Детство Александра Гамильтона

Это был один из тех хмурых весенних вечеров 1775 года, когда ветер гонял по кампусу Кингс-колледжа опавшие листья и обрывки бумаги, словно они были важными документами, забытыми британскими чиновниками. В одной из комнат общежития, среди кипы настоящих важных бумаг, сидел Александр Гамильтон, задумчиво постукивая пером по краю стола. Напротив него, растянувшись на кровати и небрежно покручивая перо между пальцев, лежал Джон Лоуренс. — Ты действительно думаешь, что эти трактаты что-то изменят? — протянул Джон, едва сдерживая насмешку. — Неужели один анонимный студент способен затмить всех тех старых пердунов в Лондоне? Александр, нахмурив брови, взглянул на друга. — Джон, во-первых, я не просто студент, — сказал он, поднимая перо. — Я, возможно, самый выдающийся студент, которого этот университет когда-либо видел. Лоуренс усмехнулся, перекатываясь на живот, и подпер голову рукой. — Конечно, кто бы сомневался. Только вот, выдающийся студент, твой последний трактат чуть не разорвался от количества красных поправок, которые ты сам же нацарапал. Ты можешь писать быстрее, чем они успевают присылать налоги, но будь честен — они вообще читают то, что ты им отправляешь? Гамильтон отложил перо и наклонился вперёд, хитро прищурив глаза. — Ах, мой друг, именно в этом-то и прелесть анонимности. Они не знают, что эти статьи пишет студент. Они, вероятно, представляют себе какого-то важного, пожилого джентльмена, глубоко седого и по уши в политике. А между тем — это я! — Он резко ударил ладонью по кипе бумаг на столе. — И когда они наконец начнут всерьёз обсуждать мои идеи, они окажутся на моём крючке. К тому моменту, как они поймут, кто я на самом деле, я уже буду писать законы для новой страны. — Ну, что ж, мистер "кто-то уже пишет законы", — ответил Лоуренс, вставая с кровати и имитируя низкий поклон, — может, ты сначала напишешь трактат без клякс? Хотя, — он махнул рукой на бумаги, — если это так раздражает британцев, может, тебе стоит и дальше добавлять туда эти пятна чернил. Вдруг это твоя главная тактика — довести их до исступления. Александр рассмеялся и швырнул в Лоуренса свёрнутую бумагу, которая, пролетев, не достигла цели, ударившись о стену. Джон сделал вид, что его ранило, хватаясь за грудь. — О нет! Патриотический трактат Гамильтона смертельно ранил меня! Я сдаюсь, сдаюсь! — Он упал на кровать, театрально стоня. — Ты уже проиграл, когда решил поспорить со мной, Джон, — ответил Александр, снова беря перо в руку. — Эти статьи — всего лишь начало. Люди любят говорить о свободе, но боятся её больше всего на свете. Мне нужно объяснить им, что свобода — это не просто отсутствие короля. Это способность принимать решения, даже если они не всегда правильные. Джон, более серьёзный на этот раз, сел и посмотрел на друга. — Знаешь, Алекс, ты чертовски прав. Я читал твои первые трактаты, и они по-настоящему заставляют задуматься. Ты говоришь о вещах, о которых другие даже боятся упоминать. Но ты уверен, что все эти люди смогут понять это? Уверен, что они не начнут рвать твою работу на части, как ты рвёшь бумагу, когда недоволен собой? — Вот для этого-то и нужны мы, Джон, — ответил Гамильтон, не поднимая взгляда от бумаги. — Мы должны научить их думать. Мы должны показать им, что есть что-то большее, чем "король сказал". У меня есть план. И знаешь, какой он? — О, давай, удиви меня, — ответил Джон, с улыбкой скрестив руки на груди. — Я напишу такие статьи, которые будут звучать настолько убедительно и убедительно, что сами британцы задумаются, а стоит ли вообще с нами воевать. А потом, — он остановился на мгновение, подняв палец вверх, — я буду сидеть и наслаждаться их лицами, когда они поймут, что все эти мудрые слова исходят от студента. Анонимного, чертового студента. Лоуренс рассмеялся, но потом кивнул, серьёзно глядя на Гамильтона. — Я думаю, что в этом есть что-то гениальное, Алекс. Мы, правда, можем изменить эту страну, и твои трактаты могут стать искрой, которая разожжёт огонь в сердцах людей. Только... — он подался вперёд, поднимая брови, — постарайся не развести слишком большой костёр, иначе мы с тобой окажемся среди первых, кто сгорит. — Ты не представляешь, как я люблю запах политического костра по утрам, Джон, — ухмыльнулся Гамильтон. — Лучше сгореть, чем навечно оставаться во власти тех, кто держит нас за идиотов. Лоуренс хмыкнул, но поддержал друга. — Вот только не забудь, что я первый в очереди на твою поддержку, когда король решит взять на тебя и твои трактаты курс арестов. Надеюсь, ты сохранишь пару чернильных клякс для подписи своей амнистии. Гамильтон с усмешкой поднял перо, словно салютуя: — Дорогой друг, не сомневайся. Я подпишу свою амнистию самым красивым почерком. Или... — он задумался, затем со смехом добавил, — я отправлю им ещё один трактат. Только в этот раз напишу его с такой неграмотностью, что они подумают, что мой единственный талант — это доводить их до отчаяния. Лоуренс рассмеялся так громко, что было слышно на весь коридор, и их небольшой мир на мгновение был полон только весёлых шуток и смеха. — Договорились, Алекс, — сказал Лоуренс, тяжело вздыхая от смеха. — Только обещай мне одну вещь. Когда твои трактаты приведут к революции, ты всё равно останешься этим наглым, саркастичным сукиным сыном, которым ты являешься. — Лоуренс, — ответил Гамильтон, поднимаясь из-за стола, — ты всегда можешь на это рассчитывать.