No Surprises

      Прошло ещё не одно неловкое свидание, прежде чем они смогли назвать себя парой. Хуа Чэн ни за что не стал бы давить, поэтому спокойно ждал, когда Се Ляню будет комфортно поговорить об этом. Можно сказать, что он плыл по течению и искренне радовался тому, что у него было в этот момент — умение, пока недоступное Се Ляню, но он изо всех сил старался научиться.       Когда же их отношения стали официальными, сложно сказать, кто был рад больше: Се Лянь, подбадриваемый очевидной надеждой и неловко спросивший об этом, или Хуа Чэн, чуть ли не подпрыгнувший от восторга с довольным: «Да, Боже, конечно, гэгэ».       Се Лянь мог бы сказать, что хочет раствориться, хочет просто «упасть в Сань Лана», но это было бы лукавством. Ему хотелось бы большего.       Ах, точно, Хуа Чэн — настоящее имя Сань Лана. Се Лянь узнал его, когда они обменялись телефонами и соцсетями после первой встречи. Хуа Чэн ни за что не хотел сознаваться, почему же назвался иначе, а Се Лянь и не наседал: всё же Сань Лана он знает лучше, да и открылся он именно Сань Лану. Дурацкое имя, как и «гэгэ», прилипли, вызывая лёгкий румянец у обоих.       Больше теперь уже пара не возвращалась к разговору и никак не обсуждала, что же произошло той ночью. Возможно, Хуа Чэн и хотел что-то уточнить о прошлом или откровенно спросить, что ему лучше сделать и как помочь. Но он не делал этого, просто, как и обещал, оставаясь рядом и обнимая. Правда, иногда, кхм, не только обнимая.       Его окружающая забота ненавязчива и проста.       Когда Се Лянь упомянул, что ему прописывали седативные и антидепрессанты, и он не пил их, Хуа Чэн не давил и не заставлял. Но Се Лянь так и не понял, как вновь оказался на приёме у врача, выписывающего актуальную для нынешнего состояния дозировку, как сам кивал ему и как поставил несколько напоминаний на телефон, чтобы исполнительно принимать препараты.       Когда Се Лянь обнаружил на столе отполированное и почищенное от зелени кольцо, он просто надел его и старался снимать как можно реже.       Когда он проснулся воскресным поздним утром от стука курьера, Се Лянь не подумал, что тот ошибся адресом. А просто принял два больших пакета и небольшую коробку, обмотанную пупырчатой плёнкой. В одном пакете — видов пятнадцать его любимого сорта чая, и на каждой упаковке записка: когда его лучше пить и какие свойства он имеет. Се Ляню было приятно вспоминать эти вещи. В другом — набор продуктов, щадящих его больной желудок, но всё же вкусных и не больнично правильных. В коробке — две аккуратные чашечки для безупречной церемонии, одна белая с тонкой узорчатой гравировкой и такая же красная. На дне коробки записка: «Прости, гэгэ, я чуть припозднюсь, надеюсь, не разбудил».       Что же он ещё выдумает, из-за чего опоздает, Се Лянь не знал. Поэтому его немного скручивало от приятного предвкушения — постепенно привычного чувства.       В общем, Се Лянь старался жить настоящим, пока у него не выходило жить будущим.       Забота Хуа Чэна — что-то для него самого само собой разумеющееся. И он очень старался приучить к этой мысли и Се Ляня.       Но всё же… иногда… Се Лянь думал, что не достоин своего Сань Лана. Да, своего Сань Лана.       Хуа Чэн так искренне и благоговейно мог отдать для него последнее, а Се Лянь был уверен, что у него нет и первого. Он знал, что умеет слушать и умеет спасать, но… Хуа Чэна не нужно было спасать. Разве от самого Се Ляня. Разве открыто сказать, что ему не будет с ним хорошо, как он заслуживает, что всё закончится одинаково, и Хуа Чэн совсем не должен… Но это разбивалось о взгляд, в котором не было и капли жалости, а только обожание и надежда, впрочем, ничего не навязывающая и не вынуждающая… скрываться, чтобы остаться, и даже обострять недопонимания, чтобы ушли?       Как будто правда эти недопонимания могли произойти.       …Но ему всё равно не из чего и нечего предложить взамен. Если раньше, с другими людьми, это казалось единственным условием, из-за которого с ним остаются, сейчас же Се Ляню хотелось что-то предложить взамен. Кроме боли, тревоги и пустоты. Но и их становилось всё меньше, а гнетущее что-то на это место с трудом приходило. Но и оно разбивалось о тихое и слегка ехидное: «Гэгэ?», пока Се Лянь продолжал глупо улыбаться, рассматривая ключицы Сань Лана и уже пару минут потирая ободок стакана.       Се Лянь знал, что эти мысли неправильные, что на самом деле он так не думает, и что ни Хуа Чэну, ни, главное, ему они не нравятся. И старался так не думать и не глядеться в кривое отражение. Изо всех сил.       Когда раньше Се Лянь старался отбиваться от этих мыслей, ему всё время приходилось вооружаться. Сейчас же, пока он был с Хуа Чэном — не обязательно рядом, достаточно просто знать, что он существует, — он был безоружен. Ему казалось, из этого чувства может вырасти несокрушимость перед лицом целого мира.       Вот, например, сейчас, Хуа Чэн наконец у него в гостях. Он выглядит таким спокойным, умиротворённым, мерно напевающим что-то себе под нос… красивым. И видно, что вся эта красота и хорошесть направлена только на одного Се Ляня. Как будто если ему и вправду не доставало красивых и хороших вещей вокруг, за которых хотелось зацепиться взглядом, он мог бы смотреть на одного лишь Хуа Чэна.       