Дьявол и Ева

Возьми весь мой свет Весь мой свет электрический Свет мой искусственный Свет мой софитный Найди, где мой свет? Где в глазах моих свет мой нефритный? Ищи напряжённый безжалостный свет!

АИГЕЛ — Свет

— Ты ела? — Каин опустился на продавленный старый матрас. — Ела. — Что? Ева неопределённо повела плечом, рассматривая свои худые колени. Она и правда ела. Несколько дней назад, если Каин говорил о полноценном обеде. А всё остальное время перебивалась пустым чаем и остатками печенья. Два печенья в день, чтобы продержаться до прихода Каина или Яна, Дмитрия или Анны, четыре — чтобы желудок не ныл. Зима — самое тяжелое время для Евы. Зимой в огороде ничего не растёт, а в старой поношенной одежде почти невозможно выходить на улицу. Но совсем скоро весна, значит, появятся яблоки, начнутся каникулы, и она сможет пару дней пожить у Дмитрия и Анны. — Где он? Ева снова повела плечом. Иногда ей казалось, что Каин приходил только для того, чтобы издеваться над ней. Он всегда спрашивал о самом болезненном, самом неприятном, как если бы заранее знал, о чём именно она не хотела говорить. Вот бы она не была собой, не была Евой. С другим именем, может, жизнь сложилась бы лучше? Да и что ещё она могла отдать? Ей принадлежало только имя. — Сколько его не было? — Три дня. Неважно, отсутствовал отец день или неделю, ничего не менялось. Денег не было, продуктов тоже. Примерно раз в месяц из большого города в нескольких сотнях километрах от Роткова привозили «гуманитарную помощь»: консервы, синие тушки кур, крупы. Обычно, Ева ходила с компанией друзей и их родителями, воруя из тумбочки отца документы, подтверждающие её право на получение помощи. Зимой приходил Каин или Ян, — они забирали несколько бумажек, а потом возвращались с сумками, полными еды. Ева знала, что они всегда подкладывали что-то от себя, но никогда не говорила об этом вслух. И она молчала в ответ. Немая договорённость: ей помогают выжить, а она — не создаёт новых проблем. Новые проблемы. Дмитрий относил к ним отношения с Яном, Анна — постоянное отсутствие в школе, а Каин… Каин никогда не просил её не создавать новых проблем, он просто был рядом, брал за руку и вёл сквозь темноту. Так и сегодня. Он пришёл, когда часы уже показывали восемь вечера. За окном стояла непроглядная тьма и выла февральская метель. От Каина пахло холодом и чужим домом, в котором, может, и нет счастья, но и горя тоже нет. — Я снова их слышала, — шёпотом поделилась Ева. Только с Каином она оставалась откровенной, остальных её правда пугала. Даже Ян, обещавший быть с ней всегда, порой просил: «Не говори о них так, словно это реально». Но это реально. Реально для Евы, а значит реально для всего мира. Это — единственная верная для неё правда. Если ставить под сомнение голоса и образы, которые она слышит, то что тогда останется? Реальна ли она? Наверное, да, раз её видят другие. Но она реальна не вся, только та её часть, о которой можно говорить. Реален ли её отец? Наверное, нет, ведь его видит только Ева, а остальные лишь знают о том, что такой человек существует. С её слов. Когда-то они его видели. Но, может, они видели и красные воспалённые глаза, но предпочли их забыть? Нет, реально всё то, что она видит и слышит, потому что иначе не реально ни что. — Опять глаза? — Каин откинулся назад, упёрся плечами и затылком в холодную стену. — На этот раз… другое. Существа. — Ева продолжала взглядом изучать свои колени, скрытые под тонким слоем домашних штанов. Даже в них холодно. Проведённое в дом отопление работало едва-едва, трубы были чуть тёплыми, но Ева давно привыкла. Слышала, что в морозе лучше сохраняются тела. Правда, тогда говорили о телах погибших. Но, может, это верно и для живых? — Существа? — С крыльями. Ангелов и демонов. Они… Они что-то обсуждали, а потом обратились ко мне, и я… — Ева зажмурилась. Именно сейчас Ян бы остановил её, сказал — «Хватит!», и они начали бы обсуждать что-то другое или молчали бы, или, может, включили бы телевизор. Анна вечно твердила, что в четырнадцать ещё рано оставаться наедине, мало ли что они натворят. Но Яну уже пятнадцать. Значит, ему можно? И тогда его «можно» автоматически распространялось и на Еву тоже. Мир был ужасно странным и запутанным местом с первого дня, как Ева себя помнила. В мире существовали чёткие правила, о которых было известно всем, кроме неё. Все знали, что можно, а что нельзя. Можно видеть что угодно, но нельзя говорить обо всём, что видишь. Можно влюбиться и чувствовать себя защищённой, но нельзя оставаться наедине, пока не достигнешь определённого возраста. На каждое «можно» находилось своё «нельзя» с сотнями условий и правил, в которых Ева никак не могла разобраться. Раньше правилам и условностям мира её обучали мама и бабушка. Пятилетняя Ева садилась на стул в кухне, пила чёрный чай с двумя ложками сахара и, болтая ногами, запоминала всю мудрость, которой с ней делились взрослые. Например, если потереть в руках подорожник, а потом приложить к разбитой коленке, то он быстрее заживёт. Или если съесть из салата сначала невкусные огурцы, то потом можно есть только вкусные помидоры, и обязательно в самом конце нужно вымазать хлебом весь сметано-помидорный соус или полить им пресные макароны, тогда они станут не такими липкими и сухими. Мама учила, что сперва нужно мыть ложки, затем стаканы, потом тарелки и в самом конце кастрюли и сковородки. Бабушка — как вязать спицами, выдёргивать сорняки и отличать укроп от первых ростков дикой ромашки, а ещё какое расстояние должно быть между лунками для посадки моркови. Тогда мир казался понятным: морковка не вырастет, если расстояние между лунками меньше десяти сантиметров; ложки будут мешать в раковине, если их не помыть сразу; если не можешь понять, где сорняк, надо сказать об этом бабушке, и она придёт и поможет. Но никто не рассказывал Еве о том, как правильно жить, когда мама с пугающе пустыми глазами прижимает тебя к постели и, не слушая ни плача, ни криков, вырезает на твоём животе глаз. Или о том, как общаться с отцом, который хлещет водку, будто это вода, и редко появляется дома, а когда появляется, то колотит Еву до синяков и кровоподтёков. Или о том, как быть рядом с парнем, который очень нравится, но ты уже пообещала всегда быть с его младшим братом. Жизнь стала сложной после смерти мамы. На её похоронах Ева не плакала. Она просто знала, что маме так лучше. Мама очень страдала: видела глаза, слышала шёпот и постоянно боялась. Мама говорила, что всё из-за Евы, что раньше всё это случалось не так часто, что это Ева виновата во всём, она их притянула, ведь она их тоже видела. И маленькая Ева не понимала, почему ей разрешили прийти на похороны мамы. Неужели они не знали? Или просто не боялись, потому что в гробу мама защищена от всего? — Иди. Попрощайся, — тихо сказал ей тогда отец и подтолкнул в спину. Ева до сих пор помнила, какими горячими и жёсткими были его пальцы, толкнувшие её между лопаток. Помнила, как страшно было идти к гробу, потому что, казалось, все смотрели на неё одну. И страшно было, что она приведёт к маминому гробу тех существ, что преследовали её. Мама умерла, всё плохое и злое теперь должно следовать только за Евой. Зачем ей подходить к маме? — Что они хотели от