No Surprises

      Се Лянь давно перестал различать время: всё смешалось в одну беспросветную кашу, не имевшую смысла. Утро всегда бесцельно переходило в день. За днём, как будто был какой-то выбор, шёл вечер, за вечером — ночь, за ней…       8:00… 8:10… 8:20… 8:30… 8:40… 8:45… 8:50… 8:53… 8:55…       8:57. Его снова разбудил проклятый будильник. В редкие хорошие дни он просыпался без него и шёл умываться. Се Лянь жил всего на пятнадцати квадратных метрах, так что путь не занимал много времени. Но мысли всё равно успевали запутаться: «Будильник проклятый, потому что я ненавижу его и ненавижу, что проснулся, или он проклятый… по той же причине?...»       Его всерьёз мог занять поиск первопричины своей неуёмной утренней ненависти, пока вода била по всей раковине сильным напором. Он опять забылся, как и делал много раз на этой неделе — ему будет не по карману оплатить счёт коммунальных услуг в этом месяце. Ещё одна головная боль, ещё одно расстройство и ещё одна причина забыться и всё ещё не начать умываться или хотя бы выключить кран.       Так и хорошие дни портились и с самого утра становились невыносимыми.       Ничего не поменялось и в этот раз. Всё не менялось изо дня в день. Се Лянь «проснулся» только с третьего или четвёртого раза. И не потому что на будильнике стоял трек «No Surprises» Radiohead. Хотя для другого человека причина была бы именно в этом: слишком тихо, чтобы заметить. Но у Се Ляня эта песня вызывала беспричинную, как может показаться со стороны, панику и холодные мурашки по спине. Ему приходилось выскакивать из последнего сна, чтобы закончить все эти заунывные и напоминающие потоки, пронизывающие всё его тело острыми иглами.       Се Лянь поставил этот трек на будильник ещё в юности, лет в шестнадцать, когда у него были силы сопротивляться и принимать позы в своих подростковых бунтах. Сейчас у него едва хватало сил думать, что и говорить о смене мелодии.       Как и все подростки, он был неуёмным, поэтому ему никогда не хватало усидчивости, чтобы дослушать дальше и понять смысл, а не то, что ему хотелось услышать. Поэтому он фокусировался лишь на: …«A heart that's full up like a landfill A job that slowly kills you Bruises that won't heal You look so tired, unhappy Bring down the government They don't, they don't speak for us»…       Юный Се Лянь считал, что такое положение вещей его никогда не коснётся и что он не будет работать на бесполезной должности и прожигать свою жизнь такими же бесполезными вещами. Хотя ему, безусловно, хотелось, чтобы всё имело смысл — ради чего же ещё тогда свергать Правительство? Поза очень наивная, но и удобная, и в какой-то степени отчаянно благородная.       Только подростки умеют мыслить так. Только когда ты молод и не повидал чего-то серьёзного, ты можешь верить в абсолютные пошлости. Например, что на свете обязательно отыщется тот самый-пресамый человек, с которым вы будете любить друг друга до безумия с первого взгляда. Что ты в состоянии противостоять этому миру, что тебе всё по плечу. Какая же это всё нелепица.       Се Лянь попытался разлепить глаза, но получалось с трудом. Музыка неумолимо продолжалась: …«I'll take a quiet life A handshake of carbon monoxide»…       Взрослый Се Лянь на свой скромный бюджет с низкооплачиваемой никому не нужной работы мог позволить только эту квартиру. В ней не было газа, как и не случилось бы чего-то настолько желанного. Вместо рукопожатия угарного газа только сдавливающие лёгкие голые белые стены.       «Доброе утро, мир! Просыпайся, солнышко, тебе ещё столько говна нужно сожрать сегодня. Но ничего, ты заслужил!»       Всё-таки пришлось попытаться встать. Перед глазами сразу же помутилось, и Се Лянь осел на край раскладного дивана с непонятно откуда взявшимися дырками, царапинами и невыводимыми бурыми и белёсыми пятнами. Это осталось от прошлых жильцов — напоминание, что здесь жили люди, и напоминание, что даже в таком прозаическом смысле жизнь проходит мимо Се Ляня. Он даже не пытался почистить диван: всё было в порядке вещей.       Хотя напоминания о его существовании здесь тоже были. Если какая-то обёртка, коробок туристических спичек или пустая упаковка падали со стола — что ж, значит, они нашли своё новое законное место. Порядок там, где вещи обретают свою жизнь.       Ах, точно, как же он мог забыть о странном пледе, в который кутался прямо сейчас — последнем оставшемся напоминании о родителях? Они подарили его по какому-то несущественному случаю, да и возможно его и не было вовсе: просто хотелось позаботиться. Так это скандинавское минималистичное нечто и появилось у Се Ляня в один из холодных ноябрей. Он испортил его позже — Се Лянь мог бы удивиться, что это произошло не сразу — теперь в самом центре красовалась дыра от упавшей спички.       Он хотел задуть огонёк на ней в свой день рождения, загадывая первое, что придёт в голову. Но пламя не потухло ни с первого, ни со второго, ни с третьего… вызывая только отчаянную злость. Снова не получается. Снова.       Се Лянь портил последнее. Теперь этот плед не был истинным отражением искренней заботы и абсолютной любви к нему. Как и не были посеревшие тела родителей, которых он нашёл мерно раскачивающимися под потолком во всего лишь один из четвергов своей жизни — истинным отражением статного отца в широкополой шляпе и милосердной матери с вычурными старомодными золотыми серьгами. Родители так любили его и так любил он сам. Но остаётся только прожжённая дыра, отчего захотелось просунуть палец сквозь плед и захлебнуться.       Это было уже давно, словно и не было вовсе… Се Лянь устал, ужасно и невыносимо. Устал не только потому что спал в этот день от силы несколько часов, постоянно ворочаясь и просыпаясь не то от непросмотренных кошмаров, не то от страха пропасти, к которой он так близко подошёл в последние годы… Но и устал не видеть выхода, устал чувствовать только пустоту и темень. Она могла бы хотя бы проявить немного милосердия к нему и утянуть окончательно, могла бы подарить простое утешение — смерть во сне. Се Лянь очень был бы рад в один момент просто уснуть и не проснуться, чтобы его смерть полностью походила на его жизнь: будничная, no alarms and no surprises. Но спичка, сколько не дуй, всё никак не затухала.       «Ну-ну, очень по-взрослому спихивать ответственность на какую-то спичку. Желания ещё твои эти, будто я не знаю, что ты там загадал. И купил туристические спички. Посмотрите на него, просто посмешище, жалкое и цепляющееся только за свою никчёмность».       Каждый вечер, когда засыпал, он утешал себя этой мыслью и только мечтал, что не проснётся, и у его жизни наконец-то появится смысл, то есть конец.       Но этого не происходило, и вряд ли произойдёт — завтра Се Лянь также очнётся в своей комнате, также взглянет на пустой потолок и стены с желтоватыми сальными следами, как будто во сне он от чего-то бежал и безуспешно пытался зацепиться. Следы довольно отчётливы, вряд ли это повторялось единожды. Смерть всё также не принесёт ему во сне утешения и облегчения.       Се Лянь трясущимися руками отключает один будильник за другим, потому что… и сегодня не хотел просыпаться — меняться тут нечему. Том Йорк напоминал, что, раз он его слышит, чуда не случилось. Если крепче, практически до боли, жмуриться, он уйдёт? Оставит наконец по-настоящему наедине? У него ещё будет шанс покинуть этот мир беззаботно?       Отчасти Се Ляню хотелось проститься с миром именно так, потому что он устал что-либо делать.       «Su-u-u-ch a pretty house, М-м… Потрясающе».       У Се Ляня совершенно абьюзивные отношения со своей жизнью, и он был бы рад, как советуют все психологи, наконец уйти от абьюзера. Вместо того он поставил этот отвратительный трек на репит, потому что даже не может представить, что его настигнет, если остаться в тишине.       «And su-u-u-ch a pretty garden… Всё ты знаешь, не пизди».       