусь Богом, Годжо, если ты решил поиздеваться надо мной… Годжо никак не реагирует на ее выпад; он продолжает смотреть с видом, будто именно такой реакции и ждал. Сатору не смеется и не улыбается — он не делает ничего из того, что могло бы подтвердить ее слова. Иейри не утруждает себя попыткой скрыть мелкую дрожь в пальцах, готовая вскочить с места в любую секунду. И она также мастерски игнорирует волну чудовищного научного любопытства, что с запозданием, однако медленно, но верно, достигает ее. — Ты даже не можешь себе вообразить то количество вопросов, которые я хочу задать тебе прямо сейчас, — взгляд Секо напряженно скользит к… лису, кицунэ, который лежит, слегка укрытый белым хаори Годжо. Он выглядит изможденным, синяки частично покрывают его руки, насколько позволяет взгляд. Однако больше всего выделяются странного рода порезы на открытых участках тела. Застывшие пятна крови тут и там покрывают его одежду и хвосты настолько обильно, что Секо мельком успевает понадеяться, что не вся она принадлежит ему. — У меня их не меньше, — тихо отвечает Сатору. — Как это возможно? — Я знаю, тебе, должно быть, тяжело это принять, но твои глаза тебя не обманывают, — взгляд его предельно серьезный, немного уставший. — И ты притащил его сюда, в замок, посреди ночи, черт возьми, с полным осознанием, что я могу начать кричать, вызвать охрану и устроить тебе головную боль на десять лет вперед? — она смотрит на него в упор. — Ты бы этого не сделала, — натянутая полуулыбка и нетерпение мелькают в глазах. — Он сильно ранен, сможешь ему помочь? — Вот так просто? — Секо подавляет нервный смешок. — Если тебе нужно что-то конкретное, говори, — серьезно произносит Годжо, понимая это по-своему. Сперва она хочет пораженно возмутиться, схватить Сатору за грудки и трясти до тех пор, пока он не объяснит ей, что происходит и как это возможно, — чертов горный дух в его постели или это вместо благовоний зажгли помутняющие разум травы? Однако, прекрасно слыша чужое тяжелое дыхание на столь близком от себя расстоянии, Секо, к ее чести, игнорирует собственные побуждения с профессионализмом, которого человек достигает за долгие годы, и приступает к работе настолько спокойно, насколько это вообще возможно. Она заталкивает поглубже неуемное желание задавать вопросы, желание немедленно разложить это существо на частички, чтобы часами изучать и изучать нечто столь немыслимое со всех сторон; заталкивает поглубже потребность здесь и сейчас затянуться кисэру, вдыхая едкий табак и глядя на оживший перед глазами миф. Это было немыслимо — невозможно. Умение прекрасно контролировать свои эмоции придает ее лицу выражение, близкое к апатии. Тихое ворчание вырывается из ее рта, когда она, игнорируя здравые опасения, все же нащупывает чужой пульс. К тому времени, когда Секо напряженно разматывает импровизированную повязку на голени, Годжо подбирается ближе, опускаясь на деревянное возвышение по другую сторону постели. Сатору следит за каждым ее движением с такой готовностью, словно стоит Секо только оступиться, и ее тут же уничтожат на месте. Она не соврет, если скажет, что этот факт поражает ее не меньше остальных. По ее скромному мнению, защищаться стоило бы от того, кто в данный момент находится без сознания между ними. Молчание, что на какое-то время повисает в комнате, глухое и полное невысказанных слов. — Только не говори мне, что спас кицунэ просто потому, что он красивый, пушистый и попал в беду, а ты случайно прогуливался рядом, — нарушает тишину Секо, не отвлекаясь от работы над раной: порез довольно длинный и глубокий, и хотя видно, что его промывали, нужно все полностью обеззаразить и наложить швы. — Представим, что так и было, — Сатору криво усмехается, но глаза его остаются серьезными. Секо молча качает головой. — Не сиди без дела, принеси тот кувшин, что оставила Кугисаки. Легкое колебание в воздухе после этих слов можно потрогать руками. Сатору не двигается с места. Иейри не сразу отвлекается на него, слишком сосредоточившись на том, чтобы аккуратно обработать края ранения, но когда тишина затягивается, она поднимает взгляд. — В чем дело? Думаешь, кувшин сам сюда прилетит? Это что, неуверенность в чужих глазах? Секо хмурится, осматривая молчаливую фигуру Годжо. — Погоди-ка… Ты что, боишься оставить его одного со мной? — спрашивает она на пробу, вскинув бровь. Может быть, она ошибается. Может быть, все-таки, наоборот? Но Годжо лишь пожимает плечами, уголок