Дьявол и Ева

Под ногами земная твердь (Тебе кажется) В ней надёжно зарыта смерть (Тебе кажется) Под ногами озёрный ил (Тебе кажется) В нём надёжно забыто всё, чем я был

Аигел — Тебе кажется

Боязнь чистого листа, — то ли страшилка для всех, кто называл себя творцом, то ли реальная фобия. Написать хоть слово, хоть абзац; сделать первый мазок кистью, оживить белый лист; выудить из себя первую ноту, — сделать хоть что-то, чтобы лист не казался таким пугающе большим, белым, идеальным. Мир идеален уже, за ним остаётся лишь наблюдать. Попытка записать его, заставить замереть, — пустая бездумная людская прихоть. Не существует ничего правильнее природы и завершённее белого листа. Борис всегда считал, что «боязнь чистого листа» — сказка, которой удобно прикрывать свою лень. Он смотрел на лист и видел образы: тусклые, искусственные марионетки дёргались, говорили, но не жили. Представить себе первый шаг, взгляд, слово персонажа и успеть его записать, и дальше станет легко. Теперь белый лист пугал. Со дня, как он сбежал из квартиры Яна, оставив Дмитрия разбираться с последствиями, прошёл почти месяц и сто пятьдесят страниц новой книги. Февраль сменился мартом, но солнце скрывали тяжёлые грузные тучи, а в стёкла продолжала стучать метель. Зима никогда не покидала Ротков: она захватила полгода — с октября по апрель, — и таилась в ледяных ручейках в лесу, в замёрзшей росе весной и тонком слое льда осенью. Со дня, как Лэйн распорола своему парню лицо, прошло три не случайных встречи. Они больше не целовались, почти не говорили друг с другом, но каждый раз её глаза горели всё ярче. Иногда она растекалась по дороге серой мутной водой, безмолвной, холодной, неприятной. Иногда забиралась под пальто ледяным ветром, трепала волосы, кусала за щёки и мрачно смеялась звоном дрожавших стёкол. Но никогда она не говорила о них, — Яне и Каине. Борис терзал вопросами, требовал ответов, Лэйн отводила взгляд, угасала, поджимала губы. Они — те, кто важнее родителей; они — её тайна и её крест. Лишь однажды она выдавила из себя, что с Яном всё в порядке. Борис почти не помнил тот вечер. Вся жизнь теперь существовала вспышками: Лэйн — книга — пылающие толстые щёки бабы Любы — снова книга, такая важная, такая живая, — Лэйн, лихорадочные глаза, испуганный взгляд и горячие сухие ладони, — ледяная луна за окном, пронзительная, яркая, беспомощная, — и книга, почти завершённая, почти совершенная. Резко сузившийся мир не тяготил. Успокоенный монстр внутри больше не ворочался, не драл грудную клетку изнутри, требуя встречи с ней. Он, напоенный чужой кровью и болью, затих, замер, позволяя немного свободы. Борис в минуты ночной тишины изучал его, рассматривал, следил за реакциями. Его больное, убогое, омерзительное с каждой ночью казалось всё правильнее и уместнее. Где, как не в Роткове, развернуться этому монстру, раскрыть свою гнилостную пасть и потребовать своего? Жертв. Он теперь ощущался недостающей частью, пресловутой тенью, о которой так любили говорить психологи, — то тёмное и неприятное в себе, что Борис всю жизнь прогонял прочь. Перемалывая своё прошлое, по кусочкам растирая его в пыль, он в каждом поступке находил теперь отголоски этого монстра: в зависти, в злобе, в болезненных отношениях. Всю жизнь он был рядом, таился в темноте, разрастался в груди, дожидался своего часа. Писателю необходимо быть чутким к себе, — к эмоциями, мыслям, ощущениям. Борис загонял себя в рамки «правильной нормы»: нормы, которую чествовали по телевизору, которую обсуждали бабки, возносили ораторы. Чем глубже он зарывался в воспоминания, чем чаще всматривался в глаза Лэйн, тем ярче становился всеобщий обман. Не убей? Убей, уничтожь, разорви, но надели это благой целью, — верой, правдой, защитой, — и бей, упивайся кровью, криками, болью. Не укради? Укради, присвой, отними, но сделай это незаметно или громко труби об этом, называй переосмыслением, доработкой, называй своим, но давно украденным у тебя. Не возжелай чужой жены? Возжелай, завали, нагни, покажи всем, кто на самом деле достоин, кто заслуживает любви и может брать всё, что захочется. Благопристойность — обман для тупых и жалких; истина — в страданиях, в вечной борьбе, в пролитой крови; истина за тем, кто по горе трупов поднялся выше других. Сотни богов уничтожены всего одним, тем, кому молились в храмах и соборах. Тысячи женщин изрезаны, избиты, захоронены в безымянных могилах по воле убийц-чистильщиков, несущих праведный обжигающий свет. Миллионы мужчин забросаны землёй, разбросаны ошмётками мяса, больны, изувечены во славу оружия, во имя неугасающего гимна смерти. Нет в мире добра, есть только слабость, неспособная признать истинную силу. Чудовище в груди согласно рычало, тёрлось о рёбра, убаюкивало, уговаривало, поддакивало и подкидывало воспоминания. О том, как в женские головы вдалбливали слова о семье, ведь лучше с мужем, который бьёт и пьёт, чем одной. О том, как продажные шкуры выбирали того, кто богаче. О том, как печатали тех, у кого были бабки и связи. Обо всех напоминало чудовище, о всём мире. И урчало в голове слово «заражённые», — слабые, пресмыкающиеся, ползающие, залитые собственной беспомощностью, жалкие. Истина в руках того, кто держит нож. Лэйн права. Он увидел их. Тенями, силуэтами, изуродованными лицами. Они не пугали, они — истинное, правдивое лицо реальности. Когда Борис сказал об этом, Лэйн улыбнулась, тёплыми сухими пальцами взяла за руку. Она жила в этом Роткове, не спрятанном за парадными фасадом человечности, и глушила его таблетками. — Я уволилась, — тихо призналась Лэйн, сидя в пустом парке. — Не могла больше видеть их. Он мог. Высматривал теперь изувеченные черты за слоем косметики, ощущал вонь гниющих разлагающихся тел и стухших душ, выискивал в глазах проблески живого, человечного и не находил. Истинное лицо мира — Ротков, заражённый, уничтоженный, замерший в вечной мерзлоте. Борис носил с собой разгорающееся чувство правильности, справедливости, истинного взгляда на мир, берёг его и лелеял, взращивал потихоньку. Чем ярче оно разгоралось, тем проще было сносить запершее его в поместье одиночество, тем быстрее писалась книга. Лэйн — книжная, выдуманная, ласкающая губы и щёки печатными буквами, — брела сквозь леса реальности, вскрывала недостатки и жила. Она жила так ярко, что порой слепила Бориса, и он, не помня себя, стучал по клавишам до утра, едва успевая за ней, уносившейся прочь, смеющейся, целующей, плачущей. Не он дал ей в руки топор, — она сама взяла его. Не он наградил её монстрами, — она сама обросла ими. Она, написанная, вырывалась в реальность: улыбалась Борису из зеркала, обнимала его за плечи, гуляла с ним по Роткову. Ей становилось тесно в книге, разросшейся уже почти до четырёх сотен страниц. Если он запирал её, не пускал, отмахивался, она мстила, — бросала в него ядовитые слова, вырывала язык, выкручивала руки, ломала кости, а после — воскрешала, целовала, отпускала, и Борис просыпался, словно ни минуты не спал. — Плохо выглядишь. Тяжёлый грубый голос с лёгкой хрипотцой — ещё одна вспышка реальности. День смешался с ночью, наступили вечные сумерки. Для Бориса не существовало больше завтраков и ужинов, не было доброго дня и доброго вечера, — время растягивалось и сжималось, катилось кубарем, вертелось