Кицунэ

Сознание Юджи вырывает его из глубокого, вязкого колодца беспамятства. Первая мысль нечеткая, словно погребенная под слоем темной воды. Боль. Настойчивое, хищное чувство, вспыхивающее в разных уголках его тела. Оно медленно прорастает в его сознании: острая боль в левой ноге, резкие, саднящие ощущения в груди и ребрах, а также тяжелая, почти непосильная слабость, что накрывает его подобно железному грузу. Он пытается пошевелиться, но его тело молчит, не желая подчиняться. На лбу и висках выступил пот. Отстраненно он понимает, что лежит на холодном полу, чувствует его знакомую текстуру — гладкость древесины, пахнущей смолой и сладкой затхлостью времени. Понимание вспыхивает ярко, раздвигая туман мыслей, и тут же утопает в волнах стремительного, хаотичного замешательства. Несомненно, это его маленькое святилище. Но почему он здесь? Ёкай. Бой. Вспышки — оранжевые, красные, черные, как ненасытные пасти, пожирающие все. Мальчик... Такума. Все вокруг завернуто в серую пустоту. Лежа на боку, грудь кицунэ ритмично поднимается и опускается. Жадно хватая воздух, словно тот не желает проникать внутрь, он чувствует только тяжесть и гудящую волну новой боли. Силой воли Юджи заставляет себя сосредоточиться хоть на чем-нибудь, чтобы не утонуть в хаосе. Он ослаблено приоткрывает глаза, но в этом нет никакого смысла, поскольку его окружает лишь абсолютное, невыносимое отсутствие света. Темнота поглощающая, а единственным ее собеседником становится медленный, отрывистый звук его дыхания. Как он… как здесь оказался? Отключаясь, он должен был оставаться в лесу, и тем не менее, он находится в главной, скрытой части своего храма — во внутреннем пространстве, там, куда люди боятся входить даже под угрозой собственной гибели. Прихожане веками переступали порог исключительно внешнего помещения, клали свои дары, молились, благодарили, но никто и никогда не осмеливался переступить невидимую границу. И все же сейчас кто-то это сделал. Нет никакого смысла в том, чтобы полагать, что это могло быть дело рук другого духа — Юджи прожил достаточно, чтобы точно знать, что он один, единственный обитатель земли близ этого города. Значит... человек. Кто-то не побоялся его. Но почему? Почему не испугался? Не убил? Почему осмелился помочь вместо того, чтобы увидеть в этом отличную возможность избавить себя и свой род от потенциально опасного магического существа? Все кажется не логичным, неправдоподобным, словно происходящее — часть дурного сна, в который он пока не в силах поверить. Его вялые мысли тревожно мечутся одна к другой, смутные образы боя наплывают на его размытое сознание: лицо демона, искривленное отвратительной улыбкой, пальцы, рвущие воздух, раздирая пространство. Его собственная рука, полу-звериные когти, повергающие ёкая к земле. Ребенок, чья кровь окропила почву леса. Смерть Такумы и его матери сковывает его мысли тяжким грузом. Эти мысли невыносимы. Что случилось, когда земля ускользнула из-под его ног и бой угас в туманной вспышке? Что с ёкаем? И тело… он не может просто оставить его там, в лесу… Соберись. Поднимайся. Он пытается сделать это. Опираясь на локти, его голова тяжело повисает, а мышцы взрываются напряжением, отправляя его обратно на старый пол. Глухой стук собственного тела сопровождается глубоким, резким выдохом. Мгновения он просто лежит, не двигаясь, и только слушая, как его голова гудит. Вялые мысли продолжают метаться, сосредоточенные вокруг стремления встать на ноги. Он не может оставить Такуму в лесу. Даже если тело мальчика давно покинула жизнь, он должен был его забрать. Ему нужно вернуться. И Махито… выжил ли он? Ушел ли? Направился ли он в город, чтобы продолжить разрушать жизни? Есть ли другие жертвы? Что, если кто-то сейчас нуждается в его помощи, в то время как он позорно не может найти в себе сил подняться? Юджи ничего не может утверждать наверняка. Он сжимает кулаки. С трудом повернувшись на бок и поднимая руку, он протягивает ее к груди, где под слоями испачканного кимоно находит подвеску. Кончики пальцев касаются прохладного гладкого шара, напоминающего крупную жемчужину, и извлекают ее наружу. Шар едва поблескивает, словно его магия опустошена, как и сам кицунэ. Обычно сияющий голубым мягким светом, теперь он кажется почти мертвым, тусклым напоминанием о том, какой силой обладает на самом деле. Слабый оттенок свечения скользит по лицу Юджи, еле-еле освещая на мгновение притихшие, темные черты — глаза, едва приоткрытые, кажутся затянутыми дымкой усталости. Юджи сжимает подвеску в руке, словно надеясь извлечь из нее хоть толику утраченной энергии для того, чтобы подняться. Рваная рана на левой ноге отзывается жгучей, мерзкой волной болезненных ощущений. Грудь саднит при каждом вдохе, как если бы каждая из костей пыталась протестовать против работы легких, а его магия — источник его силы, его души, — была так истощена, словно ее вытащили из его тела силой. И слабость, настоящая, мучительная. Я должен, думает Юджи, внутренне борясь с тяжестью собственного тела. И, несмотря на собственное обещание подняться через пару минут, Юджи чувствует, как эта мысль растворяется в темноте, когда его веки, слишком тяжелые для сопротивления, закрываются. Он проваливается обратно в глубокую, густую тьму, находясь в том же месте, где провел всю свою жизнь, и такой же одинокий, как и все эти бесчисленные ночи назад.