Молча смотреть, потому что с ним тишина перестала быть страшной.       Казалось, что у Хуа Чэна на всё есть своё мнение: с ним так просто и приятно разговаривать, не было вещей, которых он не знал или, по меньшей мере, ему не хватило бы сил догадаться. И у него были свои премудрости, которые Се Ляню нравилось подмечать.       Например, одна из таких — именно гость должен готовить еду, которую будут подавать к столу. Се Лянь, очевидно, понял, что Хуа Чэну просто хотелось покрасоваться, кружась перед ним в фартуке — в котором, впрочем, не было никакой необходимости. Но Се Лянь улыбался мысли, что, вероятно, Сань Лан припозднился, потому что выбирал, искал, примерял это алое нечто в белый цветок. А потом он ненавязчиво отмыл всю посуду и отодрал куски пластика от плиты. Почему Сань Лану так хотелось быть домашним или даже… домовитым? — А гэгэ заварит своего вкусного чая? Боюсь, я никогда не научусь готовить его так же, как ты.       Ложь. Благодаря Хуа Чэну у Се Ляня на телефоне появилось специальное приложение, помогающее засекать, сколько секунд нужно заваривать тот или иной сорт. Хуа Чэну ли не знать, как правильно проливать чай, но Се Лянь согласился и принялся отмерять заварку.       Пока Се Лянь возится, Хуа Чэн готовит янчжоу. Стоит как цапля, опираясь одной стопой о колено. Беззаботный, будто всегда тут был. Ничего в его виде не намекает, что его хоть чем-то не устраивает теснота или необжитость квартиры. Это обычный, размеренный и уютный воскресный обед, которых у Се Ляня не было уж слишком долго.       Конечно же, у Хуа Чэна есть фирменный рецепт. Который, конечно же, не повредит и будто идеальной подходит капризной диете Се Ляня. Он давно не разбирал вкуса, но отчего-то казалось, что это блюдо станет одним из любимых.       На самом деле Се Лянь больше искоса наблюдает за Хуа Чэном, чем готовит чай. Не только любуется, но и снова сомневается в себе. — Сань Лан? — М? — Можно тебя спросить кое-что?..       Се Лянь выглядит нерешительно, как будто всерьёз полагает, что после вопроса Хуа Чэн поймёт, как ошибся в своём выборе, рассмеётся ему в лицо, кинет купленную им же какую-то навороченную сковородку об пол и уйдёт, хлопнув дверью. Очевидно, замечая это, Хуа Чэн не подаёт вида, что что-то не так, и что он заметил тревогу Се Ляня, вряд ли достаточно её сдерживающего. — Конечно, гэгэ.       Люди глубокой скорби всегда выдают себя, когда счастливы. Они слишком хватаются за это призрачное ощущение, желая его задушить из ревности. Чтобы больше не пропадало, чтобы больше не хотелось чистить «Галерею». Его последние года будто были подчёркнуты пунктиром, но хотелось исправить ошибки.       Сейчас это ощущалось не так, как обычно. Его разум не бунтует против всего хорошего.       Понимая всю глубину такой незатейливой заботы Хуа Чэна, Се Лянь просто безмерно ему благодарен. — Если бы ты, кхм-кхм, допустим… пролежал в коме пару лет, а потом проснулся… Что бы ты сделал первым?       Хуа Чэн задумался, но отчего-то секунды ожидания не казались Се Ляню томительными. — Я бы проверил прогноз погоды. Если она будет хорошей, я бы позвал гэгэ погулять. Если нет, остался бы с гэгэ дома, и мы бы что-то вместе посмотрели.       Се Ляню никогда не пришло бы что-то такое в голову, но в то же время этот ответ казался самым правильным из всех.       Он слишком глубоко ушёл в мысли, совсем не замечая, как Хуа Чэн уже доготовил и поставил особую порцию с меньшим количеством зелёного лука перед ним. Се Лянь машинально наливал чай, который уже полился бы через край, если бы не ласковая рука Хуа Чэна, вытягивающая его из омута за запястье. — А гэгэ?       Запах доходил до него, и Се Лянь чувствовал: янчжоу перед ним очень вкусный. Хуа Чэн, сидящий напротив, мерно подготавливающий палочки и всё ещё нежно поглаживающий руку, уже очень родной.       Вообще-то это тоже свидание.       Вообще-то у него не было обеденного стола, и они устроились на полу, застеленном минималистичным пледом, который Се Лянь недавно зашил. Но скудная обстановка не казалась неправильной. Всё меркло от того, как светло улыбались ему и как тепло его губы подрагивали в улыбке в ответ.       Таких обедов у Се Ляня правда не было слишком давно.       Но сейчас они есть. Как и есть возможность, пока Хуа Чэн готовит, ласково обнять его со спины и положить подбородок на плечо. Как и есть для кого заварить чай и с кем обсудить хоть верхние, хоть нижние ноты каждого сорта. Как и есть возможность в любой момент задуть огонёк на свечах — «Неужели гэгэ мне не позволит украсить наше свидание?» — в миниатюрных баночках, которые, даже если и бы и упали, не смогли бы ничего подпалить. Как и есть возможность кому-то довериться и, возможно, если их отношения продолжатся хорошо, однажды проснуться не одному.       Хуа Чэн будет рядом, и это не страшило.       Его счастье было не за горами и не было призрачным. Оно сидело напротив, хлопая своими длинными ресницами, чтобы привлечь внимание.       Се Лянь не помнил, когда у него не болела голова. Сейчас же на боль не было и намёка, это было так далеко...       Пока он будет относиться к этому серьёзно, оно будет оставаться сложным. — Я бы хотел съесть янчжоу. И пообедать с тобой.       Хуа Чэн бархатисто рассмеялся и потянулся за поцелуем.