осколками цветных стёкол, расплывалось огнями фар. В вечное ожидание ночи — сна, отдыха, отпущения, — врывались голоса, улыбки, прикосновения. — Я почти не спал прошлой ночью, — соврал Борис и отхлебнул чая, терпкого, крепкого, согревшего пустой желудок. Он больше не чувствовал голода и почти не испытывал жажды. Баба Люба насильно кормила, и иногда — совсем редко — Борис видел в котлетах личинки жуков и опарышей, находил в супе обломки паучьих лапок, во вкусе компота различал стойкий привкус яда. Он продолжал улыбаться бабе Любе, подглядывая за ней, навещая её в кухне, проверяя, что она добавляла в его еду. — Бессонница? Борис моргнул, стряхивая оцепенение. Жёлтая тёплая кухня, проклеенное ватой и газетами окно, электрический чайник с въевшимися подтёками, газовая плита, — он не знал эту квартиру, никогда в ней не был. Кто привёл его сюда? Взгляд сфокусировался на том, кто говорил. Дмитрий. Лэйн называла его «живым», верила ему. Борис не верил. Не хотел думать о том, что этот мужчина занимал хоть какое-то место в жизни Лэйн, касался её, улыбался. — Всё думаю о Каине. Ещё одна полуправда. Борис не думал о нём, он ждал, когда сумеет хоть за что-то ухватиться. Лэйн берегла это имя, берегла память о том, кого звали Каином, и эта трепетная любовь растекалась в душе Бориса сладкой отравой. Чья Лэйн? Какая? Реальная или его, выдуманная? Он подарил ей Каина, — состоящего из букв и запятых, но пока пустого, бездушного. — Он умер, — отрешённо ответил Дмитрий. — Кем он был? — Борис снова отпил чая. Простое человеческое действие, так поступают в гостях, так говорят друг с другом уставшие люди, прихлёбывая горячий чай, заедая горькие слова дешёвыми конфетами, и деля тайную правду на двоих в маленькой тёплой кухне. Борис знал, что совершенно нормален, но всё чаще замечал беспокойство во взглядах людей. Он заглядывал в зеркало, изучал себя, — знал, как выглядят больные люди. Он не был болен, они — все вокруг него — были больны и не замечали этого. Впалые щёки, синяки под глазами, — лишь следствие найденной правды, исступлённой работы мозга. За всё надо платить цену, Борис платил свою. Совсем скоро книга будет завершена, Лэйн разгадана, и тогда он сумеет её отпустить, забыть о ней, вернуться в Москву и напечатать новый роман. Не под своим именем, нет, иначе его примут как очередную дешёвку про особенную-особенную, единственную, уникальную. Понадобится псевдоним, — придумать его, отстоять перед редактором, убедить, что это необходимо. Или… Он никогда не сумеет её отпустить. Зачем? Для чего? Они — единственные здоровые люди, не заражённые, чистые, видящие правдивое лицо мира. Или только она? Лэйн наделила его зрением, открыла глаза, вдохнула частичку себя, чистой, непорочной. Всё чаще Борис проваливался в свои мысли, не успевая следить за тем, как они неслись вперёд, цеплялись одна за другую. Когда звук чужого голоса врывался в поток его сознания, это было как ледяной ветер в лицо, — больно, отрезвляюще. Тогда он спрашивал себя: как он пришёл к этому? как оказался в этой точке? почему его желания такие жгучие, злые, пропитанные запахом крови и такие искренние? — Друг, — уклончиво произнёс Дмитрий. Она все оберегали эту тайну. Каин. — У тебя нет друзей, — Борис не умел читать людей, эту правду о Дмитрии он просто знал. Такие, как он, не заводят друзей, любят болезненно, долго, умирают в одиночестве. Вся их жизнь — поиск тех, кто пробьётся сквозь выстроенную защиту, возьмёт штурмом, штопором ввинтится в сердце, вынет душу и поселит в пустую дыру свой образ. — Не мой. — Почему никто не хочет о нём рассказывать? — Потому что… — Дмитрий впервые смотрел в глаза так прямо, серьёзно, колко. Он будто искал в Борисе что-то, что принял бы за разрешение рассказать ему. Эта правда грызла его изнутри, и она же загоняла в клетку. Общий секрет. Он делил его с Лэйн, носил в груди, тешил, лелеял, любил. То, что оберегало их «дружбу». И он продолжит цепляться за него. Такие секреты услышат даже стены, расскажут свист чайника и шорох обёрток от конфет, стоит лишь раз произнести их вслух. Уставшие потухшие глаза вокруг вдруг зажгутся, станут пристально следить, если открыть его, доверить ещё одному человеку. — Сиди здесь. Замок на внутренней клетке давно проржавел и теперь с грохотом рухнул. Нельзя хранить что-то в тайне всю жизнь, иначе оно разъест, уничтожит изнутри. О некоторых секретах можно забыть, но только не о тех, которые видишь каждый день. Они всегда будут с тобой: мёртвой птицей лежать утром на подушке, изголодавшим котом кричать в рассветной тишине, брошенным псом скрести черепную коробку изнутри. Они злые, требующие внимания, постоянного обдумывания. Вдруг можно было иначе? Вдруг не поздно исправить? Вдруг стыд не покажется таким жгучим? Борис держал в ладонях обжигающе горячую чашку, вслушиваясь в хлопки дверок старых шкафов, в шаги Дмитрия. За его спиной чёрным пятном зияла дверь в коридор, и в этой черноте желтели окна дома напротив. В темноте всегда есть жизнь. Люди сами загоняют себя во мрак и трепетно охраняют жёлтый искусственный свет, не приносящий тепла. Они живут там — в жёлтых пятнах, — думают, что любят, растут, радуются. Понимание, что после рождения каждый день — это шаг к смерти, приходит слишком поздно и далеко не ко всем. Все смертны, некоторые — с первого вздоха. Большинство из них. Они выращены в отравленном воздухе, воспитаны гниющими родителями, они режут себя и, обмазавшись кровью, втискиваются в рамки «правильной, нормальной жизни». З а р а ж ё н н ы е. Дмитрий бросил на стол несколько старых снимков. Такие делали на «мыльницы». Плотная фотобумага в идеальном состоянии, — никто не притрагивался к ним уже очень давно. С нечётких фотографий смотрели улыбающиеся дети, цветные, счастливые, живые. Борис собрал снимки и перебрал их один за одним. Вот маленькая девочка, крепко обнимающая странного мальчишку с белыми волосами. Вот они же, но старше, сидят на диване, укрытом пледом, и между ними брюнет на пару лет старше. Наконец, девочка обрела больше знакомых черт: на фотографии Лэйн четырнадцать, она держит за руку миловидного брюнета, чьё лицо сейчас искорёжено ножом и вспышкой больной ярости, а за спиной у них на скрипучих качелях сидит тот самый странный парень, — он не смотрит в камеру, не улыбается, выражения его лица почти не видно, но пальцы цепляются за звенья металлической цепи до белых костяшек. — Это Каин? Дмитрий сдержанно кивнул, казалось, будто всего лишь дрогнул от услышанного имени. — Мы росли вместе. — Его голос звучал приглушённо, тяжело, словно он собирался исповедаться в самом страшном грехе. — У Евы… — Её зовут Лэйн. Губы Дмитрия дрогнули. Он ненавидел это имя, но теперь она сама себя так называла. Ей становилось хуже, а Борис поощрял, помогал её бредовым фантазиям развиваться и жить. И выглядел теперь едва ли лучше. — У неё были странные родители. На людях — образцы для подражания, дома — уроды. — Дмитрий с грохотом опустил чашку на стол. — Я видел, как они наказывали её. Били, орали, требовали, чтобы она перестала… видеть их. Галлюцинации. Перестала подыгрывать больной матери. Она часто гуляла после того, как её мать покончила с собой. Ходила по улицам, говорила сама с собой. Ян и Каин считали это забавным и милым, а я… Мы росли в одном