***

Праздник Сецубун завершился ярко: разноцветные узоры вееров, созданных Итадори, еще витали в пространстве для приглашенных гостей и в воспоминаниях тех, кто знал об этом, казалось бы, незначительном факте. Искры факелов медленно таяли в темноте, а под аккомпанемент уже не таких громких флейт в воздухе по прежнему оставалось ощущение чего-то непрекращающегося. Может, именно так ощущалась сама пульсация жизни в замке даймё у подножия гор. Официальная часть представления подошла к концу, и теперь простой люд завершал эту ночь ритуальным разбрасыванием бобов. Большая часть посетителей уже покинула дворцовую площадь, но были и те, кто желал задержаться в обстановке знатной жизни как можно дольше, ведь уже сегодняшним утром массивные ворота снова будут надолго закрыты. Слышны шаги, шелест кимоно и приглушенные голоса знатных дам и придворных, покидающих праздник, однако в относительной тишине, наступившей после выступлений, внутренний мир Сатору Годжо был не таким спокойным, каким он казался внешне. Сатору все еще восседал на своем месте среди знати, лениво облокотившись на подушку, в то время как его отец величаво поднялся, и, сняв черную ткань с глаз, бросил лишь один взгляд на присутствующих. Рядом с ним следом поднялась мать Сатору, по своему обыкновению тихая и мягкая, но исполненная такого достоинства, что любой смотрящий на нее чувствовал прилив смирения. Она не обратила внимания на сына, провожая мужа, и вскоре оба молчаливо скрылись на пути в донжон, оставив Сатору в размытом ощущении облегчения — отец ничего не сказал. Ни о его небольшом опоздании, ни о небрежности его поведения в обществе, ни о чем-либо другом. И все же, какая-то частица в нем чувствовала себя так же одиноко и отчужденно, как и всегда в присутствии отца. Наблюдая за ним, Сугуру стоит подле, бесшумный, будто живой столб спокойствия. Это был его вечный способ — терпеливо ждать, когда о чем-то размышляющий Сатору прервет молчание, ведь обычно так и происходило. Однако на этот раз молчание затянулось. Сатору продолжает смотреть на движущиеся на площади фигуры людей, отстраненный и, казалось, скрывающий мысли даже от самого себя. — Похоже, тебе было скучно весь вечер, — замечает Сугуру через некоторое время, убедившись в том, что остальные покинули ложе, и устремив свой взгляд туда, где за ритуальной повязкой скрываются пронзительно-синие глаза друга. Он звучит размеренно, но с легким уколом. Он знает, что Годжо нейтрален к подобным церемониям, но посещает их исключительно ради приличий и внутренней политики замка. Что само по себе является большим одолжением с его стороны. — В этих стенах мне всегда скучно, — бормочет Сатору с почти ленивой усмешкой. Он честно попытался было вновь вернуться к идее мимолетных разговоров, к легкой насмешливой игре в словесные пикировки с Гето, но воспоминания о предшествующей встрече снова хлестнули по сознанию так резко, что он невольно смолк. Итадори сегодня где-то там, в толпе. Чуть взъерошенный, как всегда. Наверное, сам себя заставивший появиться здесь, чтобы еще раз выразить Сатору свою благодарность. И он ушел. Ушел, потому что Сатору сморозил глупость. — Так что случилось? Ты в порядке? — спрашивает Сугуру. — Однажды ты перестанешь спрашивать меня, все ли со мной в порядке, — говорит Сатору со смешком, скрещивая руки на груди. — Я в порядке. Почему ты продолжаешь это делать? — Потому что ты мой лучший друг? Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать, когда тебя что-то мучает, — отвечает Сугуру, немного выступая вперед, чтобы не стоять сбоку. — Я просто пытаюсь понять, то ли дело в отце, или в том, что я видел тебя и… — И если бы тебя это должно было беспокоить в такой же степени, я бы уведомил тебя, — на удивление спокойным тоном отвечает Сатору, поворачивая голову, и предположительно смотря на Сугуру. — Иногда есть вещи, которые ты сам разрушаешь, и приходится справляться с дерьмовыми последствиями самому. Сатору Годжо обладал талантом, которому другие могли только завидовать: блеск безразличия на его лице так идеально сочетался с дурной привычкой скрывать под ним все, что он не хотел показать. Он был мастером собственноручно построенных стен, возведенных вокруг своего сердца и разума, и немногие могли позволить себе даже приблизиться к ним, не говоря уже о том, чтобы проникнуть внутрь. Но проблема заключалась в том, что порой даже он забывал, что там, в самозабвении своей внешней холодности. С Итадори, как ни странно, все было иначе. Они не настолько долго были знакомы, чтобы называть друг друга чем-то большим, чем случайные знакомые. Годжо не знал толком, с чего началось его пристальное внимание к мальчишке со слишком добрым сердцем и излишне честными глазами. Но даже с первого момента их знакомства, с той искренней улыбки, что Юджи всегда носил с собой вместо оружия, между ними было что-то странно неосознанное и недосказанное. Юджи не был похож на тех, кого Сатору привык впускать в свой ближний круг. Он не был ни завистливым, ни хитроумным, ни чрезмерно амбициозным, как многие, кто подбирались к нему лишь ради того, чтобы заработать расположение сына даймё. Юджи казался... искренним. Его честный взгляд пронизывал кожу и доходил до самых костей. От этого было одновременно и неудобно, и странно комфортно. Как будто в те несколько раз, когда они проводили время вместе, рядом с ним Годжо мог забыть нескончаемый груз обязанностей или вселенскую скуку, что, казалось, укоренилась в его душе. И, конечно, именно поэтому его резкие, выдернутые из контекста, поверхностные слова несколькими часами ранее, ударили не только по Юджи, но и по самому Сатору. Простой жест — заплатить за ночлег, вытащить бедного мальчишку из грязной ситуации после нападения пьяницы, — должен был восприниматься, по мнению самого Годжо, как само собой разумеющееся. Но из-за своей небрежной манеры выражаться, он превратил это в насмешку, обесценил то, что, судя по всему, имело значение для Юджи. Из друзей и союзников, которых Сатору собирал вокруг себя, никто — никто, — не заставлял его чувствовать настолько остро, как тот, кто, по сути, был почти незаметной фигурой в его жизни. Почему он вообще об этом думает? Это всего лишь глупое недоразумение, размышляет Сатору, словно оправдывая себя перед кем-то. Этот мальчишка слишком эмоционален, слишком прилипчив и легко раним — а я просто один из тех, кто оказался рядом. Но правда в том, что уход