его рта чуть дергается. — О, чудесно. Не меня с ним, а его со мной. Ты полагаешь, что я, целитель, из всех возможных сценариев выберу нападение? Надо же, Годжо-сан. Дойти до таких параноидальных мыслей… — Не в том дело. Просто не хочу, чтобы ты разобрала его на части для своих опытов, — говорит он, и Секо мысленно соглашается с действительно манящей перспективой такого расклада. Оба обмениваются красноречивыми взглядами, после чего, вздохнув, Сатору поднимается: — Сейчас. Секо отмечает, что он все же мешкается еще секунду, прежде чем двинуться с места. Когда Годжо возвращается, она готовит иглу. Натянув тонкую нить, Секо кивает на место рядом с собой. — Поставь сюда, спасибо, — говорит она, после чего натягивает нитку на пальцах, проверяя ее прочность. — Теперь смотри внимательно. Когда я начну, он может очнуться. Будь настороже. — Он, кажется, глубоко без сознания. — Возможно, это так. А может быть, он откроет глаза и сделает из нас решето, — бурчит Секо, поднимаясь с колен и снова поудобнее усаживаясь поближе к ране. Ее руки работают спокойно, ни разу не дрогнув. Сатору снова садится, но уже чуть ближе, наблюдая за лицом кицунэ. Его взгляд время от времени спускается от закрытых век к линии губ — как будто проверяя, не дрогнут ли они. Но, очевидно, организм духа слишком изможден, чтобы реагировать: никакой тревоги или даже слабого движения. Вскоре Секо заканчивает накладывать швы с удивительной скоростью и аккуратностью; голень плотно перевязана чистым бинтом. — Это очень опасная и глубокая рана. Его нога буквально разрезана, — констатирует она. — Ты знаешь, что произошло? Не глядя в ее сторону, Годжо отрицательно качает головой. Секо чуть хмурится. Ей нужно проверить, в каком состоянии находится все остальное тело; травма на ноге, хоть и наиболее серьезная, может оказаться не единственной. Выпрямившись, Иейри оглядывает тело — кожа лоснится от пота, охваченная жаром. Она аккуратно касается ладонью плеча юноши. — Помоги мне, — коротко бросает она, жестом показывая Годжо на верхнюю часть одежды духа. — Надо его всего осмотреть. Нервное напряжение от присутствия загадочного существа все еще чувствуется у нее в плечах, несмотря на видимость полной сосредоточенности, когда они медленно стягивают верхние одежды, а полы чужих хакама лишь подворачивают для удобства. Перед ними — загадочное создание, и, несмотря на временную бессознательность, осторожность здесь необходима. Прекрасно сложенное тело кицунэ открывает взгляд на гладкую кожу, на которой виднеются бугристые синяки — глубокие, пролегающие вдоль ребер и предплечий. На руках обнаруживаются кровоточащие ссадины и несколько тонких порезов, будто оставленных острыми когтями. Секо прослеживает взглядом, как Годжо протягивает руку и осторожно опускает ладонь на чужой лоб. Он явно выглядит взволнованным и она не совсем понимает природу этих волнений. Она знает Годжо больше десяти лет и проявление такой… заботы, к кому-то, кто появился только что? — Он горит. Это из-за возможной инфекции? — его светлые брови хмурятся. — Скорее всего, это вызвано общим состоянием, — отвечает Секо задумчиво. Положив ладонь на грудь кицунэ, она хмурится: кожа действительно невероятно горячая — жар, охвативший духа, бьет по ее руке, словно касание раскаленного железа. — При множественных ушибах может подняться жар. Кровь приливает к поврежденным участкам и начинает постепенно рассасываться… Не говоря больше лишних слов, Секо быстро обмакивает тонкую ткань в холодную воду из принесенного Годжо кувшина, а затем осторожно прикладывает ее к чужой груди и плечам, сбивая лишнее тепло. — Разве будучи таким сверхъестественным существом, — задумчиво произносит Сатору, не отрывая взгляда от фигуры, — он не должен восстанавливаться быстрее? Его раны должны заживать сами собой, разве нет? — Я не думаю, что мы можем слепо полагаться на все эти легенды. Уверена, что больше половины из них — воплощение чужих фантазий, — озвучивает свои мысли Секо, продолжая осторожно обтирать горячую кожу влажной тканью. — Даже если это правда, наверняка у него есть свои пределы. Мы не знаем всей картины. Годжо молчит в ответ, вероятно понимая, что она права. — Представляешь, как было бы интересно понять, какая у него выносливость и способности? — Даже не думай об этом, — обрывает Годжо, скосив в ее сторону быстрый взгляд. Иейри лишь слегка улыбается в ответ. Продолжая прикладывать ткань, на доли секунды ее пальцы