дворе. Моя сестра их погодка, я должен был за ними присматривать. Прикрыв глаза, Борис без труда представил маленькую Лэйн. Теперь он всё представлял без труда: образы постоянно жили в его голове, громкие и тихие, требующие внимания и притаившиеся. Он видел её как наяву: потухшую, мрачную, ищущую утешение в одиноких прогулках. Мир вокруг десятилетней Лэйн — огромный город-лабиринт, в котором она — мышка издевательски оставленная без кусочка сыра у выхода. Высокие многоквартирные дома, маленькие одноэтажные постройки, раскалённые под летним солнцем железные детские горки, потные вонючие взрослые, которым больше нет веры. Во всём мире она больше никому не была нужна. И никто больше не нужен ей: никаких друзей из школы, в которую она не ходила, никаких знакомых ребят со двора, — вместо круга общения лопухи и редис на огороде, вместо собеседников образы и шёпот тёмных углов. По ночам — кошмары, днём — брошенность. Лэйн просто не могла вырасти другой, не собой, весь мир был надломлен, чтобы она стала той, кем была, чтобы встретила Бориса в коридоре поезда. Ему не жаль её, — не жаль её одиноко детства, не жаль родителей, — всё должно случиться, чтобы они встретились. — Я не придавал значения её словам. Думал, детские фантазии. Анна тоже много выдумывала, но… — Но выдумывать и видеть не одно и тоже, — согласился Борис. Теперь он знал разницу: между фантазией и истиной огромная пропасть, перешагнуть которую практически невозможно. Легче отличить правду от лжи. Особенно тонко это всегда ощущается в творчестве: если писатель пишет о том, чего не знает, если музыкант сочиняет мелодию, которая ни на одно мгновение не зазвучала в его голове, если актёр не проживает своего персонажа, — фальшь не даёт поверить, проникнуть, прочувствовать. — Она осталась на воспитание отца. — Лэйн говорила, что он уехал. Губы Дмитрия дрогнули, — не то попытка сдержать слёзы, не то пренебрежительная ухмылка. — Они очень рано начали встречаться. Ян и она, — Дмитрий перевёл взгляд на окно. За ним, за его чернотой и отражением маленькой кухни, он видел прошедшие года: странную совсем юную Лэйн; рано повзрослевших Яна и Каина; защищавших её, свою сестру Анну, наивно верящую в то, что всякому можно помочь. Пересказывать события тех лет всё равно что переживать их заново. — Ей было четырнадцать, ему — шестнадцать. Как и Каину. Она продолжала учиться дома, приходила в школу только в июне, чтобы написать контрольные, получить оценки и перейти в следующий класс. Её отец много пил. Я встречал его то в магазине, то на улице, и всегда он был пьян и зол. — На жену? — На дочь. Дмитрий замолчал, позволяя Борису самому сделать выводы. О том, насколько легко обвинять подростка во всех своих проблемах; о том, как легко свалить на другого все ошибки. Обвинить во всём Лэйн, — это звучало почти правильно. Ухудшилось ли состояние её матери после родов? Насколько страшно ей было жить и понимать, что передала свою болезнь дочери? Или страшнее признать, что выбрал не ту женщину? Что не справился с ролью отца и мужа? — Знаешь, люди не всегда контролируют то, что говорят. Особенно когда пьяны, — в голосе Дмитрия, пропитанном горечью, звучало странное неуместное сострадание. Он тоже не справился. Не сумел стать хорошим старшим братом, хорошим другом. Вся его жизнь лучше лишь на один пункт: он не пил. Не слишком большое достижение, хотя для Роткова — огромное. — Что случилось? — Борис чувствовал, что совсем скоро эти минуты ясности снова сменятся вспышками ярких фантазий, и спешил узнать как можно больше. Чужие горе и тоска волновали его мало. — Отец Лэйн не уехал. Каин его убил. Тяжёлая правда мелким камешком упала на дно пропасти. Борис ждал чего-то подобного, — постыдного секрета, объединившего всех, заставившего всех молчать. И среди повисшей пустоты он ощущал зависть и вину. — Ты хотел быть на его месте, — короткое предположение попало в цель. Дмитрий поджал губы, хмыкнул и медленно покачал головой. — Не хотел, а должен был. Он… Мы все были там. Гуляли, когда случайно встретили его. Он был пьян, нёс какую-то херню, и… — долгий тяжёлый вздох, будто для окончательного признания нужно гораздо больше сил. — Они попали на лёд. Была весна, и… Анна спустя неделю ушла в монастырь. Сказала, что только так сможет сохранить тайну. Ян написал от имени брата записку родителям, чтобы все считали, что Каин просто сбежал в другой город. А она… Год жила одна. Мы с Яном приносили ей еду, давали денег на оплату света и отопления. В Роткове всё оказалось связано с ней одной. Другие семьи жили тихо, спокойно, законсервированные в своей обычности. Все трагичные события Лэйн притягивала к себе. Её несчастье служило магнитом для ещё больших бед и потерь. Ни один год её жизни не прошёл спокойно, не дал ей возможности почувствовать себя живой, а не выживающей, не сражающейся за жизнь. Борис отодвинул от себя пустую чашку и прикрыл глаза, силясь вообразить тот одинокий год. Маленький дом, пропитанный болезненными воспоминаниями, — неуютная кухня, спальня родителей, дверь в которую заперта и забыта, деревянная кабинка душа на улице. Чем она жила? Как выживала? Её лелеяли созданные больным сознанием образы: утешали, грели, обнимали за плечи, как теперь образ Лэйн терзал и успокаивал Бориса. В комнате на первом этаже поместья он чувствовал себя таким же брошенным, как и она в тот год. — Почему ты продолжаешь её защищать? — Потому что иначе моя сестра зря ушла в монастырь. Чем кончился тот разговор, как прощался, Борис не помнил. Он помнил жар, постепенно охвативший всё тело, желание выйти на улицу, закурить и вдохнуть зимний морозный воздух. Необходимость сбежать от правды жгла изнутри: все они — Анна, Дмитрий, Ян, — были нужны Лэйн, жили ради неё. Только ему не было места рядом. Грудь тяжелела от ощущения собственной бесполезности, ненужности. Борис хотел проникнуть в самые мрачные её мысли, узнать самые трудные годы, и всё равно оставался чужим. Это всё она. Она сгущала краски ночного Роткова вокруг; она шептала голосом метели — ненужный, бесполезный, лишний; она целовала и кусала щёки морозом. Она — всё вокруг, каждый дом и каждая дверь, каждая щель между окном и рамой, каждая брошенная собака и каждая пригретая дома кошка. Борис почти сумел разгадать её, почти смог дотянуться до истины внутри Лэйн. Она звала за собой и отталкивала, говорила чужими ртами, чужими глазами рассказывала свою историю. Расчищенная дорога под ногами закончилась жёлтой стеной. Ограда женского монастыря, уберегавшая послушниц Господа от мира. Колени подогнулись, и словно со стороны, Борис услышал, как рухнул на них перед домом Господним. Молчаливая священная обитель возвышалась, давила, как в детстве, укоряла в греховности, винила за непокаяние. Монахини мирно спали, но монастырь — не засыпал никогда. Он, как и дом Лэйн, напитан слезами, горем, раскаянием и смирением. Вот, чем был её маленький дом, — заброшенным храмом языческой богини. Борис — богохульник, позволивший себе прикоснуться к непознаваемому, осмелившийся мечтать о ней. Лже-пророк, писавший её образ, её Новую Библию. Новейший Завет. — Ты ошибся, — нашёптывал ветер голосом Лэйн. Её ледяные ладони проникли под меховой ворот пальто, огладили шею, и от морозных прикосновений по коже Бориса разлился удушливый