тебя? — прервал поток воспоминаний голос Каина. Ева осторожно забралась на постель с ногами и аккуратным клубочком свернулась рядом с его боком. С Каином можно и так. С ним можно абсолютно всё. Он никогда не говорил и слова против, наоборот, казалось, что порой безрассудные поступки и странные речи его только веселили. Как если бы он ждал их. Понимал их. — Хотели, чтобы я… — Ева зажмурилась и покачала головой. Слышать это одно, произносить вслух — совсем другое. Где-то внутри себя она понимала, что есть голоса, которым можно верить: голос пьяного отца за стеной, голос Яна, зовущий её гулять, шепелявый голос бабушки в телефонной трубке. Она их не видела, но они были настоящими в том смысле, который принято вкладывать. И есть голоса, которым доверять нельзя: они звали её чужими именами, раздавались то вдалеке, то над самым ухом, приходили перед сном, мучали в кошмарах и ярче всего звучали весной и осенью, и тогда Ева забивалась в угол кровати, зажимала голову руками, но голоса не стихали. Если произнести вслух то, что требовали от неё голоса, то их воля станет реальной в том смысле, который вкладывали другие, нормальные люди. Ведь это всё только в голове Евы, значит, их воля — её воля. — Не говори. Хватит. «Хватит» Каина было совсем не похоже на остальные. Ян всегда старался придать голосу мягкости, отец кричал, Анна просила, Дмитрий требовал. А Каин… Его «хватит» отгоняло демонов, сжирающих мысли Евы. Они слушались его, отступали. В его голосе звучал ледяной металл и прямое обращение, как если бы он тоже слышал их, видел их. Иногда Ева думала, что не больна, что всё происходящее с ней — всего лишь её странная особенность, и у Каина такая же. С Яном Ева много слушала: он рассказывал о школе, своих планах, будущем. Ей редко было что ответить. Ян хотел жить, Ева не хотела ничего. С Каином они говорили поровну: он спрашивал, — она отвечала, или наоборот, когда что-то случалось. Он был таким же отстранённым и холодным, как и она. Но если Еве пришлось обрасти коркой льда, чтобы её больше ничего не задевало, то Каин был таким всегда. Второй по старшинству в компании, он не брал на себя всю ответственность мира, как Дмитрий, но всегда оказывался рядом, когда был нужен. Однажды, Дмитрий усадил всю компанию, вставил кассету в видеомагнитофон и сказал, что сейчас они увидят легендарный сериал. Так Ева посмотрела «Бригаду». Всю. За два дня. Фил очень напоминал самого Дмитрия: «И во всём этом дерьме прикрываю вас я», — говорил персонаж на экране, и это очень перекликалось с тем, как вёл себя Дмитрий. Чтобы ни происходило, он брал на себя всю ответственность. Ян напоминал Пчёлу: громкий, весёлый, харизматичный, — в такого невозможно не влюбиться как в жизни, так и на экране. Анна не разделяла восторга Евы и удивлялась, как можно найти хоть что-то положительное в откровенном бандите. А Ева смотрела на Пчёлу и не понимала, как можно в него не влюбиться, как и не понимала того, почему Анна вообще согласилась смотреть этот сериал. Слово брата всегда было для неё законом, нерушимым правилом: Дмитрий сказал, — надо делать. Но он также легко поддавался на уговоры Анны, которые всегда сводились к её недовольному взгляду и упрямому молчанию. Так зачем смотрела, если не нравилось? Ян уже после объяснил, что иногда люди делают то, что не хотят, потому что это важно для тех, кто им дорог. Ева не поняла смысла, но послушно кивнула. Если люди так делали, значит, это было правильно, а она, не умея различать «правильно» и «неправильно», могла только повторять. И если Дмитрий был Филом, Ян — Пчёлой, то Каин в глазах Евы стал Белым. Их мало что роднило, как ей потом объяснили все. А Ева всё не могла понять, как они не видел очевидного сходства? — Что ты будешь делать, если я умру? — тихо спросила Ева, рассматривая старые обои на стенах. — Тосковать по тебе. — А если убью? — Ты никогда этого не сделаешь. Она запрокинула голову, встретилась взглядом с льдисто-голубыми глазами, ища в них ответ. Наверное, один только Каин считал, что Ева не способна на убийство. Сумасшедшая, — вот, что думали о ней остальные, — такая способна на всё. Непонимающая правил Ева могла ли убить человека? Иногда во взгляде Дмитрия Ева читала опасения: ей всегда сложно давалось понимание чужих эмоций, но тех, с кем общалась постоянно, она научилась считывать почти без слов. Дмитрий и правда иногда побаивался её. Ева знала, что боялся не за себя, — он бы легко с ней справился. За сестру? Анна умела давать отпор хулиганам, но в глазах Дмитрия она навсегда останется маленькой сестрёнкой, таскающей за собой куклу. — Почему ты так думаешь? Маленькие дети очень любят вопрос «почему»: почему небо голубое? почему трава зелёная? почему радуга разноцветная? почему папа бьёт маму? Ева тоже любила вопрос «почему», — через ответы на него она познавала мир. Мудрости, которой с ней поделились мама и бабушка, не хватало. В школьных учебниках на многое не было ответов. Почему мне приходится голодать? Почему папа так много пьёт? Почему эти глаза выбрали меня? Почему я слышу их, даже когда не хочу? Почему Каин понимает меня лучше, чем Ян? Почему я не могу быть с ним? Не все вопросы Ева могла задать, ни на один из них не находила ответа в книгах. Услышать Каина сейчас — отчаянная необходимость, ответ самой себе на вопрос — «почему я никогда не убью человека?». — Потому что я убью за тебя, — спокойно произнёс Каин. Ева помедлила, рассматривая его лицо, ища в нём насмешку или веселье. Но Каин оставался серьёзен, смотрел прямо и холодно. Вот и ответ. Он убьёт не за неё, а ради неё, потому что она так решит, она так захочет. А убьёт ли ради неё Ян? А Дмитрий? Был ли во всём мире хоть один человек ближе и важнее Каина? Ева медленно поднялась и, упираясь ладонями в кровать, прижалась губами к его щеке. Почему взрослые целовались, она знала прекрасно, — об этом писали в книгах и показывали в фильмах. Но впервые ей самой захотелось кого-то поцеловать. Вместе с его словами появилось затапливающее ощущение безопасности. Он защитит, — от злых людей или злых видений, ему не будет разницы, ведь это ради неё. Целуя его холодную мягкую щёку, Ева не думала о том, как скоро Каин докажет свои слова. Не думала, что ощущение безопасности рухнет с грохотом, как спиленное вековое дерево, и, падая, разобьёт что-то внутри, что важнее всего мира. Не думала и о том, что умеет так громко и отчаянно кричать, глядя, как Каина под лёд утягивают скрюченные желтоватые пальцы её отца, и о том, что умеет так быстро бегать, когда под ногами скользкий таящий лёд. — Мы никогда никому об этом не скажем, — выдохнул Еве в лицо Дмитрий, успевший догнать и схватить за руку. — Никому и никогда. Но они сказали. Яну. И от улыбчивого Пчёлы почти на год не осталось и следа. Ян сам написал записку родителям, сам нашёл нужные слова, которые разозлят их, но не разобьют им сердце. Сбежавший из дома подросток лучше умершего? Ева не знала. Ей хотелось соврать себе, убедить себя, что Каин не умер, что он всего лишь сбежал, и где-то в мире люди видят его льдисто-ледяные глаза, верят его словам и целуют его за Еву. Но верить не удавалось. Каин никогда не нарушал данных обещаний, а он обещал убить за Еву. Раз обещал, значит сделал и значит умер.