Он делал так пару раз, и каждый раз по-новому невыносим. Тишина проедала и заставляла что-то тёмное крутиться в голове. Оно не давало покоя и не хотело выражаться ни во что, кроме внутреннего бессильного крика и бесконечной усталости. Се Ляню было сложно в этой тишине даже засыпать, не то что замечать окружающий мир, даже когда маленькая комната наполнялась отвратительным запахом жжёного пластика от поставленного на включенную конфорку электрического чайника.       Возможно, его могли бы как-нибудь найти сидящего на полу и однозначно держащего то поржавевшее лезвие бритвы, то давно затупившийся нож. Найти и увидеть отчётливо. Се Лянь включал верхний свет, хотя в других делах обходился тусклым светом торшера.       «Как в морге».       Ему хотелось видеть все грани своего падения отчётливо, перебарывая свой страх ненавистью. В такие моменты он считал, что правит себя, что он не имеет права на надежду, и что выражение «умереть не своей смертью» до колик смешное.       Хотя ему, наверное, не хотелось убивать себя всерьёз, потому что единственное желание, от которого даже уши немного краснели, — исчезнуть. Будто Се Ляня, каким он видел себя и каким его видели другие люди, никогда и не существовало. Но вместе с тем, наверное, хотелось и чтобы нашли.       «Нич-то-жест-во».       Чайник-чайник-чайник… Кстати, надо заварить кофе, его рабочий день начинается через… 15 минут назад?       Кофе не очень-то помогал проснуться, но его горечь позволяла хоть что-то чувствовать — отличный способ «привести себя в порядок». Но перед Се Лянем каждый раз возникал ряд трудностей.       Во-первых, Се Лянь помимо всего прочего ненавидел кофе. Ни его вкуса, ни запаха, ни эстетики спешащих на работу или пары обывателей, строящих свой день и личность вокруг сладкого рафа на кокосовом молоке, он не выносил. Претило.       Он предпочитал чай, и даже мало-мальски в нём разбирался в своё время. Когда-то страстно чем-то увлечённый, он мог десятки минут спорить с продавцом в чайной лавке, что отданный на пробу мешочек Лао Цун Гун Тина оказался на деле Линьцан Гун Тином, как известно всем, не имеющим ноток хвои и грецких орехов. Вместе с этими чертами у него, конечно же, имелись все принадлежности для правильной церемонии: нужные пиалы всего на два глотка, чайник, не позволяющий слишком рано улетучиться аромату…       «Ты же помнишь, все, кому ты предлагал попить с тобой чай, хором говорили, что это какая-то ссанина? Хотя, конечно, это неправда. Это ссанина с нотками грецких орехов, как я мог забыть. Признай уже, что никому настоящий ты не нужен. Ты жалок».       Чашки были и сейчас — точнее, одна, остальные разбились, но какая разница, если Се Лянь жил один и некому было гостить у него. Но не было сил и желания пополнить свои запасы, чтобы не давиться, а бодриться чем-то для него приятным. Наверное, не раз он пытался всё-таки заказать свои любимые сорта хотя бы в онлайн-магазине, но и сама перспектива скроллить, выбирать, принимать курьера или добираться до пункта выдачи… была непосильной. Все доставки, где нет опции «Оставить у двери», и все магазины без касс самообслуживания требовали героического подвига, а Се Лянь никак не считал себя героем.       Во-вторых, чтобы заварить кофе, нужен хотя бы кипяток. А Се Лянь всё ещё не смог — чего уж скрывать, и не пытался — отодрать куски расплавленного пластика от кристально чистой плиты, к которой очень уж давно не подходил, чтобы готовить. На металле облицовки могла скапливаться пыль? Тогда некристально чистая, правда.       Вероятно, считая себя приспособленцем или же человеком оригинальным, не выбирающим очевидных вариантов и всё ещё идущим против системы в каких-то вопросах... Се Лянь перешёл на колдбрю. Цинсюань много щебетал про него, что это последний писк кофейной моды и настолько старый рецепт — такому эстету, как Се Лянь, обязательно понравится это веяние старины в современном исполнении.       Действительно бодрило, заваренный неделю назад в воде из-под крана дешёвый растворимый кофе обладал невероятным потенциалом. Рецепт прост: банка кофе, большая тара и немного сахара — не лакомиться же он собирается. После смешивания ингредиентов убрать в холодильник на… Теперь осталось только чуть очистить гладь напитка от разводов и сгустков плесени и… можно пить. Веяние старины…       На самом деле Се Лянь не помнил, когда оставил его настаиваться: это было вчера, на неделе, месяц назад или?.. Что-то многократно повторенное в какой-то момент достигает своего апогея, из-за чего и лишается смысла.       Многократное повторение заученных, но понятных лишь с годами строчек «No Surprises» давало мнимое ощущение, что он всё ещё не проснулся. Из чего следовало два варианта — плохой и отвратительный. В одном он, очевидно, бредит, всё же забываясь вечным сном, во втором — ему придётся повторить все эти 8:10, 8:35… И до любого другого часа. Лишний, ещё один день, no alarms and no surprises.       «Ты повторяешься. И зачем вообще об этом думаешь? Будто тебе было бы кому рассказывать свои миллионные мысли про эти ебучие тревоги и сюрпризы, про то, как ты по утрам отхлёбываешь кофе и, о, герой, совсем не морщишься. Не думай, что это хоть кому-нибудь было бы интересно, ты не ёбаный персонаж Пруста, не льсти себе».       Но надо к работе. Сегодня будто более, что иронично, тяжёлый день. Куча созвонов, переговоров, обсуждений итогов прошлой недели... Эта неделя быстро пройдёт, а значит, совсем скоро сегодняшняя пытка снова повторится, только с другими датами в отчёте.       После юридического университета Се Лянь не то что бы долго искал работу: у него не было выбора, как и не было возможности расхаживать и искать лучший для себя вариант. Если, конечно, в его планы не входило драться с чайками и бездомными за чёрствые корки: он надеялся, что пока не готов к такому падению. Так что выбор пал на достаточно известную юридическую контору, не сулящую золотых гор, но и оберегающую от ночёвки под мостом. Золотая середина.       В обязанности Се Ляня, казалось бы, входило не так много вещей, но те постоянно разрастались и разрастались, потому что… он был таким. Или другие люди видели его таким.       «Тебе стоит быть благодарным, что тебе вообще что-либо доверяют. Без тебя будет так же, как с тобой. Они заслуживают лучшего. Да ты просто нихуя не умеешь больше, кроме как говорить: “Да, конечно”».       Формально, он должен был проверять чаты юридической консультации одного из отделов административных исков: всё ли там фактически хорошо, на правильный ли закон ссылается оператор и верно ли его толкует, да и не нахамил ли он в конце концов. Не очень сложно, если бы Се Лянь в начале своего карьерного пути не задал планку — теперь за те же деньги он и обучает других людей, фактически руководит, отвечая на их просьбы и возражения и неся как будто бы личную ответственность. Откуда взялась эта планка он не помнил, а возможно, и не знал вовсе.       Работа поглощала Се Ляня, расширяя и надувая его мир, держащийся только на мнимом ощущении собственной полезности, до предела. Казалось, ещё одна просьба, и он лопнет со всем этим пузырём, наконец окрашивая белые стены с сальными следами его бегства собственными кипящими и, можно предположить, чёрно-красными мозгами и брызгами крови, пожалуй, невообразимо отвратительных и мерзких оттенков. Ещё одна просьба, на которую он, конечно же, откликнется и исполнит.       «Если так подмывает быть полезным, можно сдохнуть в лесу, чтобы чудесным зверятам и прочей сказочной шушаре было что есть. Или ты хочешь, чтобы они померли с голоду из-за тебя?»       У него всё получалось: не с лёгкостью, но с результатом, достойным похвалы. Хотя по правде сказать… Он никогда не старался, да и не хотел становиться юристом. Ему безмерно сложно отследить свои желания, но он прекрасно помнит, что юный, преисполненный бунтом и справедливостью Се Лянь вряд ли хотел помогать различным компаниям не выплачивать компенсации пострадавшим от их действий клиентам. Когда его подопечный ошибался или тому не удавалось найти лазейку в тысяче правил и пунктов договора… Се Лянь думал, что по-настоящему счастлив. Он становился опытнее, и такие моменты угасали.       «Какой же ты неблагодарный кусок говна. Это единственное, что держит тебя по-настоящему. Это единственное, и этого так много. Это то, что ты “ненавидишь”, и от чего у тебя не остаётся времени на ненависть к себе».       Сейчас ему нужно…. Так много необходимо сделать, что лучше бы не делать ничего, позволяя лавине захлестнуть целиком и раздавить своим весом. Но Се Лянь делает третий глоток колдбрю и продолжает разбирать рабочую почту. На секунду его посещает озарение: он хотел быть режиссёром.       Это было бы приятно… Давать возможность воображению искать идеи, а не решения; создавать, а не только реагировать. Следом он вспомнил, что в университете увлёкся Полански. Забавно, но началось это с непопулярной «Венеры в мехах», но Се Лянь почувствовал: «Да, это я, я понимаю, о чём речь, и я хочу быть этим».       «Боюсь спросить, а ты никудышный творец, который не может отстоять своё мнение и желает, чтобы его пригвоздили к полу ногой? Или ты самовлюблённая шлюха, мнящая себя божеством? Я бы тоже не мог выбрать, всё такое вкусное».       Он посмотрел почти всю его фильмографию, оставалось только лишь «Отвращение», до которого Се Лянь боялся добираться, но от чего-то знал, что уже понимает и чувствует всё, что там показано. Чувствует все грани беспомощности, цинизма и собственных комплексов.       Пока он отвечал на бесконечные письма — ответишь на одно, переписка разрастается и рождает ещё несколько писем, новых просьб и задач, в которых Се Лянь едва понимал, что от него хотят, — прошло уже несколько часов.       Мысли всё-таки жалели его, уплывая раз за разом от технических описаний каждой из задач. Наверное, это остатки прошлой жизни, в которой у него были интересы? Вероятно. Сейчас же нет сил на чём-то фокусироваться.       Но он и не собирался с кем-то заговорить, чтобы попытаться снова поймать хоть какую-то ценность того, что ютилось в его голове. Язык просто не поворачивался, а губы немели, просто не могли пошевелиться. Как будто вязкое чернильное щупальце росло под его рёбрами и старалось вырваться, как только Се Лянь откроет рот. Лучше молчать.       Цинсюань — получается, последний оставшийся друг, с которым Се Лянь познакомился на первом курсе и не отвернул от себя внезапной холодностью, просто кричащей: «Пожалуйста, уйди, иначе и тебе станет хуже» — предпочёл бы несколько раз его выслушать, подставляя плечо, чем собираться на его похороны в какую-то из недель. Се Лянь же не учитывал его мнение, даже если бы хотел.       А возможно, и не единственный друг. По крайней мере тот, кого Се Лянь не смог прогнать.       Порой казалось, что у него появлялась аффективная немота, как только Се Лянь думал о себе, своих чувствах и интересах. Этих мыслей было мало, но они всё равно умудрялись распирать его череп до боли. Едва ли он вспомнит момент, когда его голова не болела и нож в воде не проходился ударами по его вискам.       «Ты сам себя не заебал этими оправданиями? Ну давай, перевесься через карниз, пусть это будет “случайностью” или “неосторожностью”, раз ты блядский трус, постоянно ищущий оправдания. Или о чём ты тайно мечтаешь? Чтобы ты заболел какой-то неизлечимой и страшной болезнью? Чтобы тебя “опорочили” — какое же смешное слово по отношению к тебе, — чтобы ты уже мог, блядь, хотя бы заплакать и упокоиться? Что ещё должно случиться, чтобы ты наконец закрыл рот и занялся делом? Уверен, мы с тобой будем потрясающе смотреться с перерезанным горлом. Или с разорванными внутренностями».       Казалось, что мир всё-таки наполнился газом, а его слова, так обжигающие внутри, стремились вырваться, чтобы взорваться и уничтожить всё целиком. Его слова и этот мир были несовместимы.       Хотя он правда много слушал других и был хорошим другом, когда от него что-то требовалось. Наверное, и сейчас Се Ляню удалось бы собраться, если бы его только поманили или дали намёк, что кто-то не справляется. Не без него, конечно, но вообще. Нет, «удалось» и «собраться» — плохие слова. Это вышло бы естественно, не причиняя ему и толики неудобств.       Зато потом, без остатка растворившийся в других, он бы вернулся в свою квартиру и стёк бы по стене, едва закрыв дверь. Ему легко удавалось заглядывать в других, грязными, как ему казалось, руками вставлять всё на место и дарить утешение, полностью разделяя мимолётную радость облегчения. И отчасти, потому что в такие моменты его «я» не существовало и не заботило его: были цель и ориентир важнее.       «Блядь, а для тебя когда-то делали такое?»       Се Ляню двадцать пять лет. И когда он вглядывается в себя, он видит только лишь ничего. Нет, он видит «ничего», которое никак не может заполниться, такое тяжёлое, скопившееся в нём за все двадцать пять лет.       Можно было похвалиться, что на своём потоке он самый разносторонне развитый, талантливый и интересный человек, которого не переставая хвалили преподаватели, просили поучаствовать в какой-нибудь конференции или творческом конкурсе. Которого всегда замечали из толпы безликих студентов и пророчили великое будущее, но… Какая разница, если все невысказанные слова оседали сажей на нёбе, а их место занимали рассуждение и забота о других? Тяготят… Да и никто не разделял его интересов.       «Можешь ещё пожалеть себя? Мне это только на руку. Потом ты всегда возвращаешься и наконец-то делаешь, что хочешь. Ты очень покладистый, потому что пустой. Тебя нет смысла гладить против шёрстки: ты и не признаешься, что тебе больно. Ведь ты блядский зазнайка, считающий себя лучше остальных, уверенный, что именно и только ты можешь вынести эту ношу. Ты никогда не был особенным, ты хотел “понравиться”».       Всё-таки, в его глазах жизнь походила на кино. Но он совсем не за кинокамерой, Се Лянь был бы одним из главных актёров, над которым поиздевались, не показав только ему полный сценарий, чтобы получить настоящие эмоции в определённых сценах. И эта сцена как раз подошла по сюжету: но вместо истинного страха, попыток бегства, мольбы о спасении — чтобы наконец прекратилось насилие над всем его существом или хотя бы инертное трение уже стёртых до мяса коленей — ничего не происходит. Се Лянь не выбивается, и ничего в нём не ёкает.       Последний глоток кофе перед созвоном со сложным названием, не помещающимся и в две строчки: какая гадость, что Се Лянь понимал, о чём речь. Горечь после прочитанного и глотка колдбрю царапала пищевод, отдаваясь болезненным и обездвиживающим уколом в верхней части живота. Больно…       «Да-да, себе-то не пизди. Ты такой же высокомерный ублюдок, каким был всегда. И вся эта твоя “ненависть” и “боль”, которой ты уже сам себя заебал и изныл, гроша не стоит. Я ненавижу себя. Я ненавижу себя. Я ненавижу себя».       Ему бы всё-таки полечиться и лечь в стационар, как советовал врач, но… В последний приём медсестра, записывающая симптомы и диагнозы, печально оглядела его с головы до ног. Острый взгляд остановился на предплечьях с плохо завязанными бинтами, и в её глазах Се Лянь как по буквам мог прочитать: «Он же сдохнет тут, что нам писать в отчётности».       Конечно, это не стало для него таким же ударом, как монотонное бухтение врача над его анализами и снимками: «Это не лечится, но с этим можно жить». Честно сказать, он надеялся, что вторая часть фразы будет иной. Се Лянь отказался от стационарного лечения.       «Ха-ха, какое же милосердие и к кому? Им хотя бы не нужно пить таблетки, чтобы быть нормальными. Кстати, а где твои? Испугался побочек или решил, что без тревоги ты будешь ещё пустее?»       За онлайн-встречей шла другая, за ней — третья и четвёртая. Его даже хвалили, на него полагались, ожидая, что он будет доволен и сможет с новым усердием взяться за другую работу, от которой все отказались, не ведясь на сладкие речи. Се Ляня хотели поймать на крючок низких чувств, но он согласится не по этому.       Се Лянь давно ничего не чувствовал. Как будто что-то умерло в нём, заставляя медленно умереть, будто потухнуть, и его самого. Цветок гниёт от корня. Когда его пробирала беспричинная злоба — «Да почему я ничего не могу почувствовать?! Почему мне даже не страшно, когда прямо передо мной проносится грузовик?! Почему я только сожалею, что заблаговременно не сделал этот шаг под колёса» — он думал, что уже оказался на том свете.       «Не делай вид, что не знаешь, почему».       Говорят на том свете человек обретает покой. Тогда почему же ему всё ещё так больно? Он и не знал, что на том свете так плохо. Се Лянь чувствовал себя обманутым.       Рабочий день закончился. Ещё светло, и это раздражало. Се Лянь встал из-за стола, не закрывая ноутбука: он знал за собой, что если появится что-то срочное, не сможет отказать, поэтому всегда держал рабочее место готовым. Сегодня день мытья — если бы у него не было графика, он в принципе перестал бы это делать, — но сейчас хочется только прожигать стену взглядом, обхватывая колени холодными руками.       «Вот ты и почти прожил этот понедельник. И ради чего? Ради вторника?»       Смысл нужен был ему раньше. Сейчас же он был бы обузой.       Вообще-то белый — его любимый цвет. Он казался таким чистым, правильным, спокойным и умиротворяющим, так что Се Лянь всегда предпочитал одеваться в светлое и окружать себя таким же. Но сейчас белый не был цветом, а скорее, его отсутствием. Как будто что-то бывшее на этом месте выцвело, как и выцвел он сам.       «Чтобы выцвести, нужно чтобы было чему выцветать. А я ничтожество, ничтожество, ничтожество…»       Се Лянь точно знал, что его ничего не держит в этом мире. Люди же под этим понимают… Место в обществе, какую-то высокую и важную цель? У него нет этого. Какую-то невероятную значимость для других людей? Се Лянь уже давно только тяготит редких близких своим существованием. И когда в нём просыпается момент невероятной искренности, в которой он хотел бы уже открыть диалог с кем-то и рассказать всё, что было у него на душе, — Се Лянь понимал, что в таком случае пришлось бы продолжать, видеть тревогу и неловкость, отвечать… Это тяжело.       Се Лянь серьёзно хотел бы покончить с собой, но... Цинсюань поставил на обои телефона их совместную фотографию.       «Какая же прелесть, я сейчас блевану от умиления. И ты ведь небось прокручивал в голове сто раз этот факт, чтобы потешить себя. “Я ему дорог” — посмотри только. Разве что блядские единороги рядом с вами по блядской радуге не прыгают. И подумал — а ты от меня не скроешь, не пытайся, — что это только начало и что потом “ваша дружба станет крепкой опорой для тебя”. Сука, я сейчас сдохну от смеха. Се Лянь, ты не тот человек, кому заказывают бенто-торты со смешными и корявыми надписями за то, что ты, мой хороший, просто есть. Цинсюань такой, а ты — нет. Цинсюань уже устал от тебя, он наверняка тяготится тобой. Сделай милость, поссорься с ним, просто побудь собой, чтобы у него не осталось выбора, кроме как уйти. У него слишком мягкое и доброе сердце, чтобы бросить такое ничтожество самостоятельно».       Это был редкий день и тем более редкое фото, на котором Се Лянь беззаботно смеялся. Цинсюаню, вечно искренне смеющемуся и настолько же искренне тоскующему временами, удалось его рассмешить по-настоящему. Се Лянь не может вспомнить, что его так развеселило, но разве для этого нужен был повод? Его маленький глоток счастья умещался всего лишь в миг, когда он мог не думать, насколько жизнь невыносимо не такая обычно.       Цинсюань по праву считал это фото своим достижением, поэтому ни за что не соглашался наконец сменить фон для своих бесконечных иконок приложений с кучей сообщений, впрочем, так быстро прочитываемых.       У Се Ляня висело только одно уведомление, как раз от него, и он не находил в себе сил наконец ответить на простое: «Как ты?», прочитанное в пуше и дожидающееся какого-то своего особенного часа уже несколько дней или даже больше. Чёрный экран собственной заставки сильно контрастировал с безжизненно белыми стенами и проедал глаза.       Но он знал, что это неправда: не единственное уведомление. Как бы он ни отстранялся, цинсюаневские попытки подбодрить никак не скончались. Так на его телефоне появилось приложение для знакомств. Вместе с Цинсюанем, поневоле заражаясь его воодушевлением, Се Лянь заполнил анкету, несколько раз зависнув на вопросе «Что вы ищете?», даже сфотографировался… довольно привлекательно, хотя Се Лянь, очевидно, не мог оценить этого, но решил всецело довериться художественному чутью своего друга. Но всё же было видно, что-то сквозило.       «А рученьки ты свои покажешь? Что ты там прячешь? Кутаться всё время не выйдет. А ноженьки ты покажешь, прежде чем их раздвинуть, лишь бы не чувствовать себя пустым? Как вообще с тобой можно? О чём ты будешь говорить, какие у тебя интересы, чем ты можешь привлечь? Будешь вести светские беседы о том, как ненавидишь себя? Твоё хобби, блядь, резьба по коже?»       Больше он не заходил в приложение, хотя и прошло пару лет. Но… честно сказать, когда слышался особенный «пилик», его обдавало уютным теплом. Приятно, что ты ещё можешь кому-то понравиться, и приятно, что эта простая мысль всё-таки могла немного отвлечь от всего мрака.       На самом деле Се Лянь понимал, что бесконечные уведомления — всего лишь предложения оформить подписку, напоминание дозаполнить профиль или что-то в этом роде. Но, может быть, если он не заслуживает безусловной, абсолютной, да хоть какой-нибудь любви, может просто привлечь чьё-то внимание? Внимание, которое потухнет, только Се Лянь поделится своими мыслями или просто откроет рот.       В любом случае можно обмануться.       Немножко глупо, и Се Ляню нужно было сильно отвлекаться, чтобы не дать внутреннему голосу прокомментировать происходящее. В этом случае ему почему-то хотелось приложить усилия. Безусловно, на большее его бы не хватило.       Удивительно, как эти уведомления не прекращались: вероятно, какой-то баг системы, но Се Лянь явно не будет жаловаться на свою соломинку в службу поддержки.       Новый «пилик», но не от приложения знакомств. Цинсюань 20:39 Я волнуюсь, Се-Сюн. ответь Цинсюань 20:41 Ой, ой, прости, я помню НЕ ДАВЛЮ Цинсюань 20:42 Ты же помнишь наш уговор? Если ты не в сети сутки, я поднимаю тревогу Цинсюань 21:20 ? Цинсюань 21:25 Помни Всё будет хорошо Я не давлю и рядом       Се Лянь задумчиво посмотрел на последнее предложение: если бы у него были силы протестовать и злиться, он бы обязательно так и поступил. Наверное, ему не нравилось, когда ему говорят такие вещи, когда-то привыкнув, что эти реплики произносит он. Изводило и раздражало.       «Как мило, меня сейчас стошнит. Он всё ещё думает, что может тебе навредить. Уверен, у него будет такое забавное лицо, когда он поймёт или, о! застукает, что ты сам с собой можешь сделать».       Как будто его неприступность хотели проломить. Но не так уже сложно отрастить слоновую кожу.       Се Лянь хотел, чтобы у Цинсюаня было всё хорошо, чтобы у него появился какой-то близкий человек, фотографиями с которым он заполнит всю свою «Галерею». Чтобы она настолько распухла от цинсюаневского обожания, что ему бы пришлось избавиться от мусора и визуального шума, который был в ней сейчас. Се Лянь хотел, чтобы у Цинсюаня появился повод сменить свои обои и вообще удалить его «счастливую» фотографию из памяти, желательно не только телефона. И когда Се Лянь наконец решится и уйдёт, Цинсюань не расстроится, когда случайно наткнётся на его улыбающееся лицо. Всё будет хорошо. А сейчас это жутко тяготит.       Хотя, возможно, он ещё не наложил на себя руки просто потому что, когда думал о смерти, на ум не приходили никакие конкретные картинки. Это было так естественно и обыденно, что не было и смысла что-либо предпринимать.       Обычно в нём зарождались желания, когда привычная боль выплёскивалась за край и становилась невыносимой. Не ел несколько дней? На пятый с той же болью Се Лянь будет засовывать в себя куски чёрствого хлеба, лишь бы желудок прекратил переварить сам себя. Прилип к странному сладкому пятну на полу? Что ж, желание прибраться одержало верх. Что-то скребётся под кожей на запястьях и бёдрах, требуя, чтобы насильно выпустили сквозь небольшой порез?..       «Ахуительный план, кстати, ты прав. Может, сейчас? Очень чешется, очень, давай! Поглубже и вдоль, я же внутри тебя, не думай, что я не вижу, как твои глаза заблестели. Мне так нравится ощущать контроль. Мне так нравится, что я захочу это сделать, и я смогу это сделать. Мне так нравится, что я знаю, чем это закончится. Это так предсказуемо. Это так приятно, это так спокойно. Давай, умоляю, всего два шага, рядом с недомытой ложкой. Тупой и холодный. Как ты. Пожалуйста, послушай меня, давай… Хотя нет, у меня есть идея получше. Тебе понравится, ведь ты любишь весь этот блядский символизм — возьми ключи. Резьба недостаточно острая, придётся скорее надавливать, елозить, пилить… Но ты старательный мальчик, очень старательный…»       Наверное, у Се Ляня была аллергия на душ: после него на теле появлялись какие-то странные отметины и подтёки. Он долго времени проводил там, казалось, что у него никак не получается отмыться.       Почему-то хотелось курить. Он делал это всего пару раз в юности, опять-таки из какого-то самолюбивого порыва, показывающего, что он не такой, как все, хотя в сущности делает ровно то же самое, как и серая масса. Сейчас же хотелось не обличать своё желание какими-то поводами, а просто позволить горечи во рту усилиться до странно приятных ощущений. Желаний не так много в его голове, так что надо найти силы им потакать.       Надо только найти силы. Только найти силы. Надеть штаны, — все же не носят штанов месяцами? — отыскать наушники, умыться. Подойдя к ванной, Се Лянь чуть не подскользнулся о громадную лужу на полу, всё увеличивающуюся от потоков воды из раковины. Он не выключил кран с утра. Вот бы можно было отмотать время… чтобы он сейчас подскользнулся и размозжил свой череп о бортик ванны или лучше унитаза. Да, определенно, он думал, что последнее подходит ему больше.       Се Лянь медленно спустился на бортик ванной и наконец выключил кран, обхватывая голову руками. Оказывается, за обострившуюся мигрень принимал всего лишь поток воды — он хмыкнул своему открытию, конечно, принесшему мало облегчения. — Тебе нравится?! Скажи! Как тебе?       Подобие тихого умиротворения прервалось. Се Лянь вопросительно посмотрел на потолок. Так смотрят люди, когда вопрошают Бога: «За что ты послал мне очередное испытание?» Се Лянь, конечно, не был праведником, но чувство — весьма понятное. — О, да-да-да! Ты так… Ты такой!...       В таких домах действительно слишком тонкие стены. Преступно тонкие. — Ну же, скажи, какой я? Что мне сделать?       Это повторялось периодически. Иногда только голоса, иногда скрип и удары спинки кровати о стену, иногда, как сейчас — всё вместе. Се Лянь никогда не подслушивал намеренно, но всё же не мог оторваться, испытывая целую гамму эмоций. От странного ощущения зависти — Се Лянь очень давно не в отношениях и вряд ли мог назвать свой единственный опыт хорошим, по крайней мере, у него и не пытались спрашивать подобное, — смешанной с… удивлением? Кто-то в этом месте мог заниматься любовью — поистине удивительно. До банального отвращения с жалостью: женский голос наигранно стонал только в моменты, когда, предположительно, член выходил из неё. Да, Се Лянь вслушивается. Внимательно вслушивается, обхватывая голову сильнее. — А! Ты!.. П-просто… не останавливайся, а! — Хорошо… хорошо… Так? Да? Так! Да!       Рука Се Ляня без его на то воли потянулась ниже. Наверное, он был согласен с ней. Ему не хотелось бы, чтобы это останавливалось. Ладонь прошлась по бедру, намереваясь уже… — Да! Да! Да! Пожалуйста, ещё-ещё-ещё!       Скулёж — верный признак приближающегося финала. Се Лянь давно не делал этого, потому что уже просто не видел смысла пытаться. Сначала он мог касаться себя в погоне за быстрым удовольствием чуть ли не сутки напролёт. Неудобство от того, что тебе придётся помыться в холодной воде, чтобы результат твоего бегства не свернулся в некое подобие омлета, уступало всей тяжести на душе.       Потом перестало получаться вовсе. Он мог почувствовать, что вот-вот подходит к краю, что ещё немного и искра удовольствия осветит его темноту внутри… Но волна отходила, и Се Лянь будто видел себя со стороны, считая всё происходящее уже чрезмерно жалким. — Конечно! Любовь моя, для тебя всё что угодно. Только для тебя! Так? Боже, как же потрясающе…       В принципе ему даже не нужно слишком напрягать воображение, чтобы представить, как после этих слов девушка, прижатая грудью и щекой к кровати, стала чаще и грубее подаваться вперёд. Пальцы легко проскочили сквозь резинку белья, чтобы…       Как же всё это противно. И мерзко. И глупо. И ничтожно. И…       «И что за снобизм? Будто я не помню, как ты унижался. Как позволял делать с собой всё, как и где угодно. Как будто ничего не существовало, пока шторы задёрнуты и пока тебе приятно и ужасно больно. Смотри, какой ты, такой не боящийся смерти, пока чей-то, пока под чьей-то властью, пока измазанный в бурых каплях смазки. Пока она каплями стекает по твоим слизистым, м-м. Признайся, ты бы и сейчас многое отдал, чтобы увидеть себя в этот момент. В те моменты. Увидеть и снова почувствовать отвращение. О, да, ты понимаешь… Приятно и больно. Приятно и больно. И ещё этот елейный голосок, твой блядский голосок: “Ты же потом обнимешь меня?” Блядь, это даже говорил не я, а ты».       Се Лянь отринул руку, как будто мог обжечься. И закусил своё запястье: чтобы не закричать и не прервать чужой акт любви или чтобы привычно почувствовать боль, которая его так утешала? Он не смог бы ответить на этот вопрос, пока мерно подрагивал, впиваясь зубами лишь сильнее.       Ещё чуть-чуть, и Се Лянь прокусит сухожилия.       Но вместо этого, не отдавая себя отчёта, он принялся чуть засасывать кожу, даже не стараясь сгладить лёгкий дискомфорт языком. Лёгкий поцелуй легко разросся в заметный розовый след на бледной коже.       «Ну… Не поцелуй угарного газа, но тоже неплохо. Счастье в бессилии, тебе ли не знать».       На этом месте след не может остаться надолго, если не приложить достаточно усилий. Попытка что-то почувствовать, как и расслабиться, провалилась. Се Лянь гипнотизирующе смотрел, как кожа теряет красный цвет и вновь становится фарфоровой. В голове настала какая-то тупая пустота — он вышел в маленький коридор и неспешно обулся, чтобы уйти отсюда.       И тут же вернулся, едва прокрутив ключ в замочной скважине три раза, даже не проверяя закрылась ли дверь, как полезно было бы делать. Отыскав под диваном шёлковую ленту, Се Лянь повязал её вокруг шеи. Не совсем понимая своих действий, он всё же счёл их правильными.       Когда-то на этой шее расцветали синеватые властные следы поцелуев, которые Се Лянь ненавидел, хотя бы потому что не мог от них сбежать из-за своей отчаянной нужды испытывать хоть что-то. Чуть позже они казались ему ожогами язвы, нестерпимо горящим клеймом собственной душевной несостоятельности. Когда же он сбежал, разорвал все связи с дарившим эти поцелуи, в его жизни наступил какой-то проблеск, и он считал, что наконец перевернул страницу, и всё сейчас пойдёт совсем иначе.       «Если ты перестанешь называть его по имени в своих воспоминаниях, ничего не изменится. Представляешь вместо его выражения безликое нечто, потому что тебе, видите ли, было больно? Или тебя укололо, как он после всего поносил тебя, называя “покойником”, потому что для него тебя больше не существует? Ты же и хотел не существовать, так в чём проблема? Забыл? Не хочешь называть, чтобы воспоминания поблёкли? Я напомню: Цзюнь У, Цзюнь У, Цзюнь У…»       На самом деле уйти было не так трудно, как Се Лянь думал сначала. Отпускать не так сложно, как держаться за то, чего никогда не существовало.       «ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У, ЦЗЮНЬ У».       Но на шее продолжало жечь. Пока он не приглушил это чувство клин клином — во всего лишь один из вторников своей жизни обнаруживая себя вновь и вновь оставляющим новые шрамы и тушащим сигареты о фантомные следы на горле, ключицах, плечах... Наверное, ему не просто так хотелось курить. И хотелось прикрыться, когда на новой странице не было ничего утешительного.       «Ты ведь, наверное, думаешь: “Почему я не могу жить в мире и гармонии?” Да, потому что, блядь, не можешь. И сколько бы ты ни старался не думать, сколько бы успокоительных ромашек не напихал в свой зад, это никогда не изменится».       Людям почему-то свойственно думать, что всё обязательно должно быть хорошо. Но оно не должно.       Это были конвенционально плохие отношения, ему словно кричали об этом все, но Се Лянь не слушал и не хотел видеть. Ему нравилось путать тревогу с трепетом влюблённости, его партнёру нравилось, что для Се Ляня не нужно стараться, и он сделает всё что угодно, если выдать свои желания за его.       «Признай, когда тебя придушивали, потому что ты согласился, что тебе такое нравится, ты ведь думал, о нет, ты надеялся, что он перестарается?»       После расставания или, лучше сказать, бегства, иногда он переслушивал собственные голосовые сообщения, записанные задолго «до». Это «до» разрасталось: до отношений, до смерти родителей, до окончания университета и устройства на работу, до поступления на юридический факультет… «Когда-то давно», умеющее ещё вмещать в себя что-то хорошее. Се Лянь слушал и пытался понять: каково это — что-то чувствовать? Может, он и тогда обманывал себя и всегда был таким?       Там же под диваном лежало и медное кольцо «Amour». Забавно, как эта вещь сама «смотрела» на него на маленькой импровизированной барахолке. Кольцо уже было зеленоватым мусором, но Се Лянь чувствовал какую-то странную духовную связь с ним.       «Принарядился, посмотрите-ка на него. Конечно, ты ничего не имеешь против мусора. Ещё бы ты что-то мог возразить».       Се Лянь надел кольцо, прокрутив на пальце и спрятав надпись внутри ладони.       Снова закрыв дверь, он оставил несколько пакетов мусора истекать непонятной субстанцией внутри квартиры. Это была лишь треть всей мерзко воняющей жижи, которая скапливалась и липла ко всему. Ещё одна треть гнила в холодильнике: фасовщики овощей и производителей продуктов сами виноваты, что никогда не рассчитывали, что их покупатели одиноки. Почему никогда не продают томатов на одного? Куда ему десять яиц?       «Продукты тоже не сразу портятся. Понимаешь?»       Ещё одна треть, как считал Се Лянь, была внутри его головы.       По правде, он не знал, в какую сторону идти. Конечно, сигареты можно было купить в любом магазине и не нужно так уж искать табачную лавку с большим количеством положительных отзывов, но хотелось, чтобы это место само его нашло. Как в грустный день поднять монетку или даже чью-то потерянную купюру — маленькая удача.       Прошло время, когда люди толпами возвращались с работы, и Се Лянь надеялся, что никого не встретит. Ему не хотелось, чтобы что-то нарушало его одиночества. Нового одиночества, не стеснённого белыми стенами. Едкого чувства оставленности в огромном мире. Но он не учёл, что лето ещё не отдало свои права осени, и у множества людей возникало желание гулять.       «И ты гуляешь, смотри-ка. Как нормальный человек. Самому-то не противно? Они небось все смотрят на тебя и видят насквозь, какой ты отвратительный и жалкий».       Стиснув зубы, он выбирал самые скромные улицы и переулки, уходил подальше от дворов и скверов, идя без разбора и только каким-то чудом не натыкаясь на столбы и мусорки. Се Лянь был уверен, что если он во что-то врежется, разозлится, пнёт этот предмет сильнее, начнёт плакать, не имея сил остановиться.       И слёзы от несчастного столкновения быстро превратятся в слёзы об умерших родителях, неудачных, оставивших кучу во всех смыслах шрамов, отношениях, о проклятой работе и невыключенном кране, о несбывшихся мечтах, о гнилых помидорах… Он убегал от этого чувства: и когда набрёл на табачную лавку, и когда расплачивался, и когда возвращался за зажигалкой, и когда направился к дому.       Солнце наконец завалилось за горизонт. Се Ляню так не хотелось домой: что его ждёт там, чего он не видел? Лучше вместо этого он побудет тут. Люди наконец пропали, разбредаясь по своим жилищам, так мерзко переполненными домашними, уютом и чем-то таким невообразимым, от чего хотелось отплюнуться. Се Лянь всегда был один, но одиночество на продрогшей скамейке тихой улицы ощущалось совершенно иначе. Чуть свободнее, когда стены не сдавливают твоё горло и жилы.       Начал моросить мерзкий дождь, которому не хватило бы сил стать полноценным ливнем.       «Как иронично. Прямо как ты. Тоже всё плачешься и не находишь силы стать полноценным. Но не рыпайся, всё равно ничего не выйдет. Не получится, это же ты».       Крупной капле удалось добраться, и фильтр сигареты чуть намок, вероятно, намекая, что у него снова может ничего не получиться.       «М-м, будешь дольше жить. Можешь и не пытаться потакать своим желаниям. Кроме одного, конечно».       С протяжным мучительным стоном Се Лянь улёгся на скамью около своего дома. По ночам уже было прохладно, и он не пытался унять свою дрожь, полностью концентрируясь на мире вокруг, всё пытающемуся к нему прорваться.       Но Се Лянь чувствовал приближение развязки. Это ощущение не походило на привычное желание причинить себе вред или покончить с собой. Новое чувство пришло на место, где были тревога и паника. Они никогда не были его врагами, а больше походили на заботливых друзей, которые видели, как ему было больно и старались этого больше не допускать.       В голове прокрутились знакомые строки: …«This is my final fit My final bellyache with No alarms and no surprises»…       Наступала тишина. Се Лянь устал слушать и идти на поводу тревоге и панике — на их место пришла смертельная апатия. Не было смысла что-либо делать, потому что уже не с чем было что-то делать.       …Но что же перед ним?       Мигающий фонарь. Это выглядело бы поэтично или хотя бы как-то похоже на глупый ужастик, но во всём районе недавно сменили лампы на люминесцентные. Так что вместо уютного жёлтого света даже сквозь веки прорывался противный белый, будто это какой-то допрос и Се Ляня сейчас возьмут за шкирку, чтобы он в чём-то сознался. Он и рад бы, но ничего не приходит в голову первым.       Алеющая крона клёна. Когда-то это был главный козырь этого дома. Се Лянь сразу обратил внимание на него и почти без раздумий выбрал квартиру здесь, живо представляя, как будет засиживаться под деревом после долгих и милых посиделок с друзьями. Сейчас же во снах он иногда довольно хихикал, когда разговаривал сам собой, болтающимся в петле на этом же клёне. Лёгкий шелест листьев напоминал сдавленный шёпот висельника, даже завидно.       Тёмное небо, подёрнутое жидким туманом. С такого ракурса его не видно, потому что чернота побеждает любую неопределённость. Но Се Ляню необязательно видеть, чтобы представить, что перед ним не абсолютное ничего, а что-то, спрятанное за клочьями серого тумана.       Из чего-то спрятанного — приятный, будто манящий, голос, всё-таки вызывающий его в чём-то сознаться или же… — Что у тебя?       Се Лянь встрепенулся. Голос был так близко, но не было видно его источника или тени… Он зажмурился, решив, что докатился до галлюцинаций, и сделал затяжку. — Испугал? Прости, пожалуйста. Всё хорошо, я совсем не страшный.       Голос стал ещё глубже и ближе, довлел над ним, но при этом возникало ощущение, будто весь мир немного улыбается. Се Лянь сильнее зажмурился и выдохнул первое облако горького дыма.       Последовал сильный резкий кашель, совсем непохожий на его собственный. От неожиданности Се Лянь открыл глаза.       Голос был прав… Совсем не страшный, даже наоборот. Очень наоборот.       Прямо над его лицом склонился милый и приветливый юноша со слегка непослушными волосами. Несколько прядей и заплетённая косичка перевесились через незнакомое плечо в красной куртке, пряча Се Ляня от раздражающего фонаря и немного щекоча. Не неприятно. Деликатно.       Незнакомец широко улыбался. Се Лянь представил себя со стороны — мокрого, в полудомашнем заляпанном, а когда-то белоснежном кардигане, отдалённо напоминавшем ханьфу, с растрёпанными волосами в неаккуратном пучке, совершенно безжизненного и не отличающегося от забытой вещи на лавочке. Но ему улыбались, и почему-то Се Ляню захотелось принять это на свой счёт.       «Пожалуйста, не двигайся. Он уйдет».       Юноша не переставал кашлять, даже когда тонкий дым совсем рассеялся, давая Се Ляню возможность более откровенно рассматривать его быстро подрагивающие губы. — Намёк понял. Не хочешь говорить. Тогда ладно, я подожду.       Юноша исчез, и Се Лянь зажмурился от снова появившегося противного света фонаря. Из-за того, как резко он почувствовал боль, Се Лянь понял, как удивлённо распахнул глаза. Снова зажмурившись, в темноте под плотно закрытыми веками всё ещё оставалось это лицо. Невольно Се Лянь стал всматриваться в своё наваждение.       Точёные скулы, довольно широкие, но совсем не грозные брови, щёки, на которых отражались осенние листья клёна подобно румянцу, оттенённый фарфор кожи и один глаз, ослепляющий своей жгучей чернотой сильнее, чем если бы Се Ляню приставили к лицу фонарь, другой глаз — уже по-настоящему жгуче и при таком освещении, казалось, алый, почти что нечеловеческий, заставляющий усомниться во всём происходящем.       Как только дыхание чуть успокоилось, Се Лянь вновь открыл глаза и ему показалось жутко неправильным, что он не видел перед собой незнакомца.       Наконец-то сев и неосознанно снова затянувшись, Се Лянь обернулся по сторонам, вглядываясь в пустынную улицу, на которой и звука машин не было слышно. Или это новая непривычная паника громче отдавалась в ушах? Опустив взгляд, он обнаружил юношу лежащего в луже у своих ног. Всё ещё сияюще улыбающегося.       Се Лянь опешил на пару секунд, прежде чем сползти вниз и практически утянув юношу сесть с ним рядом, пока сам принялся стряхивать с него холодные капли, проходясь по спине и волосам: — Что ты… что ты делаешь?!       Юноша не выглядел возмущённым, скорее, беспечным, принимая такую нехитрую заботу. Се Лянь на мгновение подумал, что тот умел делать странные отчаянные поступки, не вкладывая в них чего-то такого, что обязательно пришло бы на ум ему самому. Просто поступки, просто жесты, без драмы и надрыва. Се Ляню захотелось позже вернуться к этой мысли о различиях. — Я хотел спросить, что у тебя. — Незнакомец вытащил из кармана пачку сигарет и щелкнул пальцем по предупреждению от Правительства и Министерства здравоохранения. — Какая у тебя картинка?       К слову, Се Лянь всё ещё зажимал в зубах сигарету. От резкого удивления он закусил фильтр так, что тот не получится привести в норму и сильно затянуться вновь. — Что?! Я не об этом, ты же простудишься! — И? Не думаю, что случится что-то страшное. — Незнакомец показательно выпрямил спину и расправил плечи, пока на них всё ещё мельтешили руки Се Ляня. Его глаза горели так ярко и завораживающе, что сложно было бы усомниться и не поверить. — Да и гэгэ обо мне позаботился, так что я уверен, со мной всё будет в порядке.       Се Лянь опешил то ли от небрежно кинутого «гэгэ» — юноша выглядел младше, но не настолько, чтобы использовать это обращение всерьёз, — то ли от того, что кто-то искренне был в нём уверен. — И всё же… Ты мог заболеть! Я мог не заметить тебя и наступить, в конце концов! — Что ж, я бы потерпел, зато потом… — Юноша замычал и с видом крайнего довольства стал изображать глубокую задумчивость. — Вдруг ты бы решил, что я занятная вещица? Или ты бы окончательно сжалился над маленьким уродцем и забрал бы к себе, обогрел бы и оставил? Подобрал бы меня, как монетку. Чем не вариант, гэгэ? Одни плюсы.       И правда. — …никакой не уродец, ещё чего, — Се Лянь выпалил первое, что пришло в голову, совсем не стараясь сдержать своего недовольства и возмущения, но всё же говоря в четверть голоса, его слова едва ли можно было услышать и разобрать. — Красивый, как ребёнок дьявола, а ещё и глупости такие говорит, вы посмотрите на него…       Но собственное возмущение не остановило Се Ляня и даже не переходило в смущение. Он понимал, что незнакомец делает глупости сам, и что в этом не было его вины, но очень хотелось исправить ситуацию, забыв о вежливости. Так он продолжал стряхивать капли и принялся застёгивать чужую куртку до конца. Когда его руки остановились на вороте, слегка касаясь ключиц и шеи, незнакомец раскатисто рассмеялся и чуть наклонился: — Если хочешь посмотреть, так посмотри. — Склоняясь ещё ближе, он ласково улыбнулся и неосознанно облизнулся, перед тем как аккуратно выхватить сигарету из зуб Се Ляня и затянуться, выпуская дым куда-то вбок.       Пожалуй, юноша был самым красивым, что Се Лянь видел за последние… годы? А он видел котят. И умиротворяющие пейзажи на стартовом экране браузера. И всё равно все они меркли, особенно, когда юноша так спокойно курил в паре сантиметров от его лица.       Наверное, за такое время одна сигарета уже должна была истлеть: они смотрят друг на друга слишком близко уже пару минут, хотя Се Лянь не может быть уверен, что не поддался гипнозу и просто не заметил, как незнакомец подкурил новую.       Это зрелище… завораживало. На него хотелось смотреть. Когда чужие губы снова лениво выпускали горький дым. Когда, заметив чужое оцепенение, незнакомая рука тактично и невесомо погладила его по плечу. Когда он подмигнул Се Ляню, всё ещё ласково улыбаясь, ничего не требуя и чего-то мирно ожидая.       Потом юноша отдалился.       И Се Ляня охватила паника. Он только смотрел и смотрел и, кажется, задыхался, глупо открывая и закрывая рот, не находя, что сказать, пытаясь отделить, что он чувствует от того, что хочет.       «Пожалуйста, уйди, уйди, уйди. Умоляю, тихо встань, дойди до входной двери. Ты будешь дома, дома привычно и спокойно, пожалуйста, уйди».       Юноша всё также сидел, казалось, тоже о чём-то задумавшись, но продолжив чуть поглаживать Се Ляня по плечу. Последняя затяжка превратилась в последнее облако дыма, незнакомец опустил голову, чуть нервно ища, куда бы деть окурок. — Кстати почему «ребёнок дьявола»? — его тон притворно обиженный, но едва сдерживающий поддразнивание и легкую дрожь. — Мою маму зовут не Розмари…       «Не вздумай, не вздумай! Ты что, поведёшься на эту тупую шутку? Что ты собираешься делать? Нет! Только если потом, только если потом… тишина, тишина, тишина».       Се Лянь содрогнулся и вернул его взгляд, крепко хватаясь за щеки и приближая к своему лицу. Затем, не отдавая отчёта, что же он делает, поцеловал.       Отчаянно, как будто от того, как сильно он будет прижиматься и цепляться за чужие губы, зависели его жизнь и спасение. Юноша не сопротивлялся, но и не двигался, и Се Ляню казалось, что своими поглаживаниями щёк большими пальцами он успокаивает на самом деле себя. …«No alarms and no surprises Get me out of here No alarms and no surprises Get me out of here»…       Он не понимает, что же им движет. Как будто он может дотронуться до чего-то хорошего, как будто он может увидеть что-то хорошее, как будто он может поцеловать что-то хорошее. И оно не убегало от него и не рассыпалось от его прикосновений.       Он не хотел целоваться, он отреагировал. И когда поцелуй закончится, станет понятно, что так и должно было произойти.       Се Лянь был уверен, что его порыв — не последний шаг в пропасть, не безнадёжный глупый жест, после которого ему бы и оставалось только умереть от стыда, бессмысленности или ещё чего-то такого. Не последний шаг, чтобы умереть в прямом смысле. Совсем не так.       Это был поцелуй. Просто поцелуй. Немой поцелуй. Без подтекста.       Может, между ними и не так много различий.       «Я не хочу, я не хочу этого! Пожалуйста, прекрати, убеги, не надо! Ты хочешь другого, пойдём, я тебе напомню, что ты сделал, и мы сможем… Пожалуйста, пойдём, мы сможем, вспомни, кровь такая тёплая, мы сможем наконец завершить это. Умоляю, пойдём».       Спустя пару минут, казавшихся Се Ляню вечностью, юноша стал неуверенно отвечать, обхватывая его за плечи и тепло и уютно обнимая своими губами. И поцелуй снова стал совсем не таким, каким он начался и мог казаться со стороны.       Они не хотели отстраняться, но всё же это произошло само собой.       «Вот сейчас, пожалуйста, у тебя есть шанс просто убежать. Пожалуйста, скажи, что тебе пора, эм, покормить кого-то дома, пожалуйста, уходи».       Юноша не выглядел обиженным и не посчитал панику, вновь нападающую на Се Ляня, наигранной и хоть как-то извиняющей бесстыдство. Совсем нет. Он просто хмурился, что запачкал его и попытался почистить кардиган, протягивая руку…       Се Лянь дрогнул и тихо замямлил: — Прости меня… Я правда… не знаю… прости…       Незнакомец перебил его: — Не нужно. Спасибо тебе, гэгэ, мне очень понравилось. — От почти мурлыкающего голоса Се Лянь завёлся ещё больше и выглядел, будто вот-вот вопьётся в своё запястье зубами, но юноша перехватил его, слегка поглаживая. — Всё хорошо. Не волнуйся, что обидел меня — посмотри, разве я выгляжу обиженным хоть чем-то? Если ты волнуешься, что поступил безрассудно, целуясь с незнакомцем — незнакомцем, который совсем не против, — можешь звать меня Сань Ланом. Всё, теперь ты знаешь меня, и мы почти знакомы, хорошо?       У него был шанс сказать «нет», закончить это, но всё же он промямлил: — Меня зовут… Се Лянь… — Рад знакомству! Мне очень понравилось называть тебя гэгэ — можно я продолжу так обращаться? — Да… — Только, гэгэ, ты действительно не против или всё ещё извиняешься? Повторюсь, я был не против.       Се Лянь не знал, но ему захотелось задуматься, правда ли его устраивает это обращение. Мысли заняли некоторое время, пока Сань Лан покорно ждал, успокаивая пульс на запястье. — Я не против… — Спасибо, гэгэ очень добр ко мне. И всё же расскажешь, что у тебя за предупреждение?       Ему потребовалось опять некоторое время, чтобы понять, что происходит, но юноша всё ещё не злился и не раздражался. Как будто кроме потрясающей внешности и мягких губ, о которых Се Лянь старался больше не думать, но что получалось откровенно плохо, природа его одарила и невероятным терпением. Се Лянь тупо завозился, доставая из кармана пачку и кладя её куда-то в сторону Сань Лана. Он делал всё наугад, боясь даже поднять взгляд. Однако пачка достигла своего адресата, впрочем, не считающего сигареты — платой за свою услугу. Се Лянь не знал, хотел бы он, чтобы так посчитали или всё же нет… — О, гэгэ, счастливчик! Тебе попалась очень редкая картинка. Можно я заберу её у тебя?       А вот и плата. Се Лянь тупо посмотрел на свою же пачку. И опешил, когда увидел на ней сидящего в тусклом свете человека и надпись «Страдания». — Ты хочешь забрать это?.. Зачем?.. — Не так важно, что я хотел сначала. Сейчас же… — Сань Лан выглядел уверенно и неуверенно одновременно. — Может, я просто подумал, что «Страдания» очень не к лицу гэгэ, поэтому и захотел забрать?       «Блядь».       Се Лянь не выдержал. Его прорвало. Последнюю плотину его невыплаканных слёз прорвало. Он чувствовал, будто со стороны, как глупо и не моргая смотрит на Сань Лана, как резко хватает его запястья, как застывает, глубоко и рвано дыша, как его слёзы не могут остановиться. А потом и как аккуратно Сань Лан кладёт его голову себе на грудь и перебирает волосы, зарываясь в них носом. Как он обнимает и как ему совсем не противно.       Следом он не видит, но скорее трепыхается от холода, когда Сань Лан, чуть дрожа от его порыва, отодвигает Се Ляня. В этот момент слёзы текут всё яростнее, как будто его снова отвергают, как будто его мир снова разрушается, всё никак не успев отстроиться.       Но это длится недолго. Всего пара мгновений. Се Лянь не успевает заметить, как юноша быстро шипит и ударяет себя по лбу. Следом Сань Лан расстёгивает куртку и укладывает Се Ляня ближе на своей груди, чуть кутая, обдавая теплом и пряча от всего на свете в своих объятьях.       И Се Ляня прорывает снова. Слёзы не прекращаются, и он начинает говорить.       Говорить, говорить, говорить, говорить, говорить, говорить…       Все слова, что были в нём, выплёскиваются и разбиваются о всё мокреющую грудь юноши. Се Лянь говорит так тихо, ни на миллиметр не отодвигаясь, и Сань Лан не должен был бы его услышать. Но Се Лянь уверен: он слушает и слышит.       Он говорит о родителях, о работе, о мечтах, разбившихся о его никчёмность, и протухших помидорах. Иногда Сань Лан аккуратно переспрашивает: — Так гэгэ с отличием окончил юридический? — Да, это было легко. Это было так глупо, я и не хотел туда поступать, просто мне хватало баллов, и я… — Значит, гэгэ очень умный. — Нет, мне просто нужно было очень стараться, мне нужно было подумать, чего я хочу, чтобы потом… А вдруг кто-то очень хотел стать юристом, а я занял его место? Украл его мечту и так глупо всё разрушил, а другой человек… — Это не твоя вина. — Что?.. — Это не твоя вина. И это не конец: ещё полно времени, чтобы узнать, чего же тебе хочется. — Я знаю, но… — Если ты знаешь, какой смысл в этом «но»?       Поток слов всё льётся и льётся, но Се Ляню совсем не грустно и не больно, что от этого мир не взрывается. Он не может остановиться, не может не рассказать всего. Когда в его потоке появляются слова «править» и «зуд», руки Сань Лана отчётливо дрожат, но следом обхватывают ещё сильнее. — А гэгэ… может сказать, почему он… делал это?.. — Я не хотел, прости, я не должен был тебе говорить… Я вообще не должен был говорить… — Всё хорошо. Ты… не любишь себя?.. — Я не из тех людей, которых любят, поэтому я…       Се Лянь не заметил, как ответил. Но заметил, как усилилась хватка, и как на макушку лёг чужой подбородок, потом почувствовал чужие губы в своих волосах, потом снова дёргающуюся челюсть и снова губы…       Оставалось только долго и долго извиняться. Его как будто окатило холодной водой: единственный уже не незнакомец, по счастливой, действительно счастливой случайности решил его выслушать, решил коротко его утешить, решил дать выговориться — а что он? Се Лянь испугал его, взволновал, вот так просто вывалил все свои червоточинки. Се Лянь снова виноват, виноват, виноват… — Прости, прости, прости, прости, прости, прости, я… не знаю, прости, прости, только, пожалуйста, пожалуйста, не… — Гэгэ, тебе не надо просить, чтобы я не уходил. Не надо просить, чтобы я обнял тебя. Я тут. Чувствуешь? — Пальцы на спине разошлись, как будто теперь его обнимали не двумя руками, а каждым пальцем по отдельности. — Я рядом. — Но почему?.. Почему ты?... Тебе же мерзко… Ты злишься… — Это так видно? Я злюсь. Но не на тебя. И мне не мерзко. Ты веришь мне? — Тогда почему я… Сань Лан, скажи, почему не на меня?.. Я же такой… я… А ты так добр ко мне… ты… а я совсем не… почему я?.. — А почему не ты?       Се Лянь не заметил, как долго он говорил и как начало светать. Они так и просидели всю ночь, хотя никого это и не заботило. Се Лянь выдохся и замолчал. Он боялся, что теперь-то его наконец прогонят, поэтому не отстранялся сам. Хотя руки, сцепленные в замок на спине, и не отдали бы.       Эти руки продолжали утешать, и Се Ляню было удивительно: насколько много утешения ему требуется и насколько он в этом нуждался. Он бы вполне понял, если бы Сань Лан грубо развернул его, снова целовал или лапал, но это не происходило. Только мерные поглаживания по спине и волосам. Сань Лан легко накрывает его ладони своими, греет в своих руках, пока его взгляд не натыкается на средний палец, аккуратно прокручивая кольцо. — О, гэгэ, смотри!       Перед Се Лянем возникла рука и, пожалуй, это первое, что он увидел после всех своих слов. На руке Сань Лана красовалось хорошо отполированное, оттого почти красное, медное кольцо. Се Лянь сфокусировал мутный взгляд на гравировке. — Amour…       Такое же, как у него.       Повисла тишина, нарушаемая лишь тихими сопениями и неаккуратными вздохами то откуда-то сверху, то снизу. Рядом проходили люди, спешащие на работу, но сначала в кофейню за своей порцией горькой бодрости. — Гэгэ, наверное, тоже хотел бы чего-то попить. — Сань Лан звучал сипло, как будто и сам… — Тут недалеко недавно открылась чайная. Конечно, ещё слишком рано, но, наверное, через час они будут работать... Гэгэ не хотел бы пока прогуляться со мной?..       Се Лянь не упоминал, что не любит кофе. Се Лянь согласился.