жар. Тело проникновенно и чутко отзывалось на касания эфемерных рук, тянулось за ними, горело под холодными пальцами. Россыпь поцелуев на лице, прохладное дыхание на губах, и её тонкие-тонкие пальцы, аскетично лишённые украшений и маникюра. Одну за другой они расстёгивали пуговицы его пальто, забирались вместе с ветром под свитер, ласкали, гладили, обнимали. Прикосновения замёрзших губ Борис отчётливо ощущал на своей шее, груди, животе. Языческая богиня, его Лэйн, дарила своё благословение, животным желанием расцвечивала его кожу, распаляла жар в груди. Что ему теперь мороз, когда само воплощение зимы прижимало к своей груди? Она — истинное женское начало: священная муза, брошенная дочь, безучастная шлюха, покровительственная жена. Она вобрала в себя всё женское, неземное, эфемерное и щедро делила с ним. Допиши, закончи, раскрась, — обжигал горячий тяжёлый шёпот. Её мольбы, просьбы, требования сплетались с прикосновениями, с лаской, с мучительным ожиданием. Её короткие ногти острыми когтями скребли кожу, оставляли алые полосы. Раскрась-раскрась-раскрась. Красным. Кровью. Не жалей краски, не жалей себя. Ты можешь. Один ты способен. Никто иной в мире, лишь ты. Красным. Кровью. Раскрась кровью. Белый снег, прозрачный лёд — укрась. Кровью. Она кружила вокруг дикой снежной пляской, мимолётно касалась лица и плеч, увлекала за собой взгляд и крепко держала голову. Смотри. Там нет бога. Твой бог — перед тобой, на коленях, греховный, падший, прекрасный. Твой бог — сотворившая всё женщина, уничтоженная гнилостью мира. Твой бог — украденная у тебя свобода, запрятанные в душе слова, — вытащи их, разорви, растерзай мешающую плоть. Твори. Будь. Раскрась белый снег. Твой бог перед тобой стоит на коленях, его мольба — мучительная ледяная ласка, влажная алая мягкость языка, пошлые жалкие всхлипы, заплаканные серые глаза. Зажатая между тусклыми жёлтыми стенами монастыря, удушливой его затхлостью и бескрайним простором обезличенного города, холодного человеческого лабиринта богиня на коленях с твёрдым горячим членом во рту, — истинное воплощение веры, правды, истины. Всё мирское мертво, всё небесное преклонило колени, сгибаясь от боли, подвывая от желания, плача, умоляя, крича, заходясь в истерическом хохоте. Оно бесновалось вокруг, — раскалённое, пламенеющее, желанное, растоптанное, грязное, униженное. Оно — Лэйн, сплетение отчаяния и стремления жить. Оно — животная страсть и высший духовный порыв. Красные от мороза ладони, расстёгнутое пальто, собственное громкое дыхание, — Борис собирал мир по частям. Он весь, и Романов, и его мир, на мгновение рухнули, закруженные в языческой пляске, и собрались вновь, сотканные из неподходящих друг другу кусков плоти. Красные от мороза ладони перед глазами загребали холодный снег. Мокрые полы пальто обнимали старый асфальт. Белым доказательством богохульства на ледяной корке поблёскивали капли спермы. Он только что был в ней. Был ей. Слышал жаркий шёпот, касался ледяной кожи, всем собой ощущал звериное желание. Они прячут её, — эта мысль набатом била в голове весь долгий путь от монастыря до поместья. Борис смотрел на три простых слова; они ярко горели перед внутренним взором. Смотрел, крутил, ненавидел, изучал. Они прячут её. Такая простая истина, которую Борис понимал слишком долго. Лэйн пыталась сказать ему это с самой первой встречи. Она — единственное спасение мира, квинтэссенция зла и добра, человеческого и божественного. Они, все они, берегли её, укрывали, держали на привязи, ведь отпустить равносильно смерти. Таблетки, которые заставлял пить Дмитрий, и его агрессивная злая забота, — он не чувствовал отчаяния, глядя на неё, нет, это был человеческий ужас перед лицом высшего создания, осознание собственной ничтожности. Он запирал её лекарствами, чтобы никто не сумел догадаться об истинном свете, скрытом за серой личиной. Любовь Яна и Каина, — два проявления низшей и высшей страсти, животного тупого познания через обладание и высшего служения. Даже её мать и отец, — порочные, грязные, убогие, — прятали её от мира. Они сотворили божественное и боялись его. А что он? Борис нашёл себя на холодном полу возле постели, взмокшего, уставшего, насквозь промёрзшего и дрожащего от понимания, что он — никто. Без неё — кусок мяса, гниющей плоти. Она открыла его глаза, показала мир таким, какой он есть, в красных всполохах крови, в зареве нескончаемого заката. Мир горел, кровоточил, ныл язвами и погибал. Каждую секунду мир стоял на краю бездны, готовился рухнуть, но удерживал равновесие. Тонкий чувственный баланс балерины на тонкой леске, растянутой над бездной. Лэйн — невидимая опора, прозрачные нити, удерживающие распахнутые руки и дрожащие от напряжения ноги; Борис — обугленное тело на дне пропасти, зияющий кровавой чернотой рот, алчно ждущий падения мира. Он вгрызётся в сладкую сочную плоть, завопив в унисон с миллиардом страдающих голосов, стоит балерине сорваться со своего ненадёжного помоста. Не лучше. Не хуже. Один из. Стоит миру рухнуть, он бросится терзать его труп, упиваться его отчаянно-горячей кровью, выпивать его соки, выдирать куски мяса из безжизненного тела. Что он способен изменить? Как прикоснуться к ней, чтобы не замарать? Чтобы не уничтожить? Не осквернить? Задержаться на бледно-серой коже, пальцами провести вдоль тонких воздушных линий, спасающих марионетку от гибели, и пусть они режут мясо до кости, пусть выжигают само его существо. Мир сотворил Лэйн, — морозную, воздушную, хрупкую, — чтобы накормить чудовище, рождённое до неё. Накормить Бориса её теплом, тлеющим за толстым слоем льда, её вымученной любовью, её телом. Он должен найти её. Бросить себя к её ногам прямо сейчас, пока пропасть не сделала его частью себя, пока он не врос в стены пропасти, в которую сам себя низверг. На улицу, в холод и снег, туда, где она затерялась в шуме метели. На пороге Бориса остановил тихий голос. Надрывный, охрипший. Голос звал, умолял остаться, не уходить. Ещё рано. Ещё не дописана книга, и она, книжная Лэйн, сотканная не из мороза, а из горячечных жарких фантазий, звала его. Босыми ступнями она скользила по холодному полу, подгоняемая сквозняком, серебряным светом растекалась по тёмной комнате, тянула прозрачные буквенные руки. Она ждала и желала, — желала его рук и пальцев, его губ и бессвязного шёпота, повторяющего избранные слова со страниц будущей книги. Она жила, но не была готова родиться, воплотиться сейчас. Борис должен закончить, довершить её образ, проследить её путь до финала прежде, чем отнесёт себя жертвой на алтарь снежной языческой богини, прежде чем книжная Лэйн сольётся с реальной. Он впервые так отчётливо знал, что нужно делать. Необходимо сделать. Воплотить её, запечатлеть, слить воедино и скрепить кровью. Но прежде — коснуться, хоть раз губами припасть к лику святой мученицы. До рассвета оставалось несколько часов. До встречи с Лэйн — десятки страниц. Пальцы Бориса прыгали с клавиши на клавишу, отбивали ритм барабанов, замедлялись и вторили печальному звуку церковного колокола. Каждая буква приближала момент торжества, момент восхитительного единения. Он жил ей, — дышал, творил, предвкушал. Загнанный бег умирающего скакуна, — его жалкая попытка ухватиться за край её куртки, остановить, развернуть к себе и всмотреться