did u see me on TV?

Убираться нет сил. Кавех полчаса просто просидел на диване, совсем один в уже опустевшей квартире. В носу неистово щипало, кожа щек покраснела, а край домашней футболки совсем намок. Это именно то отвратительное чувство тошноты, когда эмоции уже все выплеснуты, внутри пусто и больше выплёскивать нечего, но что-то его гложет – и от этого он даже дышать нормально не может. Кавех не может даже встать, даже взглянуть вокруг себя. Ему холодно, внутри, в квартире – весь мир для него резко стал холодным. На мгновение даже показалось, что его сердце остановилось, замерло, больше не бьётся и больше не живёт. Что оно разбито вдребезги, безжалостно, как это обычно и преподносит жизнь – больнее всего понимать то, что ему нисколько не показалось. Что это всё не кошмар, что всё разрушено, что жить дальше он не сможет – и вот так кончается мир. В темной гостиной, в холодной, в гробовой тишине шумит телевизор, слепя своим ярким экраном. Сквозь пелену слез Кавех не видит ничего там, все размыто и расплывчато. Смаргивает соленые бусинки и смотрит на кофейный столик – а там то, что не опять, а снова бьёт его на куски. Кавех ещё два часа назад приготовил им с аль-Хайтамом кофе, положил печенье. Им с аль-Хайтамом. Кофе и печенье. Кавех был безумно голоден, но сейчас его лишь тошнит. Кофе был только для него. Кофе остыл. Кавех не выходит с чата с аль-Хайтамом – последние смс были отправлены два часа назад и так и не прочитаны. Аль-Хайтам въезжал в их микрорайон, спрашивал, купить ли чего-то домой по пути. Аль-Хайтам мог бы приехать спустя двадцать минут после сообщений Кавеха с желанием поскорее увидеть его, но сейчас его нет уже два часа. Его больше никогда не будет. Очередная волна его накрывает – и именно сейчас он может прочувствовать, как бешено гоняет кровь по сосудам сердце – не мёртвое, но разбитое. Кажется, по телевизору шёл прогноз погоды, но перед глазами у блондина навсегда отпечаталась новостная строка, кошмарные кадры и заголовки, которые добили. Фотография аль-Хайтама, паспортная, с такой же растрёпанной макушкой и глубокими глазами. Кадры из репортажа прямо с места аварии, их машина, смятая с капота, с лобовым вдребезги и следы от шин, стёртых при торможении. Кавех дышит прерывисто. Именно в момент, когда нужно было подорваться, побежать прямо туда, даже несмотря на то, что уже ничего не сделаешь, что скорбный вердикт вынесен – он не может. Из него душу высосали несколько минут репортажа и сложившийся в голове пазл – и лучше бы мира не существовало. И лучше б Кавеху не попадались на глаза их фотографии, расставленные на полочках, в середине которой была свадебная, и лучше б не было огромного стеллажа с книгами, лучше б не мира – лучше самого Кавеха бы не существовало. Они хотели посмотреть фильм. Долго выбирали в чате, еще пока находились на работе. Кислород забирается из лёгких, его душит. Всплывающее уведомление от Тигнари. Уже не первое. С повторным тревожным текстом и вопросами. Очевидно, они наверняка сейчас едут с другого конца города, только чтоб убедиться, что с ним все в порядке – буквально так и спрашивают. Кавех одновременно не один, но одинок, как бы абсурдно не звучало. Он не хочет понимать, что это только начало эмоциональных потрясений. Что теперь как раньше не будет. Что теперь кофе надо делать только на себя, что теперь не для кого придётся тратить недели, чтобы добыть эксклюзивное издание очередной книги, что даже Мехрака гладить будет он один. К подъездной дорожке подъехало знакомое авто, а вскоре раздался стук и звонки в дверь. Лучше бы мир кончился.