Итадори оставил странный привкус разочарования. И дело было не только в этой детской обиде; раньше Сатору никогда бы не обратил внимания на такие мелочи. Проблема заключалась в том, что это был Юджи. — Конечно. Я знаю, — говорит Сугуру после долгого молчания, слегка склонив голову. Его спина прямая, он непривычно серьезный. В его голосе нет и намека на осуждение или обиду от колкой формулировки Сатору. — Просто хочу, чтобы ты знал, что я готов помочь, если это нужно. Сатору поднимает руки, медленно снимая с глаз темную повязку, а затем трет веки большим и указательным пальцами. — Боюсь, это мне не слишком поможет, — криво усмехается он, а затем, немного поразмыслив, добавляет: — Может, оно и к лучшему. — Не мог бы ты выражаться конкретнее? Сатору молчит, будто бы подбирая слова, а затем поднимается и едва слышно бормочет: — Может, мне нужно держать дистанцию, — он отворачивается к сцене для выступлений, скрестив руки. Его голос звучит чуть тише, будто бы адресованный самому себе. — Что хорошего из этого может выйти? И в какой момент должно закончиться? Сугуру отвечает не сразу. Несколько затяжных секунд повисают между ними, пока он не произносит: — Ты прав. — А? — Годжо оборачивается, растерянный ответом. Это было не то, что он ожидал услышать, не то, что он хотел услышать — или, возможно, то, чего он боялся услышать. — В чем? — В том, что ты сказал, — терпеливо объясняет Сугуру. — Все это способно принести радость, но и боль тоже. Очевидно, куда больше боли, чем ты хочешь признать. Годжо слегка морщится. На его лице отражается легкое раздражение, в то время как внутри поднимается тягостное чувство, что возникает, когда кто-то неспешно указывает на те факты, от которых так отчаянно хочется убежать. — Просто почаще вспоминай о том, кто ты такой, и сомнения развеются, — продолжил Сугуру. — Если эта мысль станет для тебя якорем, тебе будет легче. Годжо хмурится, словно сама идея о том, чтобы действительно сделать вид, будто ничего и никогда не было, оставить любые способы встретиться и попытаться принести извинения — лично оскорбляет его, несмотря на то, что он буквально только что упомянул об этом вслух. — Ты хочешь сказать мне, что мне просто стоит наплевать? Он говорит это медленно, почти грубо. Облаченные в слова, теперь эти мысли звучат как упрямая попытка защитить нечто хрупкое, что он сам едва ли мог разглядеть. Сатору также собирается ответить, что он никогда не испытывал такого удовольствия, как возможность забыть о своем положении, но решает промолчать. — Я не говорю, что это легко. Я лишь говорю, что это правильно. — Ты не будешь стоять здесь и говорить мне, что правильно, а что нет, — голос Сатору становится глубже от нарастающей злости. Гето не стоило лезть так глубоко, это была его ошибка. Сугуру выдерживает небольшую паузу. — В конце концов, — спокойно произносит он, решая взять на себя ответственность и закрыть этот разговор на наиболее мягкой ноте. — Я просто не хочу, чтобы ты слишком поздно осознал, что это решение только внешне принадлежит обоим. Сатору ожидаемо не отвечает, скрываясь за своим внутренним фасадом. Оба молчат еще несколько минут, наблюдая за развернувшимся на площади праздником. Мысли в голове Сатору окончательно терпят крушение, когда перед ними неожиданно возникает их незаменимый командир стражи. — Нанами? Ты чего здесь? — спрашивает Сатору. Кенто выходит из бокового прохода, откуда ведут ступени на ложе, как всегда, с четкостью движения, присущей лишь человеку, привыкшему двигаться с конкретным определением. Его золотисто-светлые волосы даже при слабом свете фонарей кажутся строгими линиями под аккуратным углом, а характерный звон доспехов следует за ним по пятам. — Годжо-сан, — голос Нанами разрезает воздух, он уважительно кланяется, но, как обычно, когда это касается Сатору, делает это с минимальной формальностью: просто потому, что так нужно. — Я хотел предупредить вас, что собираюсь покинуть замок. — Покинуть замок? Прямо сейчас? И надолго ли? — осведомляется Сатору, и в его голосе мелькает что-то странное, почти неуловимое: когда Нанами говорит такие вещи, это всегда приводит к чему-то серьезному. — Несколько часов, возможно, дольше, — прямо отвечает Нанами. Гето, до этого молчавший, задает резонный вопрос за Годжо: — С чем это связано? Проблемы на наших землях? Нанами кивает — строго и аккуратно взвешивая свои слова: — Стража донесла, что на окраине города случилось странное. Женщина погибла — судя по описаниям, ее грудная клетка была пробита. Существуют неподтвержденные слухи: накануне раздавались удары, настолько страшные, что их было слышно вплоть до западной сторожевой башни, — его голос темнеет, но остается нейтральным, как будто все это лишь сухая информация, а не описание чего-то пугающе кровавого. — Само собой, люд утверждает, что это не человеческих рук дело. Окраина, народ там простой, но нельзя ничего исключать. — Информацию уже передали всем самураям? — спрашивает Гето рассудительно, хотя было ясно, что его, как и Сатору, случившееся заинтересовало своей неожиданностью. — Разумеется. Но этого недостаточно, — отвечает Нанами. — Я хочу выехать лично, чтобы оценить масштаб угрозы. — И ты уверен, что хочешь отправиться один? Это чертовски подозрительная ситуация, — замечает Сугуру. — Кто сказал, что он пойдет один? — спокойно спрашивает Сатору. Нанами посмотрел на него — его бровь чуть приподнялась, но больше никаких эмоций он не показал. Гето, напротив, моментально воспротивился: — Годжо, ты с ума сошел? Твой отец… — Мой отец, — перебивает Сатору, посмотрев на него. — Будет непомерно рад тому, что его сыну не безразлично благополучие населения и он решил спасти свой замок. Или защитить еще одну бедную деревенщину от их собственных ошибок. Уж не знаю, что он считает более достойным занятием. Гето глубоко вздыхает и его взгляд ясно говорит — это плохая идея. — Ну все, решено, — добавляет Сатору весело. — Когда выезжаем? — Хочешь взять лошадей? — осведомляется Сугуру. — Почему нет? Так быстрее, — Сатору пожимает плечами. — Все-таки ночь, будет не слишком шумно?.. Нанами прочищает горло, привлекая их внимание. — Я смею напомнить, что у командира стражи в подчинении достаточное количество самураев, чтобы не передвигаться одному, — он наблюдает, как Гето и Годжо переглядываются, готовые к новым аргументам, но продолжает прежде, чем они откроют рты. — Если вы готовы, выдвигаемся немедленно.