в серые глаза. Наслаждение умиротворённого монаха, — его истовое грешное наслаждение её жалкой печатной копией, томатный сок вместо крови. Он смешает их, сольёт в единое целое, и из месива красок и слов выйдет она, — Кровавая Богиня Мироздания. — Борис, к тебе пришли. Голос, старушечий, чужой, забытый, вырвал из потока мыслей, из надрывного вдохновения. Так вырывают куски плоти, так лишают надежды и ломают кости. Борис слепо смотрел в экран ноутбука. Когда он погас? Как давно он стучал по клавишам, но буквы так и оставались лишь частью его мыслей? Сейчас же найти провод. Но вдруг за дверью она? Услышала его мольбы, крики, его надрывную суть и пришла, чтобы успокоить горячку ледяными ладонями? Борис должен жить. Зажмурить глаза, помотать головой, сбросить с себя этот морок. Он устал, он не спал уже слишком долго. Дни смешались с ночами, вечера перетекали в утра, а он не спал и не ел, только стучал пальцами по клавишам, приближая момент своего триумфа. Публикация его лучшего романа и встреча с истинной Лэйн слились в единое целое. Будущее уже предрешено. Он закончит, обязательно закончит, и покажет ей, а потом — увезёт. Заберёт с собой в Москву, чтобы всему прогнившему заражённому миру показать её морозную чистоту. Он станет служить ей: оградит от мира, оденет в лучшие одежды, даст власть. Обязательно придумает, как. Будет писать, не отвлекаясь на мир, лишь бы она оставалась рядом. Как можно дальше от них, — жалких лжецов, что так долго скрывали Лэйн. От Дмитрия и Яна, решивших, что она должна принадлежать лишь им. Жалкие выродки, уповавшие на свою удачу. Все скоротечные секунды, что они провели рядом с Лэйн, ничто. У Бориса будет с ней вечность. — Ты плохо выглядишь, — встретил его на пороге голос Яна. Не она. Не его богиня явилась. — Прогуляемся? — пухлые губы Яна дрогнули в подобии улыбки, Борис видел лишь оскал. Оскал дорвавшегося до желанной добычи хищника. Он охотился не на Бориса. Бестолковый писака, — так наверняка думал Ян. Борис читал это в его глазах, его жестах и мимике, читал и видел его насквозь. Никто из них не понимал, что одному лишь ему удалось разгадать Лэйн. Пока они прятали её, кутали в кокон из таблеток, Борис увидел живую горящую суть морозной богини. — Прогуляемся. Собственный голос показался чужим. Слишком давно молчал, когда следовало кричать, орать на весь Ротков, что каждый здесь — лживый мертвец. Но самым лживым из всех был он сам: обманутый обманщик Борис Романов. Он лгал себе, что сумеет сдержаться, когда окажется наедине со своей богиней. Безбожно лгал, словно не само мироздание снисходило к нему всякий раз, как он заглядывал в серые глаза. Не сможет, не сумеет сдержать себя в руках. И лгал себе, обманывался, что Ян и Дмитрий живые, не заражённые. Они хуже прочих, ведь в их головах осталось немного разума. Наивный глупец, решивший, что мог оставить Лэйн с ними. Снег тихо хрустел под ногами. Умиротворяющий, спокойный. Последний снег в этом году. Весеннее солнце согревало лицо, предвещая скорый конец мира. Борис должен увезти Лэйн прежде, чем настанет весна. Ведь тогда его Лэйн, сотканная изо льда, будет прятаться в тени. Она — жар и холод — не сумеет существовать в раскалённом мире, когда от лучей беспощадного солнца будет плавиться асфальт. Мысли метались от снега к лицу Яна, обманчиво безмятежному, спокойному, искусственному. На бледной коже в лучах солнца блестели металлические скобы, напоминая, что он — посланник безжалостной солнечной бури, которая выжжет прекрасную богиню дотла. Он выжигал её каждый раз, когда смел касаться. А она, наивная, тянулась. Желала смерти. Но ещё слишком рано, Борис ещё не успел разделить с ней вечную жизнь, чтобы встретить короткую смерть. Рано для конца и поздно для Яна. — Я вижу, что ты делаешь, — негромко произнёс Ян. Они остановились возле промёрзшей реки. Две одинокие тёмные фигуры. Одна — уверенная, сильная, спокойно расправившая широкие плечи. Другая — померкшая, ссутулившаяся, невзрачная. В толстом слое льда отражались они, — прошлое и будущее Лэйн. Борис не смотрел на себя, теперь своё отражение вызывало только приступ ненависти. Он не видел своего тела, — иссохшего, замученного голодом и бессонницей, — не видел глаз, — впавших, с тяжёлыми чёрными кругами под ними и блестящим от сумасшествия взглядом. Он видел свою суть, ту суть, которую придумал сам себе или, наконец, сумел в себе обнаружить. Он не был всем плохим в этом мире, нет, всё зло воплотилось в Яне. Он был другим, — обманутым, обманывавшим, падшим, вознёсшимся, отчаянно верующим и страдающим. А Ян оставался собой, — мерзким отражением той силы, что способна только уничтожать. Он подобрался так близко… — Если посмеешь ещё хоть раз подойти, я утоплю тебя в этой реке. Ян говорил с улыбкой, словно рассказывал давно забытую очень смешную историю, но в голосе не было и намёка на веселье. Он был серьёзен, и Борис ощущал его взгляд в неровном отражении на льду. Ян разгадал его и теперь собирался держать как можно дальше от Лэйн. — Не понимаю, что ты имеешь ввиду, — прохрипел Борис и обернулся, наконец, взглядом встречая реального Яна, из плоти и крови. — Мы всего лишь знакомые. — После встречи с тобой Еве… — Лэйн, — резко одёрнул Борис. Почему он продолжал говорить с этим выродком? Почему слушал его гнусные обвинения? Борис делал всё ради Лэйн. Ян был жаден и туп, он не мог понять, что в его руках Лэйн обречена на погибель. Может, разума в нём меньше, чем казалось? Может, порой зло не способно осознать себя, и Ян был таким злом? — Ева, — настойчиво повторил Ян. — Её зовут Ева. И ей стало хуже после встречи с тобой. Годы мы отдали на то, чтобы Ева согласилась на лечение, чтобы принимала лекарства строго по расписанию и рецепту врача. Представляешь, как сложно ей было учиться? Как тяжело найти работу в городе, где каждый знает, что с ней что-то не так? Ян отчитывал его, словно ребёнка, разбившего чашку. От искренней злости его голос окреп, звучал всё так же тихо, но одновременно так громко, что лёд на реке мог легко лопнуть и подняться вверх острыми углами-пиками. — Когда-то давно Каин спас Еву от одного ублюдка. Если понадобится, я спасу её от второго. Ян ушёл, оставив Бориса одного на берегу реки. Один на один с его злостью и ненавистью к удаляющейся фигуре. Чем тише звучали шаги Яна по свежему снегу, тем отчётливее становились фантазии Бориса. Фантазии о том, как он раз за разом всаживает нож в его лицо, доводя до конца начатое Лэйн; о том, как Ян давится собственной кровью и умоляет простить его за его глупость, за его неверие, за само его существование. Такая яркая красная картинка, — она стояла перед глазами Бориса ещё долго. После этого короткого разговора, после встречи с теплеющими лучами весеннего солнца, Борис понял, что времени у него не осталось. Сейчас Ян вернётся домой, к Лэйн, и вобьёт ей в голову мысль, что стоит держаться подальше от людей. Ей же сложно, — так он сказал. Сложно было учиться и сложно найти работу в городе, где каждый знал, что Лэйн — нечто высшее, важное, уникальное. Каждый боялся её и желал; кто-то — овладеть, кто-то — сожрать, кто-то — убить. Лэйн знала, догадывалась, чувствовала в мире вокруг себя нависшую угрозу, но не могла выразить её никак иначе, кроме как словом «заражённые». Все они были