***

Ева сжимала ладонь Яна в своей, вслушиваясь в объявления на вокзале. Ей уже пятнадцать, Яну — шестнадцать. И Каину шестнадцать. Теперь уже навсегда. Она научилась о нём не думать, не вспоминать, и снова начала видеть улыбку на лице Яна. Сперва он улыбался несмело, осторожно, будто занимал эту улыбку у более счастливого будущего, когда тоска по старшему брату пройдёт совсем. А потом, словно научившись, снова улыбался широко, весело, почти счастливо. Ева научилась видеть отголоски грусти в морщинках и полулунах вокруг уголков его губ, когда он смеялся. Они оба не были искренни до конца: он — потому что не мог, она — потому что не умела. Отличная пара. Иногда Ева думала, что не ошиблась, выбрав младшего брата. Или он её выбрал? Сейчас уже не вспомнить, в памяти смазался день, когда Ян неловко протянул руку и предложил встречаться. Это было так по-детски мило и наивно. Ева согласилась, потому что встречаться — это же видеться каждый день, да? Она всегда любила приходить на встречи с Яном. — Поезд задерживается, — первым заметил Ян. Табло с указанием времени прибытия и отбытия поездов на крошечном вокзале Роткова не было. Нужно было вслушиваться в гнусавый искажённый голос и по звукам разгадывать его послания. Ян умел, а Ева не слушала, только цеплялась за его руку. После смерти отца всё рухнуло. Никто больше не приносил домой карточки на еду, а спустя месяц его хватились на работе. Ева тогда соврала, что отец где-то в загуле. «Очередная пьянка», — вот что сказала четырнадцатилетняя Ева двум взрослым женщинам, сочувствующе и немного брезгливо смотревшим на худую нескладную Еву. Они поверили. Многие пили, многие спивались. Ева могла потерять отца и не знать об этом. Она знала, видела своими глазами, но не пролила по отцу ни слезинки. Все слёзы были отданы Каину, навсегда ставшему самым близким. Спустя ещё месяц женщины явились снова, посоветовали написать заявление в милицию и сами отвели Еву в отделение, где с её лживых слов подали заявление о пропаже человека. Пока её отца искали, Еву отдали в семью Анны и Дмитрия. Вместо Ани. Без неё семья осиротела. Ева смотрела, как по вечерам тихо плакала чужая мама, надрываясь на кухне, как стоически сдерживал тоску по сестре Дмитрий. Ева хотела помочь, и однажды ночью, услышав из соседней комнаты тихие всхлипы, пришла к Дмитрию. Юркнув под одеяло, она прижалась худым телом к его руке и крепко обняла. Хотелось посочувствовать, поболеть вместе с ним, но болело не по Анне. Анна жива, её можно увидеть. Так зачем по ней горевать? Ева не знала и молча гладила Дмитрия по плечу и руке. — Уходи, — хриплым голосом потребовал он и смущённо хлюпнул носом. С той ночи он больше не плакал. Никогда. Или Ева просто не видела. Поиски затянулись, и Ева осталась жить в чужой семье. Как говорила чужая мама, наконец, она стала похожа на человека. Рёбра больше не торчали, глаза не казались такими большими на бледном лице. — У тебя есть родственники? — спросила чужая мама, когда Ева запивала мятный пряник горячим несладким чаем. За окном уже во всю было лето. Взрослые всё чаще говорили о том, что скоро плохие времена закончатся. Летом всегда легче: есть огород, овощи дешевле, а если уехать в область, то в полях можно набрать бесплатно. Заживём, — говорили взрослые, и Ева им верила, продолжая прилежно учиться, чтобы перевестись в следующий класс, как продолжала сбегать к себе домой. Она знала, что не сможет навсегда остаться с чужой мамой, чувствовала, что чужая мама любит её как бы взаймы, пока её настоящая дочь не рядом. Поэтому и сбегала к себе, чтобы посадить морковь, как учила бабушка, прополоть сорняки, собрать первые яблоки и прибраться в доме, в который однажды придётся вернуться. Уже тогда дом пах запустением и тоской. — У меня есть бабушка, — честно ответила Ева, дожевав половину мятного пряника. Он на вкус был почти как зубная паста. Такой на вкус стала новость о том, что чужая мама нашла номер её бабушки и позвонила ей, и что бабушка скоро приедет. Чужая мама долго причитала о том, как плохо работали милиция и социальная служба, что ей, чужой маме, приходится искать родню Евы, чтобы о ней позаботились. Наверное, чужая мама хотела для Евы лучшего: свой дом, свою семью. Но она не знала, что бабушка уехала, когда мама Евы умерла, что она долго ругалась с Евиным отцом, называя его пьяницей и ублюдком, который довёл её дочь до самоубийства. Чужая мама не знала, что злость бабушки совсем немного касалась и Евы. Так они с Яном оказались на вокзале, чтобы встретить бабушку. Прошлым вечером Ева отмыла весь дом, а потом сходила в храм, но к Анне её не пустили. — Сколько ещё ждать? — она перевела взгляд на Яна. Вся жизнь после новости, что бабушка приедет, превратилась в ожидание. Ева ждала бабушку, ждала, когда в доме не будет так пусто и одиноко, ждала Яна с прогулок и ждала взрослую жизнь. Та казалась ей совсем другой. Казалось, что став взрослой, она сможет дать отпор ночным кошмарам, сможет прогнать ужасные воспалённые красные глаза и избавиться от вкрадчивого шёпота то женского, то мужского. В книгах взрослая жизнь описывалась как что-то очень тяжёлое и важное, а Еве и её нынешняя жизнь не нравилась. Она жила в промежутке между огородом, библиотекой и ожиданием. Зависла в буквах слова «м-е-ж-д-у». — Говорят, на полчаса. Хочешь, погуляем пока? В ответ Ева кивнула и позволила руке Яна увести её с вокзала на серые улочки. В Роткове заканчивалась осень и начиналась зима. Ева ходила дважды в неделю в школу за новым заданием и показать тетради с выполненным. Разбираться самостоятельно становилось всё сложнее. Иногда помогали библиотекари, свыкшиеся с её молчаливым присутствием, иногда никто не помогал, и Ева брала советский задачник и прорешивала по двадцать, тридцать уравнений, пока не понимала правил их решения. Она быстро нашла для себя ответ на вопрос, — почему? Потому что хотела жить за Каина. Ещё год, и она его перерастёт: будет знать больше, чем он; жить дольше, чем он; увидит больше, чем он. Но иногда хотелось к нему. Под корку льда, в ледяную удушливость весенней реки. Однажды она видела его. Прогуливалась по Роткову в одиночестве и случайно заметила. Светлые волосы, льдисто-голубые глаза, лёгкая усмешка, притаившаяся в самом уголке губ, куда Ева хотела поцеловать. Это точно был он. Настоящий, живой, реальный. От того Каина, который гладил её по волосам и поддерживал самые странные её идеи, отличало лишь одно, — за спиной у этого видения были большие белые крылья. Как у ангела. Ева тогда улыбнулась. Ей почти никогда не мерещилось что-то светлое и белое, — всё чаще красные воспалённые глаза, чёрные размытые силуэты, фигуры, шедшие рябью, как плохая запись на видеокассете, — значит, он мог быть не её видением. — Хочешь, уедем отсюда? — Ян остановился и обернулся, чтобы взглядом упасть на серое здание вокзала. Ева встала рядом, держа его за руку. В профиль он очень напоминал Каина. Тот же нос, те же полулуны вокруг уголков рта, только взгляд другой и цвет волос. Ева любила и ненавидела эту их схожесть. Два брата, а она выбрала не того. Хватило бы ей сил вырваться и нырнуть под лёд следом, если бы выбрала Каина? Она верила, что хватило бы. С того дня больше никогда не было так больно, как будто сердце рвалось внутри, как будто умирало и затапливало кровью грудь, не давая вздохнуть, а крик, надрывный, отчаянный, всё не смолкал. С того дня всё стало хуже, — галлюцинации, одиночество, желание поскорей умереть. Ева жила, порой сама не зная, зачем. Не ради чужой мамы, не ради Яна и не ради себя. Каин жизнью выкупил ей ещё годы, и она не имела права потратить их бездумно или отказаться от драгоценного дара. И так же сильно, как ненавидела черты Каина в Яне, она любила их. Их и те его особенности, что делали Яна совсем не похожим на брата. Любила его смех и улыбку, любила лёгкость и авантюрность, любила то, как сильно он не был Каином. Ян стирал всё, что ему не нравилось, и часто это касалось Евы. При нём она не говорила о кошмарах и видениях, и как будто на несколько минут их действительно не существовало. При нём они часто строили планы на будущее, и как будто те действительно могли сбыться. — Хочу, — согласилась Ева. — А куда? — Поступим в институт и уедем. Будем снимать комнату в общаге, найдём работу. И никогда сюда больше не вернёмся. Ева отвернулась. Она так часто врала ему. Врала о том, что чего-то хочет, к чему-то стремится. На самом деле, не хотелось ничего. Лишь иногда болело в груди желанием нырнуть в ледяную реку и отыскать на дне руку Каина. За неё всегда хотел Ян, а она только поддавалась и старалась успевать за ним. Его желания и стремления в хорошие дни казались спасением, а в плохие — тяжёлым обязательством. — Кем ты хочешь стать? — Он повернулся к Еве, чтобы заглянуть в глаза. — На какую специальность будешь подавать документы? Отведя взгляд, Ева с трудом сдержала тихий вздох. На языке крутилось, — ни на какой. Не было во всём мире занятия, которое казалось бы ей интересным, ни с чем она не хотела связывать свою жизнь. Да и могла ли? Могла ли позволить себе стать кем-то такая неуравновешенная странная девушка, говорящая с тем, что для других было пустотой? — Чем-то, что связано с книгами, — неуверенно ответила Ева. — Давай вернёмся на вокзал? Поезд мог уже приехать.