задерживаются на шее кицунэ. Там покоится кулон — шар, тускло блестящий в свете фонарей. Он красив, но не настолько, чтобы притягивать взгляд только за счет своей формы. Скорее, в подвеске чувствуется что-то иное. Тяжесть? Притяжение? Ей сложно сформулировать, что именно привлекает ее взгляд. Камень кажется живым. — Это пока побудет у меня, — произносит Годжо ровным тоном, прежде чем аккуратно снять кулон с чужой шеи и спрятать в складках своей одежды. — Пусть не мешает твоей работе. Секо закусывает губу, но не оспаривает это, быстро выбросив мысль о подвеске из головы. Нажав на нужные точки, она озвучивает свое предположение о возможной травме грудной клетки, которая могла возникнуть из-за сильного падения или удара спиной. — В этом случае ушиб головы тоже возможен, но видимых повреждений я пока не вижу. Все станет ясно только после того, как он придет в себя, — с тихим вздохом она продолжает ровным тоном. — Он сильно истощен физически, ты и сам видишь количество повреждений. И смотри, за раной на ноге нужно наблюдать особенно тщательно. Я подберу укрепляющие травы и настои. Если теория с быстрой регенерацией окажется ложной, то процесс полного восстановления затянется. Я полагаю, как у людей. Время покажет. Вскоре она заканчивает сбивать температуру, оставив прохладную ткань ну лбу лиса. Еще один кусок ткани она вручает Годжо, чтобы тот мог отмыть испачканные в крови и грязи участки кожи. Секо обрабатывает синяки и порезы, Сатору помогает ей, когда это нужно. Они работают в совершенной тишине. — Так… кто же он такой? — наконец решается спросить Секо негромко. Она достаточно долго для подобной ситуации воздерживалась от любых вопросов, выполняя роль целителя. Когда на ее вопрос Годжо отвечает не сразу, она решает продолжить. — Я не говорю о том, что он такое — это и так видно. — С недавнего времени мы близкие знакомые. Она застывает, перебирая в корзине флаконы с мазями. — Подожди, — настороженно произносит Секо. — Ты хочешь сказать, что вы уже виделись раньше? — Это не было большим секретом, — Сатору пожимает плечами. Он выглядит глубоко задумчивым, держа в руке чужую ладонь и омывая ту от крови. — Он был приглашен художником для подготовки к празднику и бывал во дворце. — Когда-нибудь я перестану удивляться вещам, которые тебя окружают. Но, видимо, этот день еще не настал, — говорит Секо отстраненным тоном. Это небольшое открытие только больше путает ее мысли. — Даже если так… ты настолько доверяешь кому-то, чтобы привести сюда, от одного взгляда на кого волосы на затылке встают дыбом? — Эй, и вовсе он не такой страшный, — дует губы Годжо в бесславной попытке пошутить. Он спокойно выпрямляет спину и недвусмысленно указывает на рану на ноге кицунэ. — Ты помогаешь ему, не так ли? Значит, тебе тоже достаточно просто взглянуть, чтобы понять — он заслуживает шанса. — Шанса? — саркастично фыркает Секо, возвращаясь к выбору флакона. — Я много лет работала с ранеными и больными за пределами замка, Сатору, и знаешь, что я скажу? Некоторые из них — настоящие монстры. Это, наверное, первое, что ты понимаешь, когда перестаешь быть глупой девчонкой и начинаешь видеть людей такими, какие они есть. А он даже не человек. Она поднимает одну бровь, бросив на Годжо внимательный, почти оценивающий взгляд: — Если это действительно монстр? Что тогда? Слова звучат прямо и жестко, словно сталь, ударяющая по камню. Она не пытается смягчить их или завуалировать, зная, что Годжо далеко не из тех, кого можно легко выбить из равновесия. — Ты боишься его? — неожиданно спрашивает он в ответ. — А ты? Тебе не страшно? — Секо раздраженно морщится, но продолжает свою работу, обрабатывая раны мазью. — Часто встречаешь опасных созданий из тысячелетних сказок? Или ты настолько уверен в себе, что тебя не пугает даже то, чего ты не понимаешь? Даже если ты знаком с ним, как с человеком, тебе в голову не приходят сомнения? — Это не имеет значения, — с нажимом произносит Годжо и при этих словах голубой цвет его глаз мерцает резкостью. Секо замедляет движения, сбитая с толку. — Сомневаться приходится, когда ты смотришь на кого-то, как ты сказала — опасного и древнего, — и осознаешь, что на самом деле он кто-то, кто, возможно, пытался защититься. Или бороться. Или, может, просто жить. Разница только в том, что он именно такой. Секо застывает, но внимательный взгляд Сатору смягчается: — Я уже сделал выбор. Иначе оставил бы его там, где нашел. Научись видеть, а