заражены ей. Так случается всегда, во всех эпохах и культурах: в каждом просыпается алчность овладеть своим божеством. Давно разряженный телефон нашёлся в комнате. Не слушая оклики старой карги, — она больше не была ему дорога, не была важна или близка (да и была ли хоть когда-то?), — Борис бессильно пытался включить хоть что-то из техники. Его роман не окончен, но он сумеет сделать это в поезде. Наконец, спустя мучительных пять минут, подключённый к электрической сети, заработал ноутбук. Роман остался таким, каким Борис его помнил, — требующим завершения, но хотя бы замершим на той точке, которую он поставил. Значит, приход Яна совпал с выключением ноутбука. Только Борис не верил в подобные совпадения. Шестьсот страниц. Шестьсот страниц существовала книжная Лэйн. Тысячи знаков воплощали её на мерцающем экране, ждали и жаждали слиться со своей реальной копией, стать единственным оригиналом. Но это невозможно. Не хватало такой мелочи, — финала. Жалкий десяток страниц отделял и Лэйн, и Бориса от скорого счастливого «вечно». Навечно вместе, — богиня и её преданный слуга. Он сумеет искупить свою вину перед ней, сумеет доказать, что тянул так долго, потому что не мог быстрее. Потому что впервые за всю свою жизнь был истинно вдохновлён и захвачен своими строками. И Лэйн поймёт, обязательно поймёт и простит его, наградит за труды нежным взглядом. Реальная Лэйн не умела смотреть нежно и ласково, она выковала маску бездушия и безразличия, чтобы сберечь себя. Но на это была способна книжная, сотканная из букв Лэйн. Их симбиоз будет чудесен, — богиня воплотится в мир такой, какой её не видели прежде. Целостная, способная уничтожать и прощать, великодушная и мстительная, сама суть бытия. Совсем немного Борис будет скучать по своей реальной Лэйн: по её холодным пальцам, по ледяным глазам, по блеклому телу. Впервые он встретил её такой, — тенью истинной Лэйн, и пусть понимал, что она сама заковала себя в оковы ради защиты, не мог не любить её. Любовь — грязное, пошлое, низкое чувство. Лэйн можно лишь обожать, боготворить и желать её милости. Но Борис смертен и глуп, он лишь певец её величия и ключ к нему. Он жалок и заслуживает снисхождения за свою глупую любовь. И он заслужит это снисхождение, заслужит прощение, когда принесёт, как жертву на алтарь, к её ногам текст своей рукописи. Тогда Лэйн увидит, что лишь он один способен понять её истинную суть, раскрыть её, боготворить её. Борис спешно открыл карту города. Найти хоть один копировальный центр, хоть одно издательство, отдать любые деньги, чтобы рукопись напечатали. Но, словно издеваясь над ним, в Роткове не было своего издательства, а единственный на весь город копировальный центр в ближайшие несколько дней не работал. Немногие другие точки, подписанные как «Фото на документы, ксерокопия и печать», Борис отверг сразу. Шестьсот листов, — ни одна из маленьких частных конторок, ютившихся в закутках торговых центров, не возьмётся напечатать такой объём. Время было на исходе. И Борис принял единственное решение, которое могло его спасти, — за ночь он успеет переписать свою рукопись. Среди вещей нашёлся пустой толстый блокнот. Если писать мелким убористым почерком, он сумеет вместить всё; если вписывать в каждую клетку по две, по три буквы, не пропускать ни единой строчки и писать всю ночь, к рассвету рукопись будет готова. Её финал он допишет позже, а пока… Борис оплатил два билета на ближайший поезд из Роткова, не глядя, куда он идёт. Куда угодно, пусть хоть в сам Ад, им нужно уехать. Он должен увести Лэйн. Раскрыв блокнот на первой пустой странице, Борис принялся писать. Буквы, сперва стройно наклонившиеся чуть влево, с каждым приближающим рассвет часом становились всё кривее, — плясали в разные стороны, прыгали по клеткам, выбивались размером из общей массы текста. Страницы рукописи всё не заканчивались, как бы ни болела рука, как бы беспощадно ни близился конец блокнота, и Борис старался выводить буквы ещё мельче, писать ещё дольше, старательно держа глаза открытыми. — Отвлекись, — позвал бесцветный голос Лэйн. — Тебе нужно отвлечься. Наделаешь ошибок, бездарный писатель. Её холодные руки скользнули по плечам Романова, обняли за шею, опустились на грудь, и ухо обожгло едва тёплое дыхание. Его реальная Лэйн, его невоплощённая языческая богиня. Она всё-таки явилась к нему, чтобы утешить, успокоить, пообещать, что он будет прощён. Лэйн заботилась о нём: ласково вытащила из пальцев ручку, ледяными губами прижалась к щеке. Любить её такой, — не целостной, — кощунство, но она уже простила. Лэйн уже звала, тянула прочь от стола, и ледяной взгляд её обещал любовь. Любовь, которую способна подарить только смертная женщина, слившаяся с метелью. Любовь истинной богини будет иной, обжигающей и уничтожающей. Они оба знали, — когда Лэйн воплотится, когда соединится реальность с фантазией, она не сумеет одарить Бориса ничем, кроме ласкового взгляда и лёгкого касания. В каждую эпоху и в каждой культуре так: алчущий глупец смеет надеяться на любовь божества, но оно способно лишь уничтожать. Когда бы ещё он посмел прикоснуться к ней так интимно и откровенно, как не в последнюю ночь жизни Лэйн? Не обманываясь, они оба знали, что жить ей, дышать и ходить по Роткову, — меньше суток. А после реальной Лэйн больше не станет. Сотрётся из памяти людей Ева и вместо неё царствовать явится воплощение ангелов и демонов, языческая богиня Лэйн, сотворённая и сотканная из слов и боли. Ни в одну иную секунду Борис не позволил бы себе касаться горячими ладонями бледной ледяной кожи, ласкать её, сжимать, требовать ответной нежности и страсти. Только сейчас, когда на столе почти дописанный роман, когда ночь темна перед рассветом, у них есть несколько минут болезненной искренней близости. Всего несколько минут, чтобы разукрасить её шею подростковыми алчными цветными пятнами укусов и поцелуев. Чтобы дрожащими от напряжения, предвкушения и усталости руками проникнуть под её серую майку. Секунды растягивались в часы, а минуты становились вечностью, когда пальцы Романова сжимали аккуратные маленькие соски Лэйн. Вся её жизнь, — горячий влажный рот, вздымающаяся грудь, трепетно-тонкая кожа, — предвкушали скорый конец и стремились насытиться. Они впитывали, вбирали поцелуи, укусы, прикосновения и жаром последних живых мгновений отвечали на них. Борис медленно опустился на колени, на своё истинное место подле неё, но сейчас не для служения, для него ещё будет время. Сейчас — для того, чтобы касаться обнажённого живота губами, путаться негнущимися уставшими пальцами в пуговице и молнии на её джинсах. Поношенная жёсткая ткань джинсов легко упала на пол, не задерживаясь на стройных ногах. Борис цепочкой ярких коротких поцелуев-укусов спускался всё ниже, к кромке нижнего белья, когда, словно удар, услышал звук поцелуя. Быстрый резкий взгляд вверх, и — тёмные волосы, изувеченное лицо. Ян. Он обнимал, забирался ладонями под одежду Лэйн и целовал её губы. Омерзительно уместный, он прощался с ней. А она — с ним. Всего на мгновение Борис разрешил себе залюбоваться: задержать взгляд на длинных пальцах Яна, сминающих грудь Лэйн по-хозяйски сильно и властно, на его блестящих от слюны губах, скользивших по её тонким худым плечам, на тёмных волосах, оттеняющих призрачно-белую