***

      Се Лянь думал, что у него всё налаживается, пока терапевт не спросил о настоящем. Разговоры о прошлом теперь казались довольно простыми: всё ещё имели к нему отношение, всё ещё залезали и вбивались иглами под ногти, но теперь Се Лянь мог различить эту боль и отделить от себя, постепенно переставая ставить знак равенства, чтобы со временем выкарабкаться и простить себя.       Помогало и то, что он учился говорить, а не только говорить.       Они встречались уже пару месяцев, и Хуа Чэн приучал его к комплиментам, хотя лучший комплимент для Се Ляня как раз то, что этот очаровательный человек с ним. Наверное не только от того, что пытался помочь полюбить или принять себя, но и потому, что искренне видел его таким и сам не мог удержаться и не сказать. О том, как гэгэ чудесно потакает его вкусам, и он правда любит настолько крепкий чай, а не притворяется перед Се Лянем, передержавшим заварку. О том, как гэгэ мило краснеет и приоткрывает глаза, когда отвечает и делает более напористым их ленивый случайный поцелуй. Какой он сильный, раз пережил столько, и его сердце не обозлилось на весь мир.       Какие у него глаза… — Гэгэ, поверь моей искренности, на свете не найдётся ещё одного человека с такими же взглядом…       Такого человека действительно не найти. Ведь мамы больше нет.       Се Ляню с детства говорили, что они похожи. От матери ему досталась нежность черт, от отца перешла их гармония на явно мужском лице. А от Хуа Чэна — возможность признать их красивыми именно у себя.       После этого неудачного, но бьющего в цель комплимента Се Ляню не хотелось вываливать на Сань Лана всю историю и рассказывать, какими мучительными были их последние годы, как он, хоть и старался, но не помог им… У них всегда будет время обсудить всё это, поэтому необязательно цепляться за первую попавшуюся возможность. Вместо того он аккуратно спросил о родителях Хуа Чэна и его детстве.       Хуа Чэн чувствовал себя виноватым, поэтому не увиливал, как делал обычно. Се Лянь никогда бы не подумал, что его способ защиты — игнорирование. Наверное, приятно, что Се Ляня он никогда не игнорировал.       Детство Хуа Чэна не было таким радужным и беззаботным, каким может вспоминать своё Се Лянь. Родителям не было до него особенного дела: «Гэгэ, всем плевать на последышей, пока…» — не нужно рассказывать или искать повода погордиться «младшеньким». Школьные олимпиады, художественные выставки не удивляли родителей, когда всё то же самое, а может и не в пользу Сань Лана, было и у старших братьев.       Не в его пользу.       Неудивительно.       Последыш. Сань Лан действительно умел подбирать слова. Даже когда всё-таки не сдерживался и выдавал своё раздражение перед Се Лянем.       На самом деле Хуа Чэн сказал что-то обтекаемое вроде «пока есть за что», но за этим стояло: «Гэгэ, они даже не пытались, сколько бы я ни старался». Он чувствовал себя невидимкой в собственной семье, который никогда не добьётся ласкового прозвища. Чтобы заслужить доброе обращение, ему слишком много приходилось делать, но он всё равно не мог добраться до планки, которую, впрочем, никогда и не устанавливали. Сделка невыгодная и нечестная, Се Лянь это понимал как юрист и чувствовал, как особенно неравнодушный к Сань Лану человек.       Но терпению и ожиданию, пока его погладят по макушке, всё же пришёл конец. Едва Хуа Чэн стал совершеннолетним, он сбежал из дома, наверное, совсем немного раньше чем его бы выставили. Перебивался подработками и ночёвками у случайных знакомых. По сути его домом стал спальный мешок на чьей-нибудь, хорошо если не заблёванной, кухне. Он не видел смысла как-то исправлять своё положение, а уж тем более возвращаться, поэтому просто существовал, иногда и не гнушаясь не просыхать неделями. За ночлег тоже нужно платить: никто не будет звать грустного бродягу тусоваться. Снова приходилось соответствовать. И ему привычно не было до этого никакого дела.       Такого существования и заслуживает «умный, но бестолковый», связавшийся с плохой компанией, где у всех на уме только подцепить кого-то на одну ночь. Должен был когда-нибудь захлебнуться рвотой после алко-трипа или не очнуться с проломленным черепом от упавшей и залитой пивом колонки. Он так и считал, пока Се Лянь старался выгонять эту мысль нежными поглаживаниями по волосам.       И всё же в какой-то момент Хуа Чэну надоела такая жизнь, и он взялся за голову: разорвал половину связей, долго готовился и поступил в архитектурный университет, в котором уже заканчивает последний курс.       Таким он и предстал перед Се Лянем: завидным молодым человеком, ничего не боящимся, еле отбивающимся от предложений архитектурных бюро, уже имеющим свои заказы и выбирающим только лучшие из них, стремящимся и смело смотрящим в их будущее…       Но сегодня терапевт спросил о настоящем.       