***

Тонкий шелест ночного ветра сопровождает их путь, когда они движутся по затихшему дворцу в сторону конюшен. Основные дороги уже опустели, и теперь единственными звуками были мягкий хруст гравия под ногами да ровное дыхание спутников. Главная площадь осталась далеко позади, ее свет и радостная атмосфера не достигают этой части дворца. — Ты действительно думаешь, что это мог быть дух? — голос Сугуру тихий, он идет по левую руку от Нанами. Ножны их катан звучат почти в унисон. — Мы не знаем, что это, — отвечает Кенто с невозмутимостью. — Но слухи о необычной мощи ударов вызывают определенную тревогу. Если это кто-то или что-то, способное пробить человеческую грудь насквозь, то лучше все тщательно проверить. Сегодня показательный праздник для клана и будет очень некстати, если слух о нечеловеческом убийстве в ту же ночь наведет поутру страх на весь город. — Слухи — всегда растут, — отзывается Гето и склоняет голову чуть набок. — Иногда кажется, что они живут жизнью куда более насыщенной, чем настоящие люди. Сатору, который движется чуть позади, лениво сцепив руки за головой, слушает их почти вполуха. Слова Нанами и Сугуру кажутся далекими, как фон, не дотягивающий до его мыслей. Поток их тихого диалога перемежается светом луны, ветром и ночной пустотой. Но что-то вдруг привлекает его внимание. Чуть в стороне, у небольшой двери, ведущей к одному из служебных дворов, раздаются голоса. Они едва слышны, почти неразличимы из-за расстояния, но на фоне ночной тишины кажутся Сатору странно четкими. Он невольно замедляет шаг, напрягая уши. — …всегда говорила, что кицунэ охраняет город, — звучит тихий, но исполненный убеждения голос девушки. — Нет сомнений, это он! Обернувшись, Сатору удается разглядеть группу из трех или четырех женщин, служанок, по виду — простых и еще юных. Они, похоже, провожают кого-то из подруг или просто обмениваются сплетнями перед возвращением в свои покои. — Боги, опять ты за свое, Кугисаки! Эту служанку Сатору знал. Девушку звали Кугисаки Нобара — он иногда видел ее, но особого интереса к ее существованию не проявлял. Однако, это имя определенно мелькало в разговорах кого-то из старших слуг, кажется, в связи с какими-то глупыми конфликтами с местными. Воспоминание о Нобаре затягивает за собой теплый, но резкий образ другого человека. Сатору помнит, что именно Кугисаки дважды была в компании Юджи, когда тот посещал дворец. — Нет сомнений в том, что он убил ту женщину? — переспрашивает другая девушка, звуча с искренним любопытством. — …совсем дура! Конечно нет! — слышится раздраженный ответ Кугисаки. — Я просто спросила… — Твоя бабушка видела его, или что? — затем неразборчивое бормотание, служанка говорит слишком тихо. — …верить всему, что она рассказывает? …хитрые создания, и человек погиб — это не шутки. — Может, и видела! — голос Кугисаки повышается, но не настолько, чтобы разбудить тех, кто уже в покоях. Она говорит так, как говорят люди, глубоко уверенные в своей истине. — А когда кто-то погибает… особенно вот так, как эта женщина, бабушка говорит, что это злые духи возвращаются. Сатору мысленно усмехается, в очередной раз удивляясь той скорости, с которой слуги передавали друг другу слухи, как крысы — чуму, хотя давно уже стоило к подобному привыкнуть. А еще Сатору не понимает, но почему-то разговор цепляет его. Возможно, из-за сочетания веры и обреченности в ее голосе. Возможно, просто потому, что слова попадают в странно пустое место в его мыслях. Другая девушка хмыкает, но без злобы: — Ты думаешь, что злые духи кого-то убивают, а кицунэ пытается их остановить, так? — Что, если так и есть?! — горячо заявляет Кугисаки, которая, кажется, глубоко верит в бабушкины сказки. — Что, если злые демоны уже здесь? В ночь их изгнания они пробуждаются, так ведь? Возможно, кицунэ проиграл, и нас больше некому защищать… — Годжо, ты идешь? — голос Нанами отвлекает его от размышлений. Возможно, девушки тоже слышат чужой оклик, о чем свидетельствует быстрая суета у входа в здание. Сатору увеличивает шаг, быстро догоняя своих спутников, оставляя служанок и их легенды в стороне.