***

Ева отчаянно прижимала ладонь ко рту. Короткие ногти впивались в кожу, угрожая оставить кровавые царапины, но только так удавалось сдерживать крик. Так много, так громко, так больно. Они повсюду, — в каждой тени, в каждом окне, под её кроватью и в строках раскрытых книг. Они бесновались, вопили, пылали, изгибались. Красные, красные, красные. Всюду красное, всюду кровь. И в отражении в зеркале они, — чудовищные, уродливые, беспощадные. Они покрывали её одежду, въедались в кожу, становились частью её и шумели, гоготали, требовали, плакали, умоляла. Какофония звуков сводила с ума. И было страшно. Страшно быть среди них, страшно закричать и позвать на помощь, страшно посмотреть на свои руки. Под кожей они, — воспалённые, злые, — копошиись, ползали, прорывались с треском и кровью наружу. В мыслях то билось истеричное, — «хватит, хватит, хватит-хватит-хватит», — то звучало умиротворённое, — «привыкай, слушай, будь, привыкай, слушай, будь». Она не хотела. Не хотела быть в этой маленькой комнатке, в которой ковёр впитал кровь её матери, в которой стены исписаны её истерическими словами, в которой холодно, сыро, страшно. Вырваться, выбросить себя, своё худое измученное тело, на январский мороз, отдаться злой зиме и замёрзнуть. Но нельзя. Там, в кухне, царили жар и пожилая женщина. Ева видела её разную, — кричавшую, обвинявшую, оскалившуюся и уставшую, сытую, израненную потерями, и гниющую, вонючую, разваливающуюся на каждом шаге. Она гремела тарелками и вилками, почти перекрывая крик Евы в мыслях, и жаркий шёпот твердил: «Будет жрать, тебя будет жрать, дрянную непослушную суку». — Пожалуйста, хватит, пожалуйста, уходите, оставьте, — мычала Ева в прижатую ко рту ладонь, забиваясь в угол кровати, накрывая голову рукой, лишь бы спрятаться. А они кружили вокруг. У них не было ртов и ушей, но они говорили и слышали. У них не было тел, но они извивались, менялись, вытягивались и сжимались. Бесновались и упивались её страхом и отчаянием, её надрывным желанием умереть. Тёмные силуэты без рук и ног, оскаленные слюнявые пасти, разлагающиеся лица, костлявые чёрные пальцы. В темноте комнаты они пылали болезненной ненормальной краснотой, выжигали глаза, но стоило зажмуриться, вновь лезли под кожу. Убей. Они хотят тебя убить. Убей. Хватит ждать. Почему ты забилась в угол, дрыщявая дура? Ждёшь смерти? Убей, как хотели убить тебя. Нож. Хватай, режь, кромсай, бей. Нож! Возьми блядский нож, тупая сука! Ева отчаянно мотала головой. Не могла, не хотела. Только не их, — не тех, кто заменил ей семью, кто жил за неё и вместе с ней, кто терпел её бесцветную пресность. Думаешь, им нравится? Нравится возиться с тобой? НЕТ! Никому ты не нравишься, никому ты не нужна. Сумасшедшая. Чокнутая. Чок-ну-та-я. Бесполезная жалкая дрянь. Убогий выродок. УБИЙЦА. У-бий-ца… Давай, вспоминай, как ты довела свою мать. Ну, вспоминай! Вспоминай отца, как он пил из-за тебя. Ты виновата. Одна ты. Вот они и хотят тебя убить. Прирезать. Жалкая, жалкая овца. Хватай нож, хватай. Убивай, грызи, жри. Их. Будь первой, вонзи нож. В горло, в живот, в голову. Ударь, убей… Ева, задыхаясь, судорожно всхлипнула. Она должна привыкнуть, но невозможно. Оно жило в ней, было ей. И ненавидело её, ненавидело себя. Оно звучало в ушах, перекрывая остальные звуки, плясало перед глазами и ждало, когда она сдастся. Так страшно. Но так хочется поверить. И верится. Верится в то, что за улыбкой и поцелуями Яна одно лишь животное желание, и что она для него — кусок мяса, что однажды он сомкнёт руки на её шее, стремясь отомстить за брата. Верится в то, что за строгим лицом Дмитрия животный яростный оскал, и однажды его зубы обязательно сомкнутся на Еве, будут грызть и отрывать куски плоти, как она отрывала куски его жизни. Они ненавидят её, хотят ей смерти, хотят её крови. Нужно только довериться себе, — себе Ева никогда не солжёт, а эти голоса — её часть, её мысли, её желания и страхи. — Расскажи. По её спине побежали мурашки. Этот голос, — она его знала, но почти забыла. Больше трёх лет прошло. И как же она ждала. Ева резко обернулась, зная, что встретит только сырую стену, но нос неожиданно уткнулся в его мягкую одежду, и по спутанным тёмным волосам ласково пробежали его длинные пальцы. — Каин, — выдохнула она, отняв ладонь от лица. — Расскажи, — мягко попросил он, и голоса стали стихать. Унимался гомон, унимались пляски, и не скребло больше под кожей ножом. Задыхаясь, каждым вздохом заставляя себя жить, Ева уткнулась лицом в его грудь и разрыдалась. Каин снова был рядом: гладил по голове, утешал, отгонял страхи и