Се Лянь чувствовал, что он ничего не может сделать для своего Сань Лана. Когда тот редко говорил о своём прошлом, страхах и намёках на комплексы, как бы Се Лянь ни старался, ему не удавалось утешить. Да, Хуа Чэну явно нравились знаки внимания в такие моменты, конечно, он и сам ластился, да и подставлялся под мелкие поцелуи в щёки, подбородок, лоб, не вздрагивал от лёгких подбадривающих касаний — но его это не утешало.       Он не выговаривался, а снова становился заботливым, будто сам совсем не важен. Но это имело значение.       Как будто в его голове переключался какой-то тумблер, заставляющий зависнуть с немигающим, чуть слезливым взглядом, прежде чем наконец ласково улыбнуться и сказать: — Ничего важного, слушать гэгэ куда интереснее. Или: — Гэгэ, всё пустяки. Или даже: — О, так гэгэ балует этого Сань Лана, чем же я такое заслужил…       Это не было маской, он не лукавил и не врал — Хуа Чэну просто так проще. Проще прятать свои камни на душе, чем позволить Се Ляню о них споткнуться и просто допустить, что он может упасть.       А Се Ляню же совсем не страшно упасть, и он был уверен, что этого не произойдёт, но… ничего не выходило. Его как будто не хватало. Се Лянь боялся, что когда-то услышит голос Хуа Чэна, но не сможет ему противостоять.       В такие моменты он вспоминал родителей. Впервые за долгое время не об их смерти. У них так просто получалось. До последних лет с ними, какие бы мелкие трудности ни происходили, Се Лянь чувствовал, что будет в безопасности, в тепле и если что — сможет вернуться, чтобы набраться сил продолжать взрослую жизнь дальше.       Такая забота была естественной и не требовала ничего грандиозного: помнить, что Се Лянь не любит жареную морковь и если он придёт в гости, готовить без неё. Помнить, как зовут его друзей и того самого строгого преподавателя на первом курсе…       После приёмов они никогда не договаривались встречаться. Сань Лан понимал, что Се Ляню нужно будет какое-то время, чтобы прийти в себя, всё обдумать, но был поблизости, ничего не планировал на этот день и не брал никакой работы — на всякий случай.       Чуть отдышавшись и приведя первые спутанные тревожные мысли в порядок, Се Лянь набрал номер: сегодня у них будет свидание. Свидание, на которое он сам пригласит Сань Лана.       Уже через полчаса они сели на автобус в сторону парка аттракционов. Хуа Чэн даже непривычно вальяжно расселся, устроившись очень близко. И без умолку перечислял под смешки Се Ляня, что же они будут делать: как он обязательно купит гэгэ сахарную вату — конечно, он испачкается, и Хуа Чэну будет больше поводов для заботы, а может, и поцелуев, — кто из них больше испугается на американских горках и кого надо будет подбадривать объятиями — Се Лянь был уверен, что Сань Лан может изобразить очень правдоподобный страх, — и как они, когда солнце начнёт садиться, купят билет на колесо обозрения и… — Сань Лан может закрыть глаза? — Они приехали и подошли ко входу. Хуа Чэн вопросительно поднял бровь. — Не спрашивай, хорошо?       Когда Хуа Чэн открыл глаза, они уже стояли в небольшой очереди на карусель. Се Лянь следил за малейшей сменой выражения на любимом лице. Сначала непонимание, потом усмешка, направленная куда-то в никуда, и небольшой огонёк умиления. — Гэгэ, конечно, старше меня, но всего на пару лет. Ты решил подшутить надо мной? — Но всё же Сань Лан младше. Неужели баобэй мне не позволит покатать его?       Его лицо приобрело какое-то странное выражение. Сань Лан всё ещё младший. Но это не доставляет ему никаких неудобств и тревог. — Почему… сюда? — А почему нет? — Се Лянь глубоко вздохнул, хотя говорить легко. — Мы часто ходили сюда вместе с родителями. Это было весело: мама громко смеялась, когда у папы улетала шляпа. А мама — приличная женщина, она не стала бы громко смеяться просто так. Потом шляпу надевали на меня — боюсь представить, как это смешно смотрелось — или на голову одной из лошадок и говорили держать крепче… Сань Лан, мне не хотелось бы, кхм, чтобы это место пропадало. Ты не против?       У Сань Лана в детстве тоже были карусели. Только не лошадки. — Гэгэ, как ты узнал? — Что такое, баобэй?       Их очередь подошла. Пока Хуа Чэн молчал, Се Лянь выпрашивал билетёра пустить их, уверяя, что они оба просто пушинки. Затем усадил Хуа Чэна на одну из лошадок. Кажется, её или, по крайней мере, очень похожую Се Лянь больше всего любил в детстве за отличающийся окрас: кому вообще в голову придёт покрасить в красный не только попону, но и глаза?       Хуа Чэн со своими длинными ногами, почти дотягивающимися до пола, не знающий, куда деть руки, выглядел очаровательно. Самым очаровательным в своём смятении и неожиданной неловкости. — Баобэй, мне придётся отойти, чтобы сесть на соседнюю. Или мне посмотреть, как ты катаешься? — Посмотреть… А потом покататься со мной… — Хорошо, баобэй, так и поступим.       