***

Когда они добираются до конюшен, ночной запах дерева и свежего сена наполняет воздух. Лошади стоят спокойно, уткнувшись мордами в свои ясли, мирно пережевывая остатки вечернего корма. Здесь еще тише, чем в остальной части дворца, а потому скрип дверей, что открывает Нанами, разрезает воздух с усиленной громкостью. — Мы будем ехать быстро, — произносит Кенто, подходя к гнедой кобыле. — Чем меньше времени это займет, тем лучше. Пока его спутники занимаются приготовлением к седловке, Сатору подходит к своему белоснежному жеребцу, стоявшему чуть позади остальных. Спокойная работа над поводьями и стременем дает ему несколько минут простого уединения со своими мыслями. Почему-то эти обрывки, услышанные чуть раньше, не дают ему покоя. Все эти разговоры о злых демонах, о защите города, о кицунэ… Он не придавал значения подобным легендам — для него они всегда были чем-то, что рассказывали детям, чтобы те вели себя хорошо. Интересно, верит ли Юджи в подобные мифы? Мысль тут же кажется ему глупой, потому как — конечно, он верит, — отвечает сам себе Сатору. Юджи подарил ему маленького бумажного кицунэ и даже показал храм, посвященный этому существу. «Кицунэ действительно обладают магией, — тихо говорил ему Юджи. — Но… Они не причиняют людям вреда». Ветер снова шевелит тени под крышей конюшни, и Сатору на секунду останавливается, буквально видя перед собой образ розово-волосого юноши. Его чутье словно подсказывает ему что-то важное, но слишком расплывчатое, чтобы уловить. Сугуру подходит ближе, хлопнув Сатору по плечу: — Готов? Мы выезжаем. Сатору кивает, отмахнувшись от своих мыслей. Позже, — говорит он самому себе, седлая лошадь. Прохладный воздух бьет в лицо, проясняет мысли, пока втроем они молча мчат по пустым улочкам города, оставляя за собой слабое эхо копыт, глухо отлетающее от стен домов. Башни дворца остаются далеко позади, их силуэты едва различимы на фоне тусклого неба. Луна освещает извилистую дорогу, ведущую к окраинам города, где все еще остается свежим след произошедшей трагедии. Грудь Сатору едва заметно сдавливает под тяжестью ожидания. Казалось, эта ночь словно затягивает его в паутину непонятных знаков и предзнаменований. Возможно, ему следует лишь поскорее убедиться в человечности совершенного преступления, обусловленного реками праздничного алкоголя и чужих помутненных сознаний, отпустить, наконец, ненужные мысли, и хорошенько выспаться. Сатору задумчиво хмурится, притянув поводья, чтобы подогнать своего белоснежного скакуна поближе к остальным. Он задается вопросом, был ли Итадори еще на празднике? Успел ли Юджи насладиться своим маленьким триумфом? Погрузился ли он в ритм танца, взирая, как струи света и движений гейш скользили вдоль его собственноручно расписанных вееров? Или он ушел сразу, полный обиды на Сатору? Тряхнув головой, Годжо легко приосанивается в седле, чтобы приблизиться чуть ближе к гнедой кобыле Кенто. — Эй, Нанами, — негромко обращается он, все так же лениво, но с тихим водоворотом мыслей. — Тебе удалось найти Итадори-куна на празднике? Нанами, с характерной ему бесстрастностью и вниманием, бросает короткий взгляд на Сатору. — Да, я нашел мастера Итадори в толпе по твоей бесполезной прихоти, — простая констатация факта с акцентом на последние слова. — Немного пробыл с ним в его компании. Сатору немного расслабляется, услышав это. Юджи все-таки увидел свое творение, — невольно ему казалось, что это было важно. Почти глупо важно. Еще некоторое время они скачут рядом, когда Нанами внезапно говорит: — В какой-то момент, — продолжает он спустя мгновение. — Он резко покинул праздник. Сатору не отвечает, выжидая продолжения. — Итадори-сан выглядел встревоженным. Это было странно, — делится Нанами ровным, почти лишенным эмоций голосом. — Он двигался довольно быстро. Как будто бежал к чему-то или от кого-то. Его слова повисают в воздухе, их спокойствие кажется почти осязаемой противоположностью той беспокойной частоте, что теперь вибрирует в мыслях Годжо. Конечно, он ушел быстро, с ноткой разочарования думает Сатору. Наверняка Юджи подумал, что нет смысла задерживаться дольше необходимого. Он и от Сатору тогда удалился также поспешно. Из-за него. — Надеюсь, я говорю это только потому, что эта информация действительно имеет для тебя какое-то значение. И прекращай втягивать меня в свои проблемы. Подобного рода, — сухо роняет Нанами, ведя поводьями и увеличивая между ними дистанцию. Сатору демонстративно фыркает. Впереди виднеются признаки их пункта назначения: темные фигуры самураев группой маячат в отсвете огней. — Мы почти на месте, — голос Нанами в этот раз раздается чуть громче, возвращая в реальность, чтобы Гето, скачущий позади, его услышал. Сатору подгоняет коня. Тишина ночи, что встречает их на месте убийства, тяжелая, вязкая, пропитанная чем-то необъяснимо зловещим. Место у самого края городской черты кажется пустынным даже больше, чем в свое обыкновенное время. Скромные дома, уставшие от времени и непогоды, стоят безмолвными. Свет факелов отряда стражи, собравшейся в импровизированный круг, пляшет по земле, выхватывая из темноты мрачные пятна высохшей крови. Сатору, по обыкновению не спешивший проявлять явную заинтересованность в подобных ситуациях, стоит чуть в стороне. Его белоснежная праздничная накидка слегка развивается, волосы ничем не прикрыты, и это моментально притягивает взгляды расправивших плечи самураев, да парочки собравшихся крестьян. За его спокойным, почти ленивым выражением лица скрывается острый взгляд, впитывающий мельчайшие детали, которые могли бы пролить свет на эту неожиданную трагедию. Гето останавливается рядом. Его правая рука привычно покоится на рукояти катаны. — Выглядит… довольно неистово, не находишь? — негромко бормочет он, кивком головы указывая в сторону тела. Сатору кивает, в общих чертах оценивший увиденное, и теперь его внимание приковано к тому, как Нанами принимает доклад от самураев. Невозмутимый, Кенто мягко и одновременно строго расспрашивает