кожу их с Борисом одной на двоих возлюбленной. Каждым движением, каждым касанием и поцелуем он прощался, они оба прощались с Лэйн в эту ночь, но Борис ещё и приветствовал. Чествовал рождение новой богини, чей взгляд никогда не коснётся Яна, и потому не собирался гнать его прочь. Лэйн, — живая реальная Лэйн, — принадлежала им обоим. Мягкое прикосновение её пальцев вернуло Бориса к его реальности: к той, в которой он должен осыпать нежностью и лаской холодное тело; к той, в которой он легко снял с Лэйн нижнее бельё и уложил её стройную ногу себе на плечо; к той, в которой от прикосновения горячего языка с её губ сорвался первый стон. Он звучал как самая невинная песня и как самое нецензурное признание распутной женщины, остался звенеть в ушах и памяти Романова, пока его язык скользил по горячей живой коже. Почти забывшись в ощущениях, поглотивших его с головой, Борис слепо повиновался её пальцам, когда Лэйн потянула его за волосы вверх, а её нога легко соскользнула с его плеча. Сильная жёсткая хватка, — его тянула уже не только Ева, его звала к себе богиня. Звала, чтобы впечататься болезненным кусачим поцелуем в губы Бориса, чтобы ледяными ладонями провести вдоль тела и сжать его пах, напоминая о его главном грехе, — желании обладать тем, что сотворил. Холодные пальцы легко расправились с ремнём и штанами, нырнули под бельё, и Борис не сдержал восхищённого вздоха. Никто не касался его так раньше. Так требовательно, властно и одновременно ласково, нежно, словно они были любовниками уже долгие годы. Никогда ещё скользившая по члену ладонь не приносила столько удовольствия. Пальцы Бориса пробежали вверх по тонкому телу, — от худых бёдер к аккуратной груди с набухшими от возбуждения сосками, — и вступили в короткую борьбу с пальцами Яна за право касаться, сжимать, оттягивать и гладить нежную кожу. — Хочу, — прошептала Лэйн на ухо Яну, и уголок её губ дрогнул в едва заметной лукавой улыбке. – В-а-с… — прошелестел её голос, и поцелуй коснулся скулы Бориса. Она играла с ними, со своим прошлым и будущим, позволяя побороться за власть над ней. Играла и ждала мгновения, когда иллюзия рухнет. Борис перекинулся взглядом с Яном, понимая, — они оба знали, что следует делать. Подхватить на руки лёгкую эфемерную Лэйн оказалось легко: Борис крепко держал её под бёдра, оказавшись лицом к лицу; Ян поддерживал, обняв одной рукой за живот. Она легко повела и двинула бёдрами, насаживаясь на него и вырывая из груди Бориса то ли стон, то ли рык. Наконец, плоть к плоти, — желанное единение для них двоих, и внутри неё, сокровенной, любимой, невозможной, горячо, узко, так ярко, что пришлось замереть на секунду. Он молил об этом, мечтал, но его реальность оказалась ярче любых фантазий. Истинное сумасшествие, поделённое на троих: его грубые толчки и сорванное дыхание, её звонкие пошлые стоны, и пальцы Яна, ласкавшие грудь и живот, касавшиеся между её ног. — Ка-а-ин, — на громком вздохе позвала Лэйн и пальцами вцепилась в волосы Бориса, оттягивая его голову назад. И под её отчаянно-болезненный стон, под звук чужого имени Романов впился зубами в нежно подставленную хрупкую ключицу, отмечая лишь своё. Лэйн больше не принадлежала никому, он один властвовал над ней и один был достоин служить ей. Реальность Бориса пошла рябью: восхитительное лицо Лэйн, запыхавшейся, уставшей, зовущей не его, растворялось в рассветной дымке; рассыпался чёрным пеплом Ян, опадая на пол; крошился и сам Борис, — его руки и тело словно сливались с темнотой и становились её частью. Весь мир заволокло тьмой, а после он взорвался ярким алым лучом солнца. Настал последний день жизни Евы.

***

— Покажешь мне свой дом ещё раз? — Борис потёр красные уставшие глаза и встретил взгляд серых глаз Лэйн. Всё после секса, — или это был сон? — смешалось во вспышки-кадры. Почти закончившаяся ручка, исписанные листы блокнота, таящий снег, чернота асфальта и желтизна солнца. Мир спешил жить, вобрать в себя последние людские страхи и желания, и потому кружился и вертелся, увлекая в свой калейдоскоп и Бориса. Выбраться из его пут и найти Лэйн, — его последний рывок в бесконечном забеге. — Хорошо, — бесцветно пожала она плечами. И снова тропинка, без асфальта и с толстой коркой льда, скользкого от капелек снежной воды на нём. Снова её печальный силуэт, маячивший на два шага впереди. Снова в воздухе аромат мороза. Снова покосившиеся домики частного сектора, затаившие в себе истории. Бориса не волновала ни одна из них. Его жгло предвкушение и недовольство. Таинствам должно свершаться ночью. И снова прыгали мысли: может, их таинство уже свершилось? На рассвете, в его перевёрнутой вверх дном комнате, когда Лэйн стонала, извивалась и звала не его. Она с силой толкнула дверь и исчезла в тенях двора, и Борис поспешил следом, с трудом удерживая равновесие на обледеневших ступенях. Дом не изменился за недели, что Романов дописывал книгу. Он пах брошенностью, пылью и плесенью. На своих местах остались стол и старый холодильник, закрытые кухонные шкафы с покосившимися дверцами. И только следы на полу, уже припыленные, напоминали о том, что и Лэйн, и Борис здесь не впервые с того дня, как всё рухнуло окончательно. — Я хотел тебе показать, — негромко, словно боясь потревожить притаившихся в углах дома демонов памяти, произнёс Борис. — Но не здесь. Он позвал Лэйн в её спальню и опустился на край постели, что мягко и жалобно скрипнула под ним. Задержавшись всего на несколько мгновений, она вошла следом в узкую комнату, напоминавшую строгий пенал для школьных принадлежностей. Тьма по углам, как разумная, бросилась к ней, — к светлому хрупкому телу Лэйн, — впилась в её одежду, лицо и замёрзшие ладони. Лэйн замерла в шаге от кровати, тускло освещённой пробивавшимся сквозь узкое окно и слой плотного снега солнечным светом. В шаге от Бориса, возвышаясь над ним ледяной статуей. — Что? — отстранённый взгляд её холодно-серых глаз скользнул по его напряжённой, замершей перед последним признанием фигуре. — Это. Пришлось замедлиться, доставая из внутреннего кармана пальто исписанный блокнот. Мир давал лишние секунды на размышления, смущая немым вопросом, от которого заложило уши. Этого он хочет? Всего на секунду истинное желание вернуть миру и себе настоящую Лэйн показалось оглушающей навязчивой идеей. На секунду, словно вынырнув из ледяной воды, Борис задумался, — хочет ли он отказаться от реальной Лэйн, от её холодных пальцев, сухих губ, шрамов на её теле? Он лишит её телесности, лишит Яна и Дмитрия, сотрёт воспоминания, — или только так кажется? Или за его служением не больше, чем её сумасшествие и его ревность? Мир давал лишние секунды, чтобы Борис сумел в последний раз насладиться Лэйн, реальной и живой. Блокнот опустился на клетчатое зелёное одеяло. Сбросив с себя тяжёлое зимнее пальто и оставшись в брюках и болотно-коричневого цвета рубашке, Борис поднялся с кровати. Наивное жгучее желание продлить эту секундную заминку. Он подцепил молнию на её куртке и потянул вниз, освободил её руки и тело от лишней ткани, а после снял и привычную серую майку, под которой не было лифчика. С белоснежной кожи на Бориса смотрели вырезанные шрамы-глаза, напомнив тот день, когда Лэйн позволила поцеловать себя. В тот день она вся была ледяной, и только горячие слёзы