кошмары, и они, послушные лишь его голосу, растворялись в январской тьме. Его ледяные ладони приносили покой и чувство безопасности, и совсем не было дела, убила ли она себя, разодрала ли себе горло, разорвала ли рот, в попытке вытащить из себя эти алые пульсирующие образы. Он был, и Ева готова заплатить любую цену, лишь бы остался. — Без тебя плохо, — задушенным шёпотом произнесла она. Сжимаясь от страха, что всё исчезнет в одно мгновение, Ева подняла голову. Каин не исчез. Смотрел тяжело, и во взгляде льдисто-голубых глаз читались недовольство и страх. За неё. Он один не был против, никогда не был против, только слушал и понимал, только поддерживал и вставал на её сторону. — Я должна умереть, — выдавила из себя Ева. — Глупость, — его голос смягчился, звучал так ласково и заботливо, как никогда раньше. И теперь Ева слышала в нём любовь. Слышала и чувствовала в ледяных прикосновениях к разгорячённой щеке. — Тебе нельзя умирать. Нельзя. Нельзя, потому что он запретил. Но зачем? Зачем продолжать ежедневные пытки? Близилась весна, и голоса кричали всё громче, всё настойчивее требовали крови, всё чаще указывали на ошибки в поведении близких людей, и всё больше Ева им верила. Доверяла, почти как себе. — Я не могу больше, — призналась она. Никому не признавалась, никому не рассказывала о том, как невыносимо страшно и тяжело. Сейчас слова слетели с губ легко, как болезненное необходимое признание. Ева льнула к ледяной ладони. — Ты замёрз. — На дне реки холодно, — неохотно признался Каин. — Но тебе ещё рано. Ледяной палец аккуратно стёр со щеки Евы горячую слезу. Каин поднёс подушечку большого пальца к глазам, рассматривая блестевшую на нём солёную капельку. — При мне ты никогда не плакала, — упрекнул он, вызывая дрожь. Не плакала, потому что знала, что не одна, потому что был тот, кому можно довериться. И тогда, зная, что рядом с ним всегда можно свернуться клубочком и вытащить из головы весь мрак, всю гниль, все страхи, можно было жить. Наслаждаться другими людьми и солнечными днями: беззаботно качаться на качелях, улыбаться шуткам Яна, обнимать Анну и беспрекословно слушаться Дмитрия, пока Каин был жив. Кончик его языка скользнул по подушечке пальца, слизывая с него слезинку. — Я могу помочь, — произнёс он после недолгого молчания. — Закончить это всё. — Ледяные ладони обхватили пылающее лицо Евы, сжали, удерживая её голову. — Но ты должна быть готова. Должна мне довериться. Ева судорожно закивала. Она верила ему больше, чем себе. Доверяла всю душу раньше, и теперь, когда он вновь появился, не откажется от своей веры. Верить Каину было легко: глядя в его льдистые глаза, замечая за спиной большие белые крылья, не было ничего проще, чем снова довериться ему. Ведь он не мог желать ей зла. Он не был похож на них, — те образы, что сводили её с ума, что постоянно твердили, какая она жалкая, бесполезная, глупая, какая убогая и мерзкая, как все её ненавидят. Каин любил её. — Ты должна перестать их слушать. Они продолжат вопить и лгать. Но они не видят правды и ненавидят тебя, — шептал он, приблизив своё лицо к лицу Евы. — Они не исчезнут. Всегда были с тобой и всегда будут, но ты можешь не слушать. Ева зажмурилась. Она не могла. Не могла не слушать голоса, звучавшие внутри её головы, не могла не бояться их. Она знала лишь один выход, — поверить им. Признать как единственную правду все их слова, и тогда угрозы стихнут, тогда ей останется только взять в руки нож и один за другим лишить жизни тех, чьей крови так жаждали эти образы. Останется только лишить жизни себя. — Они заражены. Тобой. Твоей кровью. Все вокруг заражённые, Ева, — настойчиво шептал Каин, и ей показалось, что на мгновение его голубые глаза блеснули алым отсветом. — Но ты можешь убить себя. Каждый раз, когда их крики будут невыносимы, просто убивай себя. Он отнял ладони от её лица и вложил в руки нож. Ледяная костяная ручка обожгла пальцы. Ева опустила взгляд на острое лезвие. Белоснежная ручка блестела во мраке комнаты, и она точно знала, — Каин вырезал её из своих костей. Она не справится одна, поэтому он станет выгрызать всё внутри неё, его ледяные зубы будут раз за разом холодным металлом впиваться в её живое, кровоточащее нутро, пока оно не сдохнет. — Я помогу, — пообещал он, и Ева верила. Знала, что поможет. Он обернул её пальцы вокруг костяной ручки, накрыл поверх своей ладонью, сжимая, и направил острие ножа в её живот. Холодный металл порезал тёплый свитер и с тихим звуком лопающейся кожи вонзился в солнечное сплетение. Бледные пальцы Каина окрасились алым от горячих струек её крови.