своих подчиненных, собирая информацию по крупицам. — Что известно? — Господин, на месте обнаружено тело женщины. По всему видно, что смерть наступила мгновенно. Находились здесь явно не люди... — самурай слегка запинается, уловив взгляд Нанами, явно намекающий говорить строго и по существу. — Это… глубокая дыра в груди по краям напоминает следы когтей. Тело пробито насквозь. К тому же, соседние дома на момент происшествия были пусты, так как почти все жители города были на празднике. Единственные свидетели, которых мы нашли, живут в двух кварталах отсюда. Они утверждают, что направляясь домой слышали грохот, отдаленные крики и какие-то сильные, необычные удары, от которых дрожали стены. Нанами кивает, отмечая для себя эту информацию, и переводит взгляд на другие кровавые следы на дороге. Сатору тоже их заметил — по своей форме те напоминали отпечатки человеческой ноги, как если бы кто-то раненый пытался двигаться. По какой-то причине, они находятся на приличном расстоянии от тела женщины. Выходит, была еще одна жертва? Или это следы убийцы? К тому же, кровь на холодной земле густо пропитала один из углов улицы — слишком много для одного человека. И Сатору, и Нанами, одновременно движутся к этому месту. Рядом практически вдребезги разрушенная деревянная повозка всем своим видом говорит о том, что на нее что-то обрушили. Или кого-то. Сатору приседает на корточки, приподнимая пальцами один из крупных осколков традиционных глиняных масок, рассыпанных вокруг телеги. — Говоришь, стены дрожали от звуков? — уточняет он. — Да, Годжо-сан, — настороженно отвечает тот же самурай. — Свидетель сказал, что это напоминало звук падения. Несколько раз. Мужчина побоялся выходить, думая, что снаружи беснуется какой-то демон. — Хм… падения, — вторит Сатору, слегка качнув головой, его взгляд скользит к Нанами. — Напомни, почему они предполагают, что это ёкай? Нанами, казалось, игнорируя вопрос, продолжает следить взглядом за разбросанными уликами. Такие, как Кенто — множество раз повидавшие различные ситуации, — не склонны слепо доверять людям, направо и налево твердящим, что всему виной злой дух. Как правило, путем расследований всегда открывалась истина, за которой находился очередной воришка, пьяница, шарлатан, осужденный или еще черт знает кто. Все то, что оставалось необъяснимым или, вернее сказать, неразгаданным, народ предпочитал приписывать ко всему мифическому. Вот и сейчас Годжо наблюдает за тем, как старательно Нанами пытается вникнуть в случившееся, игнорируя все те нечеловечные доводы, что ему приводят. Стражник, видимо, почувствовал, что должен ответить: — Потому что люди не могут нанести такие повреждения, господин. — Люди не могут… — Сатору усмехается, выпуская осколок из пальцев и поднимаясь на ноги. Возвышаясь над стражником, он будто бы посмеивается над чьей-то наивностью. — Люди могут. Просто нужно быть достаточно сильным. Расслабленный снаружи, Сатору не выглядит таковым внутри. Его усмешка исчезает так же быстро, как появилась, когда Нанами обращает внимание на приближающегося самурая, что ведет с собой человека — пожилого мужчину с тревожным лицом и немного сгорбленной осанкой. — Ранее мы нашли старца у тела женщины, — видя тут же вспыхнувший вопрос в глазах Нанами — почему раньше не сообщили? — самурай спешит объясниться. — Отказывался говорить, по видимому, убитый горем. Он отец погибшей, говорит, что разделился с семьей из-за встречи со старым другом. Ему есть, что сказать, — докладывает самурай. — Я сожалею о вашей утрате, — произносит Нанами прямо, переведя взгляд на старика. — Мой… мой внук, — выдавливает старик, разбито теребя ткань своего простого кимоно. — Он был с ней, они шли домой… теперь его нигде нет… никто не видел моего Такуму… Повисает тишина, в которой раздаются лишь тяжелые, приглушенные всхлипы потерявшего своих родных мужчины. Нанами аккуратно задает несколько уточняющих вопросов: видел ли он кого, слышал ли что-нибудь? Может, мальчишка мог к кому-нибудь пойти? — Ничего странного? И нет на примете никого, кому вы могли перейти дорогу? Безутешный, старик качает головой. Вздохнув, Нанами отдает тихий приказ о том, чтобы мужчину отвели в дом и проследили за его состоянием. — Мы сделаем все, что в наших силах, — обещает он ему напоследок. — Звучит одновременно как подсказка и как новая загадка, — подает голос Сугуру, когда они вновь остаются в своем кругу. — Полагаю, кто бы ни напал на женщину, он мог забрать ее сына. Твоя теория насчет людей становится все хуже, — в шутку добавляет он. Сатору игнорирует их, его взгляд не задерживается на друзьях ни на секунду. Он только чуть заметно качает головой, будто подтверждая сам себе что-то, и отходит в сторону. Его шаг легкий и почти бесшумный. Он останавливается у тела женщины. Лунный свет выхватывает больше деталей, чем пляшущие тени факелов. Сатору опускается на колено и внимательно всматривается в обездвиженное тело. На груди убитой зияет дыра размером значительно больше человеческого кулака. Края раны действительно грубые, неровные, будто ее пробили чем-то острым, а кости безжалостно проломаны. Сила невероятная, мысленно признает Сатору. Никакого шанса выжить. Такая мощь… «…когда кто-то погибает… особенно вот так, как эта женщина, бабушка говорит, что это злые духи возвращаются». Он поднимается, тихо выдохнув. Что-то в убийстве этой женщины, в этом месте, кажется Годжо незначительно неправильным. Проще простого сейчас было бы прочистить горло, отряхнуть ладони, и, на правах второго человека в городе, действительно объявить виновным какого-то ненормального или пьянчугу, чтобы через пару дней любого подходящего бедолагу нашли и осудили. Кто будет спорить? Но все же… Все же Сатору мысленно признает, что рана за гранью человеческих возможностей. Как будто какая-то упрямая деталь ускользает от его внимания, прячась в мельчайших подробностях прямо у него под носом. Сатору делает несколько шагов вперед, туда, где клочок плотной земли истоптан замаранными