Се Лянь сделал так, как и пообещал. В первый круг он поймал самый тёплый и благодарный взгляд Сань Лана. На втором — решил поозорничать, закрывая лицо ладонями и подглядывая сквозь пальцы, ждал Сань Лана, и как только он был перед ним, оторвал руки с громким: «Ку!» — и раскатился тёплым подбадривающим смехом. На третьем — Се Лянь не выдержал и под странные взгляды других посетителей и недовольный крик билетёра запрыгнул на соседнюю лошадку. Сань Лан сразу же развернулся, не спуская взгляд со своего гэгэ.       С Сань Ланом глупости и шалости снова стали легкими и приятными. Так умеют не только дети и подростки.       Глупый аттракцион помог ему заглянуть в будущее: он уверен, что на каждом новом круге будет любить сильнее — и этого достаточно.       Когда карусели остановились, и им всё же пришлось слезать, Хуа Чэн продолжал молчать, но уже гэгэ держал его за руку и легко вопросительно смотрел. — Гэгэ… за что? — Прости, тебе не понравилось? Прости, надо было спросить тебя… — Карусели... Я, эм… никогда не катался на них, потому что… Родители не хотели на меня тратиться, и им было скучно со мной. Их можно понять, мало весёлого, они уже накатались с братьями… — А какие карусели были у Сань Лана в детстве? — Гэгэ… Можно ты сегодня будешь звать меня «баобэй»?.. — Се Лянь ласково кивнул и подбадривающе чмокнул в щёку. — Летающие тарелки. Мне не давали денег на карманные расходы, поэтому я не мог сходить на них сам. Я дни напролёт проводил в библиотеке и, наверное, прочитал все книжки и комиксы про инопланетян… Надеялся, что пришельцы существуют… Вдруг хотя бы они со мной подружатся и покатают на летающей тарелке… — Тогда нам надо съездить в другой парк. Тут минут сорок, должны успеть до закрытия. — Хуа Чэн быстро развернулся и крепко обнял его, как будто растворяясь в плече гэгэ. — Баобэй?       Потерявший тепло и никогда его не имевший старались изо всех сил.       Вечер ещё был не поздний, но им хотелось побыть вдвоём. Впервые Сань Лан остался на ночь. Следуя искреннему, но не до конца осознанному порыву, они лежали со сцепленными ладонями и смотрели в потолок, пытаясь разглядеть не только что-то своё, но и что-то совместное. Впервые Хуа Чэн так много говорил о себе.       Но это продлилось недолго: Се Лянь уложил его себе на плечо и обнял, переплетая ноги. Хуа Чэн заговорил чуть увереннее, пока не выдохся под тихие и аккуратные уточняющие вопросы и теплое дыхание у своего лба.       И сегодня впервые у Се Ляня не было проблем со сном.       После этого вечера Хуа Чэн снова разбрасывался комплиментами, а Се Лянь первый ему улыбался, целовал и смущал своей похвалой. К «гэгэ» и «Сань Лану» прибавился «баобэй».

***

      Сань Лан чаще оставался на ночь на неделе и приходил каждую пятницу на все выходные. С таким окружением сложно было бы решить, что ты одинок — просто не хватило бы времени. Что ж, значит, отношения шли хорошо.       Но всё же Се Лянь волновался перед каждой ночёвкой и не находил себе места.       Недавно, лёжа на груди Хуа Чэна, переплетая ноги и расслабляясь от руки на своей спине, Се Лянь осмелился поговорить о своих опасениях: — Сань Лан, а что если… это не продолжится?       Хуа Чэн ни секунды не задумываясь отозвался, и Се Ляню ничего не оставалось, кроме как спрятать своё лицо у него под мышкой: — Что ты имеешь в виду? — Сейчас ночь, мы лежим на одной постели. Пожалуйста, не притворяйся, что не понимаешь, о чём я.       Удивительно, его обнимают сейчас, а не «потом» или «после». — Если гэгэ думает, что ночь — единственное время, когда я хотел бы быть ближе с ним… Мне придётся признать, что гэгэ глубоко ошибается.       Он сделал упор на «гэгэ», чуть завозясь и обнимая крепче. Как будто Се Ляню чем-то поможет его старшинство. Как будто наивысшая форма близости — это объятия. Но всё же…       Гэгэ часто ошибался, поэтому гэгэ не хочет ошибаться сейчас. — Сань Лан, мне кажется мы не об одном и том же. — Я уверен, что прекрасно понимаю, о чём говорит гэгэ, поэтому особенно искренен с ним.       Этот нежный тон только подлил масло в огонь противоречивых и едва ли оформившихся мыслей. — Не увиливай! Сань Лан, я же о… сексе. — И я о нём.       О.       Се Лянь почувствовал себя пойманным в ловушку и виноватым. Но это не заставляло наброситься прямо сейчас, хотя бы потому что, в таком случае, его точно поймут и остановят. — Сань Лан, но ты же привлека-… молодой мужчина… У тебя есть… потребности и… желания…       Хуа Чэн легко повернул к себе голову Се Ляня и посмотрел на него взглядом, старающимся убедить, что рядом лежит тоже привлекательный мужчина со своими потребностями и желаниями. — Безусловно, гэгэ прав. У этого молодого, привлекательного мужчины есть потребности. Главная — чтобы его любимый человек чувствовал себя хорошо.       