***

Две таблетки каждое утро. Две таблетки, чтобы считаться нормальной. Ева запила их водой, глядя на серый пейзаж за окном. Они уехали, сменили город, но оставили вместо себя обещание. Ева уже не помнила, что обещала. Мысли путались с тех пор, как в её жизни появились таблетки. — Доброе утро, — зевая, протянул Ян и, подойдя сзади, положил голову ей на плечо. В сером пейзаже за окном не было жизни. И в Еве не было. Были только таблетки и вошедший по рукоять костяной нож, который она проворачивала в себе каждый раз, когда просыпалась среди ночи и рассматривала лицо Яна, размышляя, как легко его убить. Ей даже не пришлось бы вставать: она сжала бы пальцами его горло или прижала бы к лицу подушку и держала бы так долго, как только потребуется; она могла бы схватить его за чёрные волосы и с размаху ударить о деревянную спинку кровати, в которой они спали. Ева думала об этом и проворачивала в себе нож, и каждый раз чувствовала, как её направляли ледяные пальцы. — Доброе, — бесцветно произнесла она. Раньше Еве казалось, что в мире три цвета: красный — её больные фантазии, яркие живые образы, алчущие крови и боли; белый — её Каин, холодный и ждущий на дне реки; серый — она сама, не понимающая жизнь, не желавшая её, ждавшая смерти и вместе с ней покоя. Теперь цвета померкли, и даже пейзаж за окном не был насыщенно-серым, от него остались размазанные неясные образы, а Ева по привычке называла их серыми. — Будешь завтракать? — тёплые губы Яна коснулись её щеки. — Буду. Ева не хотела есть, но сильнее она не хотела расстраивать Яна. Он читал инструкции ко всем её таблеткам, которые психиатр менял уже в третий раз, и знал обо всех возможных побочных эффектах. Он любил, а она старалась не видеть в нём Каина. С каждым днём становилось всё сложнее различать их черты лица: Каин мог выглядеть так, как Ян, только со светлыми волосами и вместо улыбки хмурая готовность ко всему. Хмурая, ледяная и плотоядная. Ева полюбила этого Каина, но он перестал появляться, когда в её руке начали плавиться таблетки. — Как дела с курсовой? Ян возился у плиты. Такие утра принято называть уютными: один готовит, пуская по маленькой квартирке аппетитные ароматы будущего завтрака; второй рассеянно смотрит в окно, допивая прохладную воду из самой обычной чашки с узором из странных цветов. Уют. У-ю-т. Ева забыла, как должно ощущаться это слово, знала только, как оно перекатывалось на языке, как переводилось, но и всё. И от этого было горько. Уют тоже был бледно-серым, невыразительным и безвкусным. — Давай никогда не будем заниматься сексом? — тихо спросила она, попросила даже, не слишком надеясь на согласие. Со дня, как Еве исполнилось восемнадцать, её отношения с Яном стали совсем «взрослыми». Правильными. С глубокими мокрыми поцелуями, с его пальцами под её одеждой, с бессонными ночами и лёгким волнением, что не хватит презервативов, или противозачаточные таблетки закончатся, когда не будет денег купить новую упаковку. Секс нравился Еве, особенно в те ночи, когда Ян не сдерживался, и тогда на её бледной коже на утро расцветали красно-фиолетовые цветы. Он всегда извинялся после, а Ева никак не могла объяснить, почему так даже лучше. Почему лучше, когда он не совсем он, и когда ей больше больно, чем приятно. — Побочки? — Ян обернулся, окинул обеспокоенным взглядом. Глупый вопрос, который Каин никогда бы не задал. Он сразу сумел бы считать настоящую причину. Ева покачала головой, приблизилась к Яну и, обняв его поперёк живота, аккуратно прижалась к его щеке губами. Прижалась, но не поцеловала, всё ещё не находя в себе той нежности к нему, которая должна быть для поцелуя. — Не хочу, чтобы и мои дети… — С нашими детьми всё будет нормально, — с нажимом произнёс Ян так, будто это было уже утверждённой истинной, проверенным фактом. Вот только Ева не верила. Ян попросил её сходить к врачу, где Ева пересказала всю историю своей жизни. В глазах психиатра на несколько секунд отразилось недоверие, а пометок в карте Евы, казалось, стало больше, чем у рядового пациента. Она думала, врач большую часть её жизни списал на галлюцинации и детское воображение. Покончившая с собой на глазах ребёнка мать, — разве бывает такое? Скорее всего так детская психика исказила тяжёлый уход мамы. Провалившийся под лёд отец, утянувший за собой главного и единственного важного человека, — и это правда? Нет, скорее всего, нет. Просто бурная фантазия помогла психике защититься таким странным способом, и почти наверняка Ева видела совсем другое, просто восприняла и запомнила именно так. То, что психиатр ей не верил, Ева считала легко. Она и сама себе не верила. Именно психиатр сказал Еве, что у неё шизофрения, и что эта болезнь передаётся от родителя к ребёнку, чаще всего от матери к дочери. Еве просто не повезло с наследственностью. Почему-то именно ей и её матери. Бабушка Евы казалась адекватной, по крайней мере Ева не слышала, чтобы она говорила с кем-то невидимым и опасалась тёмных углов. Или у всех шизофрения проявлялась по-разному? — Ты слишком рано об этом думаешь, — мягко произнёс Ян, поглаживая её по холодным рукам. — Нам ещё нужно закончить учёбу, найти работу и купить квартиру. Ева положила голову на плечо Яна и прикрыла глаза. У него, как всегда, были планы на жизнь, а Ева иногда не хотела думать даже о завтрашнем дне. — А если вдруг… — Никаких вдруг, — оборвал её Ян. — Ты проходишь курс лечения, учишься. Всё в порядке. Твоё состояние можно вывести в ремиссию, и тогда у нас всё будет хорошо. Ева потёрлась щекой о плечо Яна. Она ему не верила. Медикаментозное лечение помогало: Ева не слышала шёпота по ночам, не видела в толпе странных людей, не смотрела во все глаза на лектора, от лица которого отваливались гниющие куски плоти. Ничего не было, и ничего не напоминало о тех днях, когда она, запершись в комнате, выла от страха. Но ощущения уже не вытраивать из памяти, таблетками не заткнуть страх, что всё однажды вернётся. С ними Ева уже не была собой: вечно затуманенная голова, сонливость и слабость. Таблетки не возвращали желание жить. Психиатр настаивал, — Еве нужно больше гулять, заняться спортом и, если совсем плохо, на пару недель лечь в стационар. Ева не подписывала согласие о госпитализации, и каждая новая встреча с психиатром начиналась с разговора, как это необходимо. А Ева боялась, что, оказавшись однажды в больнице, больше оттуда не вернётся. Ей необходимо вернуться, приехать в Ротков и…