кровавыми следами. Они смазаны настолько, что невозможно определить, кому принадлежали. Впереди от этого места зияет несколько глубоких вмятин в рыхлой земле, словно что-то сперва протащилось по ней, а затем рухнуло в той стороне, где позади лежит разбитая деревянная телега. Спицы ее колес разметало в разные стороны. Свет факелов самураев тихо трепещет где-то позади, Сугуру и Нанами стоят там же, но чуть в стороне, углубленно обсуждая стратегию дальнейших действий. Еще час, не больше, и будут заниматься первые крупицы рассвета. Сатору оборачивается в ту сторону, где на границе с улицей начинается полоса зарослей и деревьев у подножия горы. За всеми этими следами, чуть дальше, казалось, лежит относительный покой. Он поднимает взгляд выше, рассматривая склоны перед собой, где расплываются таинственные очертания темного лесного массива. Годжо вдруг с кристальной ясностью понимает, что знает это место, хотя эта мысль застает его врасплох. Где-то там, за этой полосой зарослей, скрывается тропа, которую он уже проходил однажды. Глухая тропинка, почти накрытая зеленью и мхом, ведет вверх, в глубину леса, а затем к тому самому святилищу — святилищу кицунэ. «Знаете, мой дом находится довольно далеко… Можем переждать непогоду в одном укромном местечке. Оно мое любимое и я часто туда наведываюсь…». Воспоминание всплывает на поверхность одновременно остро и смутно. Образ Юджи, мелькающего меж деревьев, слова о святилище и блеск его глаз в тот день, когда он рассказывал о чем-то, кажущемся почти священным, появляются с такой ясностью, что дыхание Сатору на мгновение замирает. «Это святилище кицунэ?» Его собственный голос, произнесенный тогда, звучит в его голове, звонкий и ясный, словно он сказал это только что. «Да, — подтверждает Юджи, и его глаза, казалось, мягко сияют в полутьме. — Место для тех, кто ценит скрытое в обыденности». Тогда это виделось даже поэтичным. Почти вдохновляющим. А сейчас? Сейчас эти слова отдаются в его сознании эхом. Кицунэ. Казалось, присутствие этого мифического духа в последнее время постоянно преследует его. «Так ты часто бываешь здесь, да? — произносит он, провожая Юджи взглядом». «Почти как дома, — отвечает Юджи с загадочной улыбкой». Сатору резко выдыхает. Он отступает на шаг, голубые глаза распахиваются чуть шире, взгляд мечется между зарослями и лесом. — Полная чушь, — мысль, возникающая в его голове, настолько безумная, что в первую секунду он ошарашенно отметает ее, замирая на месте, будто бы та ударила его. Но дальше сопротивляться нахлынувшему, будто шторм, у него не получается. Мозг — словно охотничья собака, почуявшая знакомый запах: остервенелый, упрямый, поглощающий каждую крупицу ведущих к этому моменту событий. Годжо едва ли успевает следить за своими же мыслями, когда новое осознание медленно, но неумолимо затягивает его в свою глубину. Со стороны, должно быть, казалось, что Сатору просто стоит, разглядывая вдруг привлекший его внимание пейзаж темного горного массива, но на деле же, его взгляд ничего перед собой не видит, полностью затопленный ворохом чужих слов, поступков, несостыковок, на которые он предпочитал смотреть сквозь пальцы. «Ты думаешь, что злые духи кого-то убивают, а кицунэ пытается их остановить, так?» «В какой-то момент он резко покинул праздник. Это было странно… Как будто бежал к чему-то или от кого-то». Это настолько абсурдно и нелепо, что Сатору собирается разразиться громким смехом, когда внутри него что-то щелкает, словно идеально подходящая мозаика, делающая картину рассуждений еще более законченной. «Все-таки, как так получилось, что ты не знал, кто такой Сатору?..» «Я до сих пор не могу поверить в то, как ты сегодня двигался. Как ни посмотри, а реакция тела говорит сама за себя…». «Что это такое? … Я имею в виду подвеску у тебя на шее…». Его разум, привыкший к игривым отстраненным выводам, теперь, казалось, собирает отдельные куски этого тихого, скрытого узора: обрывки слов и несостыковок, реакция чужого тела, странный медальон, сам Юджи, уходящий настолько внезапно, что даже Нанами отмечает это странным. Мысли уводит в воспоминания моментов, когда Юджи словно пытается наладить общение с людьми вокруг себя. Как он запутывается в простых человеческих делах, в выборе блюда, в распитии алкоголя, в том, кто такой Годжо Сатору, а иногда так недоуменно смотрит на вещи, словно невероятно растерян. «Мы уже в храме?». «Нет, Юджи… Ты не будешь ночевать в храме». Единожды запущенный процесс нельзя остановить. Странные нюансы, от которых он отмахивался раньше, теперь прижимают его намертво. Каждый кусочек ранних событий накладывается на следующий — никуда не спрятаться и не отмахнуться. Юджи протягивает ему фигурку оригами. Юджи странно огорчен вопросом Сатору. «В народе ходит много дурных слухов и легенд, не следует слепо верить всему, о чем поют песни…». Он чувствует, как что-то выворачивает его изнутри. Его плечи напряжены, дыхание слегка учащается, как у зверя, что почувствовал капкан еще до того, как лапа попала в ловушку. В один миг все кажется таким очевидным. И в то же время — невозможным. С самого начала эти невидимые нити крепко переплетались при каждой встрече — оставаясь незамеченными просто потому, что Сатору не знал, что их нужно искать? Но ведь это не может быть правдой, не так ли? «Это святилище кицунэ?» Пульс учащается, словно Сатору внезапно попадает на поле боя. «Да». Ноги движутся быстрее, чем мысли. Он не дает себе времени окончательно разобраться в сплетении новой, совершенно дикой догадки со старыми фактами — его инстинкт уже берет верх. В одно короткое мгновение он срывается с места, бросая все позади — звуки, улики, доклады, слова Нанами, Сугуру, чье запоздало зовущее «Сатору!» он будто уже и не слышит. Сатору пробирается сквозь темноту зарослей, почти не разбирая дороги. Земля под ногами перемежается то мягкой прелой листвой, то острыми выступами корней, готовыми зацепить за лодыжку. Свет луны теряется, заблудившись в густой листве, но