текли по бесцветным прозрачным щекам. Что-то звякнуло по полу, но Борис не обратил внимания, увлечённый её телом и запечатлённой на нём историей. — Это, — сорвавшимся на хрип шёпотом произнёс он и протянул Лэйн подобранный с постели блокнот. Роман всё ещё не был дописан. Не хватало нескольких последних страниц. — Что это? — голос Лэйн шелестел, как исписанные страницы блокнота, которые она переворачивала. — Это ты. Борис всматривался в её лицо, искал в нём такое важное узнавание. Неужели она не видела в написанных им строках себя? Неужели не помнила несколько минут счастья, которые подарила ему этой ночью? Не помнила и то, как… Как звала его Каином. — Для этого ты хотел увидеть мир таким, каким вижу его я? — голос Лэйн не изменился, но Борис ярко слышал в нём ледяные металлические нотки. Она не узнавала ни его, ни текст романа, как если бы… Как если бы существовала только реальная Лэйн. Лживая обманщица. Бледная копия его любимой, обожаемой, восхитительной богини, касавшейся его лица ледяными руками зимнего ветра, ласкавшей его долгими бессонными ночами и нашёптывающей события будущего гениального романа. Перед Борисом стояла не его богиня, о которой он грезил. Нет. Но ведь был ещё шанс?.. — Ты называла людей заражёнными, ты говорила о… — Я вижу их. — Лэйн подняла взгляд на Бориса, на его измученное горячкой и сумасшествием лицо, на яркие голубые глаза в окаймлении красных сосудов, на залегшие в морщинах тени. — И верю им. Существам, которых вижу и слышу. Чувствую их присутствие и прикосновения. Но ты — нет. И никогда не… — Замолчи! — громкий крик Романова сотряс маленький умирающий в снегах домик. Место, хранившее воспоминание, вырастившее Лэйн, обернулось обманом. Если хоть одно её слово правдиво, то все месяцы его работы — пустота. Вся его любовь и искренность — надуманное и глупое. Если хоть одно слово Лэйн — правда, то нет и не было никакой между ними любви и связи, и навсегда в её жизни останется только Ян, влюблённый в неё ещё со школьных лет, спасавший её всё это время, дававший ей заботу и место, где её всегда будут ждать, всегда поймут и утешат. Если поверить хоть на секунду в её правду, то это он — главный злодей, тот, кто сходил с ума и сводил с ума Лэйн. Еву. Лэйн. Нет. Не существовало больше никакой Евы. Он забрал её, спрятал, присвоил и выпустил в мир Лэйн. Тогда, в поезде, она приняла этот дар и одарила в ответ самым сакральным, — своим именем и молчаливым обещанием. Его память не могла быть ложью, а её слова — правдой. Нужно только… Нужно освободить её и закончить роман. Тогда всё станет реальным, тогда все усилия не напрасны, а обвинения Яна глупы. Тогда не будет никакого Яна и никакого Дмитрия, не будет проклятого Роткова, из которого Борис сбежал, и не будет его серых заражённых людей. Будут только они, — Борис и Лэйн. Что-то изменилось в его лице, отразилось на нём, и Ева бросилась к полу. Худые пальцы слепо шарили в складках брошенной одежды, лицо скрывали упавшие тёмные волосы. Борис кинулся следом, — поймать, схватить, остановить. Он закончит роман здесь и сейчас, а пока она будет только мешать. Пальцы Евы сомкнулись на деревянной иссохшей ручке ножа, — того ножа, которым мать вырезала глаза на её теле, клеймила её и её испорченность. А поверх её пальцев сомкнулась ладонь Бориса. Большая, сухая, лихорадочно горячая. Он грубо выворачивал её руку, пока от неравной борьбы ноги Евы не подкосились, и она не рухнула на пол. Деревянный неровный пол содрал кожу на обнажённом плече, и в красно-кровавую ссадину набилась сизо-чёрная пыль. Горячее тяжелое тело Бориса навалилось сверху, прижало к полу. Ева бездумно колотила руками по его плечам и груди, пока голоса вокруг бесновались, улюлюкали, вопили. По бледному лицу разметались пряди тёмных волос, а грубые руки, словно найдя силу, выкручивали её запястья. — Сейчас, сейчас, — лихорадочно шептал Борис, пока Ева билась под ним, не в силах выбраться. Он отклонился, поискал по полу, и в глазах засиял пугающий блеск. — Потерпи, — умоляюще попросил Романов. — Всего пару минут потерпи, я успею. Ему нужна Лэйн и нужна его правда, нужны его реальность и его мир, в котором он будет сгорать в объятиях её ледяной любви, в котором не придётся делить Лэйн больше ни с кем. Всё это нужно ему больше еды и воздуха. Он всё сумеет сделать правильно: уже куплены билеты, почти дописан роман, и только она, эта глупая девка, продолжала сопротивляться. Неужели не понимала, что всё здесь, от слов в блокноте, до ярости, с которой он сжимал её руки, только для неё? Для истинной настоящей Лэйн, которая поймёт и наградит его за отчаяние и смелость. Нужно только освободить и закончить роман. Истинная свобода в жестокости, крови и насилии. Прав тот, кто сильнее. Мир доказал ему это, заразив людей покорностью. Они все — заражённые, беспомощные и безвольные. Живые только он, Ян и Дмитрий, потому что вырвались из оков несвободы, потому что сумели завладеть истинной создательницей и разрушительницей. Но теперь она вся — лишь его. — Потерпи, — прошептал Борис и наклонился. — Совсем скоро, всё будет так скоро, я успею, ты увидишь и будешь благодарна. Потерпи, моя Лэйн, — выдохнул он в её губы и накрыл их поцелуем. Только этого, — жадного, властного, — поцелуя не хватало, чтобы решиться, чтобы ещё раз увериться, — лишь он в праве обладать Лэйн. Ладонь оттягивал затупившийся ржавый нож, и хватило одного сильного движения, чтобы вогнать его по самую ручку в центр вырезанного на животе Лэйн глаза. Самая её суть, — её порок и благословение. Он был прав, абсолютно прав во всём. Лэйн не кричала, она только выгнулась, как от удовольствия под ним, и губ Бориса коснулось горячее, живое. Её поцелуй и её кровь. Наступила восхитительная тишина. Всего мгновение. Она длилась всего мгновение, и голову Бориса вновь наполнили толкающиеся вопящие мысли. Часть плана. Он сумел привести в исполнение лишь часть своего плана. Необходимо успеть, броситься прямо сейчас, дописать, закончить работу. Роман никогда не увидит свет, никогда не будет опубликован, но его увидит Она. Его Лэйн. Узнает себя в каждой строчке, сильную кровожадную богиню, способную дарить и отбирать, любящую только одного. Борис успеет. Вычеркнет из последних страниц и Каина, и Яна, и Дмитрия и впишет себя. Завладеет Лэйн во всех мирах и измерениях. Нужна ручка. Борис раскрыл блокнот на последней чистой странице. Не было ручки. Он забыл её в комнате, но… Это и неважно, ведь так? У него есть её кровь. Её так много: на полу, на его руках, на её бледном дрожащем животе. Борис должен успеть, и он без колебаний обмакнул палец в лужицу на полу. Вот так, прижимаясь к её умирающему телу, чувствуя, как с каждым вздохом слабело её дыхание, он закончит свой роман. Страница, полстраницы. Последнее слово. Борису оставалось последнее слово, когда раздался выстрел. Он рухнул на пол, и спустя мгновение рядом упал на колени Ян. Грубо отпихнув тело Романова в сторону, он сгрёб в объятия ледяную Еву. Впервые она была такой холодной. Дрожащими пальцами Ян убрал с бледного лица волосы. Хотелось сказать что-то, позвать, умолять остаться с ним, но сил не было. Они покинули его в ту минуту, когда он спустил курок взятого у Дмитрия пистолета. Всё, что осталось у Яна для Евы, — короткий поцелуй в ледяной лоб.