***

Два билета на поезд в одну сторону и один билет в обратную. Ева ехала в пустом купе: соседи сошли на той станции, где она села, и проводница сказала, что до самого Роткова она будет ехать одна. За окном мелькала серая пустынная Россия, которую Ева так и не увидела. Ян обещал, что они будут путешествовать, но денег с трудом хватало на оплату коммунальных счетов и постоянных визитов Евы к врачу. На похороны бабушки ушли последние накопления: они откладывали на переезд. Вернее, Ян откладывал. Он упорно продолжал верить в счастливое будущее, пока Ева в сотый раз меняла дозировку препаратов. Половинка нейролептика, — ей больше не хотелось всё время спать, но возвращались туманные образы, и в шелесте книжных листов угадывался голос Каина. Половинка нормотимика, — пропадали слабость и головокружение, но Ева всё чаще уходила из квартиры, чтобы до рассвета бродить по ночному Роткову. Две целые таблетки, — и она не может поднять голову от подушки, любая еда теряет свой вкус, но Ева больше не беспокоит Яна разговорами о Каине. Он уже смирился со смертью брата, и Ева одна ходила к речной могиле, рассматривая то зимний лёд, то летнее медленное течение. — Свет, давно не виделись. Ева обернулась. Утром она выпила две целые таблетки, поддавшись уговорам Яна, боявшегося, что одна в чужом городе она спровоцирует приступ, если не обрубит себя препаратами. И всё-таки он стоял перед Евой. Он, высокий, повзрослевший, печально-хмурый. Только где его крылья, и почему волосы другого оттенка? Или не он? — И правда, — бесцветно ответила Ева. Шесть шагов. Слишком много шагов их разделяло. Ей хотелось подойти ближе, прикоснуться рукой к его щеке, заглянуть в голубые глаза и рассмотреть, застыл ли в его взгляде речной лёд. — Давно не виделись… — поприветствовала она отголоски Каина в незнакомце. — Борис, — подсказал признак утопшего. — Борис, — повторила Ева, надеясь, что ошиблась, что они оба ошиблись, и верное имя совсем иное. — Зайдёшь? За тобой в ледяную воду? — мысленно спросила Ева, но лишь кивнула. Зайдёт. Она устала ждать, когда он позовёт, и даже если этот странный Борис совсем не её Каин, ей хотелось вновь увидеть его силуэт в другом человеке. Ян изменился, и больше ничего в его лице не напоминало о Каине. В зелени его глаз не отражались голубые льдинки, изменился изгиб рта, и даже в словах он избегал любимых выражений Каина. Он больше не говорил «хватит» или «расскажи». Стал совсем другим, новым собой. Ева хотела хотя бы раз прикоснуться к тому, кого потеряла много лет назад. И он пришёл и вёл её теперь за собой, в маленькое купе, в темноту и тишину, где она, обманутая тенями, сумеет увидеть то, чего больше не существовало. Но стоило двери закрыться за ней, обман стал очевиден. Ни тени, ни блики фонарей вдоль железной дороги не могли вернуть Каина. Ева смотрела в чужое лицо и не видела в нём ни доли того, по кому тосковала. Не было в нём ни решимости, ни льда. Сквозили только отчаянная печаль и в немом крике вопящая нужда. Борис был больше ею, чем Каином, и в один миг стал отвратителен. — Моё имя не Света, и мы никогда с тобой раньше не виделись, — она постаралась оборвать его несказанные слова, неозвученную просьбу. Он ждал чего-то, а Еве хотелось сбежать. Лучше никогда не встречать Каина, чем так обмануться его жалким подобием. — Ты её трахнул и теперь не можешь отделаться? Одно существование Бориса злило. Он жил, ходил по земле, дышал и требовал к себе Еву. Забрал и воплотил в себе то, чем она хотела наградить Каина. Жизнью. И хотелось уколоть посильнее, разрушить и уничтожить. Даже сквозь таблеточную пелену спокойствия прорывались крики, — звенели в ушах, покалывали в пальцах. Когда-то давно Каин сказал, что тосковал бы по ней, умри она первой. Тосковал, но продолжал жить. И Ева жила, тоскуя по нему, приняв и примерив на себя его суть. Ева впервые в ком-то так остро чувствовала себя. Ту себя, от которой бежала, закрывалась таблетками, — больную, израненную, одной ногой стоявшую в могиле. Раз за разом, год за годом она убеждала себя, что если поглубже вонзить острый нож, если проворачивать его сквозь боль и собственные крики, всё изменится. Она, наконец, увидит ту же жизнь, что и Ян, поймёт, почему он хотел просыпаться каждое утро, и сумеет полюбить его так же сильно, как он её. А реальность предъявила ей поганое мерзкое отражение: мышиную серость её настоящей личины. Он был таким же, — умирающим, серым, погружённым в себя и ищущим ответы. Опустившись на пустую полку, Ева впилась взглядом в него, — в себя, — в отчаянном желании, столкнувшись лоб в лоб, вытравить, наконец, всё больное, липкое, гниющее. — Нет, — Борис покачал головой и сел напротив. — Мог бы, но она… — Мёртвая, — подсказала Ева. Казалось, она знала каждое слово, которое он мог сказать. — Мёртвая и заражённая. Борис медленно кивнул, и Ева будто говорила со своим отражением. Оно ожило, вышло из зеркала, чтобы уничтожить её. Это должно было случиться именно сейчас, когда исчезли все ниточки, связывавшие её с прошлым. Больше не было семьи, и не было смысла быть старой собой. Ева хотела хотеть, — хотеть жить, хотеть любить, хотеть сбежать. Она хотела, наконец, освободиться, уставшая и измотанная собой и своим прошлым. Сбросить, как гусеница, кокон из образов, взглядов, шепотков. И, может, тогда отпустить и Каина. — Как твоё имя? — Ева. — Я могу не называть тебя так? Ева осторожно повела плечом. Может, так будет и лучше. Со своим прежним именем она только страдала: теряла близких, плакала, разрывала себя изнутри, скребла пальцами о грудь, оставляя длинные красные полосы, стараясь добраться до болевшего, осквернённого, жаркого и вырвать его. Может, если она отдаст отражению своё имя, то сможет начать новую жизнь. — И как будешь звать? — Тебе разве нужно имя? Не нужно. Отражение знало и без её подсказок. Но всё в мире должно иметь название, как и у всего в мире должны быть правила. Правило Евы номер один: у неё больше нет имени. Правило Евы номер два: того, у чего нет имени, не существует, значит, не существует и она.