Если перефразировать: Хуа Чэн имеет в виду, что он не тот, кто будет давить, чтобы получить желаемое. Это не значит, что он не хочет этого, и что он не нарочно сдерживает себя, балуя и купая в любви Се Ляня, оставаясь при этом неудовлетворённым.       Но всё же.       Главная потребность.       Се Лянь отвёл глаза: — Главная, но есть же и…       Он и сам не заметил, как совсем не смутился и не удивился выбору приоритетов. Но старые привычки не уходят за один день. Даже если он уже почти поверил, что сам молодой привлекательный человек со своими потребностями. — Гэгэ. Гэгэ, послушай, всё хорошо, ладно? Я тебя люблю и мне всего достаточно. — В подкреплении слов самый целомудренный из возможных поцелуй оказался на лбу. — Ты не веришь своему баобэю?       Так сразу и не понять, кому нравилось это обращение больше. И как тут не поверить?       Этот диалог мог повториться несколько раз, но не потому что Се Лянь был не уверен в Сань Лане и думал, что тот только выжидает, но когда его терпение закончится, он уйдёт. И, конечно, не потому что Се Лянь не верил его словам и заходам с разных сторон: от красоты его гэгэ, от нормального темпа их отношений до простого отвлечения внимания щекоткой.       Совсем нет.       Просто… он сам хотел такой близости с Сань Ланом, возможно, совсем не меньше его, но… не получалось.       Сегодня пятница и через пару часов придёт Хуа Чэн на затяжную выходную ночёвку. Се Лянь хотел было ему написать и поделиться своими страхами, но… ни один исход ему не нравился. Сань Лан либо сорвётся раньше, от чего будет ещё стыднее, либо вовсе решит, что переусердствовал с вниманием и всё отменится. Второе наименее вероятно, но Се Ляню не нравилась даже возможность.       Может быть, стоило просто пересилить себя? Се Лянь не знал, как это сделать, поэтому просто рассматривал в зеркале шею и ключицы, отодвигая ворот домашней одежды сильнее... Следы шрамов так видны.       Вот здесь, под подбородком самый маленький шрам: целовать в этом месте было не так удобно, поэтому и обмануться, что одним ожогом можно избавиться, было несложно. Над ключицей — самый большой, там был след укуса, который хотелось свести больше всего.       Шея давно перестала жечь, но эти шрамы не только напоминали, что он позволял неправильному человеку целовать себя и измываться, но и то, что Се Лянь сделал сам. Курить совсем не хотелось.       Недавно он узнал, что Хуа Чэн не курит. Признание — такое будничное. Он сказал, что просто боялся упустить шанс, и ему стоило всех сил и выдержки хотя бы во второй раз не закашляться, красуясь перед Се Лянем с сигаретой в зубах.       Для Се Ляня это ничего бы не изменило. Баобэй.       Хуа Чэн такой потрясающий, а он… это же так грязно. Это противно. Он уже обнажил все свои мысли перед Сань Ланом, но показать ему, что и тело было таким же искалеченным — просто выше всяких сил.       Что он может подумать? Он пожалеет с самым невозмутимым видом, но самому Хуа Чэну будет горько от этой жалости. Он поймёт? Се Лянь хотел бы, чтобы Хуа Чэну не нужно было это понимать. Не нужно видеть. Просто не нужно.       Се Лянь хочет, чтобы Хуа Чэн касался его везде. Но не ощущал рубцов, растянутой и более нежной кожи на шрамах. Не нужно.       Возможно, ему стоило бы перечеркнуть всё, сделать вид, что никаких шрамов нет, но это было бы обманом. Это нечестно перед Сань Ланом.       Не нужно.       Но стоит попробовать. Сделать ещё один шаг, чтобы его безоружность наконец превратилась в несокрушимость. Начать с чего-то лёгкого. Например, удалить наконец-то приложение для знакомств, о котором Се Лянь совсем забыл, ведь особенный «пилик» давно не слышался. «Пилик» правда удерживал на плаву и давал что-то хорошее — сейчас же это просто нечестно. Да и не нужно.       Открыв приложение спустя несколько лет после цинсюаневской выходки, он увидел только один диалог. Диалог с красным значком «1К+».       Но где предложения о подписке? Хуа-Хуа о, боже, я просто потерял дар речи Хуа-Хуа пожалуйста, молю, скажи, что ты не бот ты РЕАЛЬНО существуешь?? Хуа-Хуа блядь, автозамена, я хотел написать БОГ Хуа-Хуа господи, само совершенство       За этими сообщениями шло ещё более ста сбивчивых комплиментов всему — о чём Се Лянь даже не задумывался, от чего пришлось вопросительно поднимать бровь и вновь смотреть в отражение — и просто несдерживаемых криков восторга.       Се Лянь на всякий случай перешёл в профиль, и его лицо потеряло способность отображать эмоции. Догадка подтвердилась.       Ещё более худощавый, очаровательный со своими непослушными волосами. Се Лянь не обращал внимание на антураж — какая-то вечеринка, какие-то люди — и на то, во что более юная форма Хуа Чэна была одета. Заваленный горизонт… Ему хватило, что это милый лохматый баобэй. Ему хватило, что на одной из фотографий в карусели он впервые увидел пресс с этими полосочками ближе к паху.       