он не останавливается — полагаясь на интуитивную память. Он вспоминает тихое «нельзя», произнесенное накануне Юджи с вполне определенным предостережением, когда Сатору, еще не зная всех деталей, предлагал отнести его домой. Ты говорил «нельзя», думает Сатору, — но не объяснял по какой причине. Тогда почему? Почему ты мне доверял и одновременно держал в стороне? Рациональный голос внутри него — тот самый, что редко обманывал, — шепчет, что он, вероятно, теряет рассудок. Потому что сама мысль о том, что Юджи мог быть связан с кицунэ, легендами, духами, мифами, звучит абсурдно, даже для него. С каждым шагом, каждым ударом сердца, он чувствует, как в груди нарастает напряжение. — Ты сошел с ума, Сатору. Поздравляю, — саркастично бормочет он вслух. И снова его собственный голос кажется неубедительным. Эмоции захлестывали. Мысль о том, что улыбка Юджи, успевшая растопить в нем что-то — что-то, что он уже давно считал камнем, — способна скрывать нечто иное, нечто чуждое человеческой природе. Нечто, имеющее отношение к убийству человека… Сатору понимает, что боится. Чего? — спрашивает он себя совершенно честно. Чего он боится на самом деле? Узнать? Или не узнать, оставляя все эти мысли на уровне догадок? Страх того, что он там найдет или не найдет? Что он хочет там найти. Гора по мере подъема забирает силы медленно и методично — с каждым быстрым шагом икры ног будто наливаются свинцом, дыхание слегка учащается. Годжо слишком торопится, понимая, что не один в этой гонке: за ним наверняка уже последовали, и он лишь надеется, что это будет только Гето. Возможно, темнота его достаточно замедлит. Лестница, ведущая к вершине, кажется бесконечной, но, наконец, он чувствует, как воздух становится прохладнее, едва резче. Очертания древнего святилища открываются перед ним, лунный диск освещает его кровлю. Сатору короткое мгновение замирает на дорожке, ведущей к деревянным, потрепанным временем и природой дверям. Его дыхание, участившееся и прерывистое, заполняет тишину вокруг. Когда он делает шаг, он даже не замечает, как легко привычная спокойная поступь сменяется чем-то необъяснимо ломаным. Впервые за долгое время он ощущает себя… неуверенным. Сейчас это окажется лишь чередой глупых совпадений. Большее из того, что я вижу, это очередной твой секрет, Юджи, который окажется менее значительным, чем я думаю. Он хочет успокоить себя этой мыслью. Он знает, что это ложь. Шаг. Еще один. Он перед дверьми святилища. Древние, покрытые трещинами, но по-прежнему внушающие уважение, они стоят перед ним так, словно с прикосновением к ним можно разбудить что-то, что спит там уже столетия. Сатору поднимает руку и толкает дверь. Распахнувшись, створка не издает привычного для таких строений скрипа. Движение удивительно легкое, и от этого только тревожнее. Свет луны льется внутрь сквозь не захлопнутые ставни, давая достаточно света уже привыкшим к темноте во время подъема глазам. Сатору останавливается на пороге, в напряженном ожидании выискивая хоть что-то: все тот же алтарь, молитвенные свитки, старый кедровый сундук… Юджи здесь нет. Конечно, его здесь нет. Сложно описать ту смесь эмоций, что обрушивается на сознание Сатору в эти мгновения — одновременно невыразимое облегчение, и в то же время неослабевающая тревога. Возможно, если бы Годжо не был внимателен, он бы и не заметил, что дверь внутреннего пространства слегка приоткрыта. Совсем немного, щель едва ли шире толщины двух пальцев, но этого достаточно для того, кто стремится что-то найти. Одна часть его сознания кричит — я хочу найти, в то время как другая просит — сделай вид, будто ничего нет. Едва приоткрытые двери внутренней секции святилища тянут Сатору вперед магнитом. Ритм его сердца пребывает в каком-то глубинном резонансе с его мыслями. За дверью нет никакого источника света, лишь глухая мгла. Он замирает прямо перед ней. «Внутрь нельзя», — звучит в голове голосами множества наставников. Конечно, он знает это. Легенды учили: это место не для людей. «…я на самом деле горный дух», — а затем они взрываются громким смехом. И когда Сатору было не плевать на правила? Он делает шаг вперед и медленно распахивает дверь. Тьма внутри — густая и тяжелая, — дрожит, как дым, рассеиваясь перед лунным светом, что резко и безжалостно попадает внутрь. Он стоит на пороге, и первое, что чувствует — кровь. Густой железный запах заполняет пространство настолько, что все внутри сжимается. Его глаза мгновенно выхватывают силуэт в самом центре комнаты. Сначала он едва может разглядеть очертания. Тело лежит на полу, повернутое набок, словно брошенная кукла. Затем. Сатору видит это. Хвосты, как и одежда, залиты кровью, пропитаны темными пятнами, что даже при скудном освещении могло означать только одно: раны. Взгляд скользит дальше, выше, по чертам его лица — они такие же, какими Сатору их знал, но вместе с тем будто что-то незримо изменилось. Тишина. Она ударяет сильнее, чем любые звуки. Кажется, что даже время замирает, позволяя лишь стуку сердца Годжо грохотать в ушах. Он стоит, неподвижный, будто его ноги вросли в землю. Он смотрит на Юджи, на его волосы, пропитанные смешанной грязью и кровью, на лисьи хвосты и уши, такие далекие от сущности всего человеческого… Паззл складывается, все встает на свои места. «Возможно, кицунэ проиграл, и нас больше некому защищать…» Шок сковывает все его существо, будто мир перед Сатору наконец-то открывает свои настоящие страницы. Неподвижный, он смотрит на раны на теле Юджи, на кровь, что обагрила даже древние доски пола. Все говорит о том, какая битва разыгралась прежде, чем Юджи оказался здесь. Его рука дергается, потянувшись к тому, чтобы выхватить из тьмы это беспомощное тело. Все внутри него требует: «Подойди. Подними. Спаси. Это же Юджи». Но вместо того, чтобы поддаться, вместо того, чтобы сделать еще один шаг… Сатору отступает назад. Древняя древесина поддается, становится барьером между ним и тем, что остается внутри. Он захлопывает дверь и выходит из храма.⠀ ⠀ ⠀