***

Отражение не исчезло. Оно приехало следом за Евой. Ходило теми же улицами, пило тот же кофе и всё заглядывало в её лицо. Отражение называло себя Борисом, а её — Лэйн. Новое имя, такое странное, такое неуместное, нравилось Еве. — Я теперь Лэйн, — сказала она за чашкой чая, вернувшись домой после поездки, в которой попрощалась с окоченевшим телом своей бабушки. Ян окинул её тогда странным взглядом, и ей показалось, что он почти сказал, — «не выдумывай». А потом, может, прибавил бы, — «выпей свои лекарства». Но Ян молча пожал плечами. И Лэйн надеялась, что он понял, зачем ей так нужно не быть Евой. Может, он тоже понял, что с новой ей всё будет иначе? Лэйн, — так её звало отражение, и так Ева просила звать её остальных. У Лэйн была другая жизнь: Лэйн не работала переводчиком, которому присылали то научные статьи о литературе, то художественные тексты; Лэйн не пила таблетки, но образы и шёпот её больше пугали, она чувствовала свою власть над ними; Лэйн видела в отражённом Борисе отголоски своего Каина, который всё звал к себе и всё требовал от неё большей решимости и жестокости. Быть Лэйн совсем не то же самое, что быть Евой. Быть Лэйн легко и спокойно, быть Лэйн свободно. Свободно целовать Яна, когда мало тепла. Свободно приходить к Анне, когда хотелось ощутить смирение и кротость. Свободно улыбаться Дмитрию, продолжая угадывать в его взгляде нотки опасения, когда хотелось ощутить свою силу. Они не понимали эту свободу, но Лэйн и не нужно понимание. Она стала замечать мир вокруг себя. Его видела не Ева, сброшенная под колёса поезда, отравившаяся таблетками в пустом купе, забранная отражением в зазеркальный мир, чтобы никогда из него не выйти. Его видела Лэйн. Все оттенки серого, и больше, — красные глаза, теперь покорные её воле, белые крылья, укрывавшие снегом от бед и несчастий, голубые отсветы в окнах брошенных домов. — Тебе было больно? — Лэйн аккуратно скользила подушечками пальцев по обезображенной щеке Яна. Его не было жаль. Так просто было нужно. Нужно напомнить себе, что он не Каин, отметить его и… присвоить? Присвоить так же, как присвоила себе остальных, — через боль. Такая простая истина: всё, что принадлежит Лэйн, она получила через боль. Ева только лишалась. Лэйн выстрадала своего Каина и тем украла его у реки, украла у смерти и навсегда оставила в своём сердце. Теперь его ледяные руки она ощущала на своих плечах почти всегда, каждую минуту чувствовала его присутствие. Ева лишилась Анны, причинив ей боль: не уберегла, не поддержала, — и потеряла навсегда. Анна заперла себя в монастыре не для того, чтобы хранить тайну. Она спрятала себя от той боли, которую несла за собой Ева. Оставались Дмитрий и Ян. Но Дмитрий… Он мог вытерпеть больше, чем Ева способна принести за собой, а Лэйн причинить. Он кружил рядом, оберегал, но ранился сам, сам привязывался, и тем был не интересен. Его не хотелось сломать, не хотелось присвоить, он сам себя привязал и каждой встречей, каждым взглядом наносил себе раны. Лишь Ян всё ещё не был её, только присвоил себе Еву, отгородил от мира и пичкал таблетками. Его любовь — искусственный механизм, построенный на лжи и обмане, на его улыбке и болотных глазах. Вот и не удавалось его любить, потому что он не принадлежал Лэйн. Больше нет. Теперь он только её. Лэйн прижалась губами ко всё ещё кровившей щеке. Ян был на вкус, как кровавый металл. — Ты хотела вернуть Каина? — голос Яна не дрожал, хоть Лэйн и видела, как он до побелевших костяшек сжимал подоконник, на который опирался. Она видела и наслаждалась тем, как ему мучительно больно, как каждое сказанное ей слово впивалось в его рот металлическими скобами. — Хотела вырезать его из тебя, — с лёгкой улыбкой ответила Лэйн. — Со дня, как он умер, всё не могла перестать видеть его в тебе. Вы так похожи. Но… — Она прижала ладонь к щеке Яна, подушечкой большого пальца потянула за конец раны, натягивая кожу. — Если я верну его, то верну и тебя. Перестану видеть его, когда смотрю на тебя. И теперь вы совсем не похожи. Кончиком языка Лэйн подхватила крупную каплю бордовой крови, стекавшей по щеке Яна, и прижалась щекой к тёпло-ледяной коже его лица, прислушиваясь к его частому биению сердца и своему, медленному, спокойному. — Ты теперь боишься меня? — шёпотом спросила она. — Ты всё ещё моя девушка. — Его дрожавшая горячая ладонь легла на поясницу Лэйн. — Тогда… ты только мой. — Я или Каин? — Ты, — Лэйн ласково обняла теперь своего Яна и всем телом прижалась к нему. — Я вырезала из тебя то, что не было твоим. И забрала себе. А ты остался. Только мой.

***

Оно добралось до неё, хоть Лэйн и не пряталась. Знала, что встречи не избежать, но не думала, что это случится так скоро. Её отражение сдыхало, — красные воспалённые глаза, впавшие щёки, синяки, сухие губы с засохшей кровью в трещинках. Оно вобрало в себя Еву и теперь отчаянно цеплялось за жизнь. Чтобы выжить, ему нужна не правда, ему нужна она, — Лэйн, впервые ощущавшая вкус жизни, впервые счастливая. В мире хотелось задержаться. В нём, теперь красочном и ярком, захотелось жить. И только одно портило ей настроение, — нигде, кроме Роткова, она не сможет быть собой. Но ей хватит и этого маленького города. Хватит замерзающей реки, на берег которой она возвращалась, чтобы приласкать вмёрзшего в волны мёртвого Каина. Хватит остывающих каждый вечер улочек, в тенях которых за ней скользили послушные демоны, воплощавшие когда-то её страхи, а теперь подчинившиеся её воле. Хватит трёх человек, если они продолжат верно и преданно быть рядом с ней, раниться о неё, кровоточить, болеть и пульсировать. Глядя на своё отражение, — на исхудавшего Бориса с диким взглядом, — Лэйн знала, что пора попрощаться. Она украла себе столько счастья, сколько сумела. Украла страх в глазах Анны, обращённых то к ней, то к иконе. Украла крепкую хватку Дмитрия на своих запястьях и плечах, впечатавшуюся в кожу синяками. Украла ночи и утра с Яном, когда он, покорный, впервые искренне любимый, звал её новым именем, вырыкивал и выстанывал его, а после прижимался к её телу, горячий, мягкий, со вкусом крови и счастья. Лэйн не хотела умирать, не хотела возвращать жизнь той, кто её не заслуживал. И отчаянно боролась за секунды, уже зная, что проиграет. Она была почти счастлива, когда в руках своего отражения увидела нож. В её глазах он не был ржавым и покрытым пылью, он сиял белизной, став тем ножом, что вручил ей Каин. Каин обещал помочь, спасти, — обещал выгрызть в ней всё, что мешало жить, не давало обрести покой. И нужно довершить дело. Оно осталось в ней, болело и ныло, просило обратно свои таблетки и ласково гладило Яна по волосам, безмолвно умоляя о прощении. Это больное, отжившее, мягкое тоже необходимо вырезать. Но когда острие ножа вонзилось в солнечное сплетение, загудело там жгучей болью, задрожало наслаждением её крови, пришло понимание. Ничего в ней не останется, если вырезать последнее живое.