Интересно… как они выглядят… сейчас…       Но всё же глаза грустнее, чем он помнит и когда-либо видел. Что же его расстроило? Почему-то Се Ляню хотелось его пожалеть, и он глупо провёл по волосам на изображении.       Как Хуа Чэн только умудрился за одну ночь написать эти десять тысяч сообщений, уму непостижимо.       Но всё же… где уведомления заполнить профиль, чтобы другим было легче выбирать?       Где они?... Почему их нет?... Хуа-Хуа ты написал, что любишь гулять по барахолкам и копаться в мусоре в поисках сокровищ. Подберёшь меня? Хуа-Хуа уверен, когда гэгэ меня отполирует, я буду блистать ярче всех Хуа-Хуа хотя нет я сам хочу отполировать тебя Хуа-Хуа блядь, не в смысле ты мусор, а Хуа-Хуа гэгэ, я сошёл с ума и сообщения выше иллюстрация к слову «шизофазия» Хуа-Хуа хотя, если ты не против… я не отказываюсь от своих слов Хуа-Хуа ох, это так глупо прозвучит, но я АБСОЛЮТНО уверен, что буду любить тебя всю жизнь Хуа-Хуа я в восторге Хуа-Хуа просто ААААААААААААААААА Хуа-Хуа даже Хуа-Хуа АААААААААААААААААААААА Хуа-Хуа гэгэ я хочу с тобой ВСЁ Хуа-Хуа что угодно Хуа-Хуа блядь буквально что угодно Хуа-Хуа АААААААААААААААААААААААААААААА       Сколько ни листай, сообщения не заканчивались, вгоняя Се Ляня в краску. Дальше Хуа Чэн явно перестал попадать по клавишам, но точно попадал в цель. Се Лянь никогда не думал, что ему может понравиться такой флирт. И да, он не ангел, и его родители не кондитеры.       Но он удивился, когда увидел сообщение от следующего дня. Точнее, очень раннего утра. Хуа-Хуа ты мне снился сегодня Хуа-Хуа как ты бы мне ответил. а лучше если бы мы случайно встретились Хуа-Хуа познакомились бы нормально и могли бы всем врать, что наш союз благословлён удачей и Небесами, а не тупыми алгоритмами дейтинга Хуа-Хуа я себя ни за что не простил, если бы упустил и мизерный шанс Хуа-Хуа мы бы узнали друг друга поближе, долго бы притирались я бы по уши влюбился не только в твоё лицо Хуа-Хуа я не знаю, какой ты, но уверен, что потрясающий сильный, умный и самый добрый Хуа-Хуа мы бы готовили тихие завтраки и обеды, ходили бы на глупые свидания в парки аттракционов, мы бы разговаривали о всяком при свечах Хуа-Хуа я всегда бы тебя слушал и всегда был бы рад встретиться нам бы было спокойно Хуа-Хуа а потом я проснулся Хуа-Хуа и это было невыносимо Хуа-Хуа я не могу уже находиться рядом с этими идиотами после такого Хуа-Хуа я не могу находиться тут как я не замечал всего этого Хуа-Хуа хочется блевать Хуа-Хуа мне было плевать что я и где я а теперь… Хуа-Хуа пожалуйста что мне делать гэгэ… Хуа-Хуа если ты всего лишь сон я не хочу просыпаться Хуа-Хуа надеюсь, ты когда-нибудь мне ответишь пожалуйста Хуа-Хуа зачем я только проснулся Хуа-Хуа пожалуйста       Се Лянь перепроверил дату и год. До поступления в университет. После побега из дома. Ему стало не по себе. Что-то скручивалось внутри и не давало даже возможности представить, как ощущал себя Хуа Чэн.       Оставались ещё тысячи сообщений. Если только счётчик вообще умел показывать такие числа. Се Лянь уже не уверен…       Последний «пилик» он слышал незадолго до их первой встречи…       Боже….       Он правда не знает, что и думать. Чувств слишком много. И ни одна не разрушительна.       Кое-что стало понятным: на него могли обратить внимание и не потерять интерес, как только он откроет рот, ещё тогда, он не отличался в день их встречи — Се Лянь просто запрещал любить себя. Хуа-Хуа Простите меня, мы совсем незнакомы, а я уже позволил себе такую вольность, мне совершенно нет никакого оправдания и я прекрасно отдаю себе отчёт, почему вы не мне никогда не ответите Хуа-Хуа Снова простите, я совершенно не имел в виду, что если мы всё-таки оказались бы знакомы, я бы позволил себе такую вольность Хуа-Хуа Чёрт, я был прав насчёт шизофазии Хуа-Хуа В любом случае, пожалуйста, не принимайте мои слова всерьёз это только лепет малолетнего идиота Хуа-Хуа Кроме того, что вы выглядите совершенно блядь ахуеть как потрясающе и у меня не находится слов, чтобы это описать Хуа-Хуа и шизофазии*       Следующий день: Хуа-Хуа Я открыл приложение и удивился, что ваш профиль ещё не скрыт. Я всерьёз сомневаюсь, что все люди не слепые идиоты       Ещё один день, через пару месяцев: Хуа-Хуа Простите, вы всё никак не выходите у меня из головы, хотя я понимаю, у меня совершенно нет шансов…       Ещё один день и час через два года: Хуа-Хуа Только не подумайте, что я какой-то озабоченный придурок, который хочет только познакомиться       Се Лянь не задался вопросом, не позабыл ли Хуа Чэн, для чего люди регистрируются в приложениях для знакомств. Он только глупо улыбался и ждал секунды, когда придёт настоящий Хуа Чэн. Взрослый Хуа Чэн. Уже его Хуа Чэн.       