не бояться. Секо чуть качает головой. Она указывает тонким движением пальцев в сторону хвостов, все еще выглядывающих из-под ткани. — Увидеть и довериться — не одно и то же. Ты вообще хоть раз читал что-нибудь о кицунэ? — Да, что-то попадалось на глаза, — расплывчато отвечает Годжо. К этому моменту его руки переместились выше, омывая кожу шеи и скул кицунэ сосредоточенными движениями. Он склонился ближе, легко проводя взглядом по чужому лицу. Краем сознания Секо смотрит на это с опаской: она не рискует быть столь наивно расслабленной, постоянно пытаясь держать некоторую дистанцию. — И? О них ведь даже в легендах два слова не сойдутся: то ли они хитрые обманщики, то ли защитники… или же убийцы. Наступает тишина. Только редкие звуки дыхания кицунэ и слабое шуршание ткани, проводимой по телу. Линия челюсти Сатору сжимается, пока он размышляет о чем-то в течении долгих секунд; Секо изредка бросает в его сторону короткие взгляды. Когда Годжо отвечает, слова звучат как непоколебимый щит, намеренно воздвигнутый им в этом разговоре. — Я не прошу тебя доверять ему, Секо. Я прошу тебя доверять мне. Она горько усмехается, облокачиваясь на колени, и глядя на него исподлобья. — Это эгоистично. Очень эгоистично, и ты это знаешь, — после небольшой паузы Секо испускает долгий вздох прежде чем продолжить. — Хорошо. Если вы готовы взвалить на себя такую ответственность, Годжо-сан, то воля ваша. Только если что-то пойдет не так и он превратит тебя и всех нас заодно в пепел, это будет на твоей совести, ясно? — Предельно. Надеюсь, что тогда у тебя найдется мазь от ожогов, — спокойно парирует Годжо, чуть склонив голову. — Спасибо, Секо. — Не благодари. Я делаю свою работу. — Все равно. Она не отвечает. Только хмыкает, вытаскивая из корзины последний флакон с заживляющей мазью.

***

Мягкий запах трав заполняет воздух, распространяясь из оставленного на низком столике саше лечебного отвара, который Секо приготовила перед уходом. Сатору сидит на краю своей спальной платформы, согнув одну ногу в колене, слегка ссутулившись, почти расслабленный. Едва заметные отголоски холодного рассвета пробиваются через оклеенные бумагой двери, озаряющие его бледное лицо сероватым, приглушенным светом. Фонари давно погашены, полумрак комнаты из чернильной темноты постепенно переходит в серо-белое начало нового утра. В руках Годжо держит фигурку кицунэ — обычный кусок бумаги, теперь наполненный скрытым смыслом, заключенным в выгнутых хвостах и хитроумной складке у морды. Он крутит ее пальцами, ищет ответы на вопросы, которых еще даже не задал, и о которых даже не догадывался. Сатору морщится, невольно вспоминая момент их последнего разговора, когда он задел Юджи своими легковесными словами. Погано вышло, ничего не скажешь. Своеобразный довесок к тому, что чужой секрет был открыт, как сорванная печать, а толщина того моста, который он выстраивал, становится хрупкой и легко разрушаемой. Кажется, что с того разговора утекло много времени, однако на деле же минуло всего несколько часов. Весьма переворачивающих мир с ног на голову часов. Сон липко тянет его за веки, голова наполняется тяжестью. Он говорит себе, что не имеет права спать. До тех пор, пока Юджи не очнется. Пока Сатору не убедится, что чужое лицо — не последний образ, который он увидит в этой жизни. Возможно, сказывается усталость. Возможно, разрозненность мыслей в его голове, а может, простая невнимательность — сложно сказать наверняка. Дыхание за его спиной меняется. Он чувствует это одной секундой позже, чем стоило. Улавливает движение, но не успевает отреагировать, когда чужая рука молниеносно сжимает его шею стальной хваткой. Движение вихрем стягивает его на пол. Дезориентированный, Сатору невольно отпускает бумажную фигурку, отброшенную в тень кровати, успевая заметить лишь блеск раскаленной остроты пары глаз. Те глаза, которые Годжо знает, он никогда не сможет забыть. Юджи прижимает его спиной к стене, лицом к лицу, нависая сверху, и Сатору клянется, что перестает дышать. Не от хватки, сильной, способной раздавить. Не от острых когтей, сжимающих его шею. Но от того, насколько диким и неумолимым выглядит кицунэ, расплавленный до сути своей природы. От вида гладкой, бронзовой кожи, губ, четко очерченных скулами, персиковых волос, спадающих на глаза — расплавленное золото в них, мерцающее диким, магическим желтым, как нечто беспокойное, почти первобытное… …с безошибочным желанием убить.⠀ ⠀ ⠀