Которого он любит и которому уже позволил себя любить.       В приложении Хуа Чэн рассказывал, как гулял по городу и мечтал случайно на него наткнуться. Как поступил в университет, как стал больше читать, чтобы Се Ляню не было с ним скучно. Как сдаёт экзамены, как устраивается на первую работу по специальности, как мечтает когда-то сам построить идеальный дом… Было видно, как он взрослеет, изменяются его мысли, как он тревожится, чтобы написать, а потом не выдерживает и вываливает всё, что думает.       И всё это было им. И всё это сделало его человеком, которого Се Лянь случайно встретил, лёжа на лавочке.       Се Лянь прочтёт все сообщения. Все до единого.       Когда же ему оставалось ещё чуть больше половины — лёгкий стук в дверь. Это не может быть никто, кроме Сань Лана.       Любой страх завален благодарностью, что его дождались. Любая тревога не могла бы вылезти из-под руин разрушенного самообладания и контроля.       Он хочет этого.       Сегодня.       Сейчас.       Хуа Чэн оказался сразу же прижатым к двери, едва она закрылась. Он мог бы чувствовать руку на своём затылке и другую — крепко сжимающую подбородок, будто бы он и впрямь мог… Но вместо этого он чувствовал что-то среднее между восторгом и немотой губ.       Нужно слегка отдышаться. — Гэгэ, я тоже очень рад тебя видеть. Но что на тебя нашло?       Се Лянь какое-то время выглядел слегка разозлённым, что его прервали на глупую необходимость сделать вдох. Потом взгляд смягчился, будто он видел перед собой Хуа Чэна в каждой версии. Версии каждого дня. — Просто я рад, что мы наконец-то встретились.       Поцелуй продолжился уже на постели. Напористый, не имеющий ни конца, ни края. Задающий вопросы и отвечающий. Это даже лучше, чем то, о чём думал и никак не мог отогнать.       Потрясающе, он правда этого хотел. Возможно, дольше, чем сам думал.       Но всё же, пока сознание окончательно не отключилось, кое-что интересно. Се Лянь насилу оторвался от лежащего под ним потрясающего Хуа Чэна и его потрясающе тонкой шеи. Лицо Хуа Чэна оказалось зажатым в его ладонях.       Тот так растерялся, как будто наконец до него дошло, что происходит и к чему идёт, так что Хуа Чэн даже не облизнулся, как сделал бы обычном игривом настроении. — Сань Лан, когда ты влюбился в меня?       Губы Сань Лана блестят от обилия слюны, но Се Ляня это вряд ли смущает. — Как только встретил. Я просто хотел подойти и подошёл.       Се Лянь был его желанием, как только Хуа Чэн увидел фотографии в приложении для знакомств. И он стал его потребностью, когда встретил холодным почти осенним вечером. — Сань Лан, я знаю о приложении.       Хуа Чэн резко вздохнул и прикрыл глаза. Но ему хватит смелости, чтобы продолжить. — Ответ не поменялся.       Ничего не поменялось. Се Лянь даже не вспомнит, раздевал ли кого-то сам. Дрожали ли когда-то его руки так же. — Тогда… у нас уже было свидание при свечах… Был парк аттракционов… Завтраки и обеды… Что же остаётся? — Се Лянь уже разобрался с их футболками. Страх от собственных шрамов был выбит горящим взглядом напротив и прессом, который оказался в сто раз лучше, чем он даже мог себе представить. И эти полосочки… — Точно! Отполировать тебя, чтобы мой баобэй сверкал ещё ярче.       Такого жалобного стона Хуа Чэн никогда от себя не ожидал. Как и то, что он повторится, когда Се Лянь снова склонится над ним, целуя и трогая везде.       Везде! Везде! Везде! Как будто клеточки кожи рождались заново от каждого прикосновения.       Их двоих.       Умоляющая музыка и новые ответные прикосновения — боже, даже лучше, чем он хотел и мог представить — распаляли Се Ляня ещё больше. Он приложил больше силы, чем планировал — под ключицей красовался синеватый засос с чёткими следами зубов.       Се Ляня будто окатило холодной водой, так что не в силах бежать он застыл. И стал растирать это место, надеясь, что след быстро пройдёт. Как-то нервно и… отчаянно? — Что ты делаешь?       Хуа Чэн приподнялся, и в его глазах пробежала искорка недовольства. Но не недовольства от того, что его лишили чего-то. И не недовольства на Се Ляня. А возмущения на кого-то, кто вбил — Хуа Чэн всё же надеялся фигурально — какие-то глупые слова в эту чудесную голову.       Се Лянь знал, на кого, поэтому чувствовал себя ещё более глупо, но ничего не мог с собой поделать, пока злился на себя и растирал след сильнее. Как будто он сейчас расплачется от усердия. Се Лянь точно не хотел вспоминать об этом сейчас.       Искорка гнева прошла, сменившись извиняющимся выражением, но на лице Хуа Чэна остался вопрос. — Прости я… я оставил след… Такого больше не повторится! Я… я… я знаю, что могу не рассчитать поцелуй и… — И что? Как я могу на тебя злиться, ты же гэгэ. Я был бы только счастлив, если бы гэгэ оставил ещё один. — В такой позе не совсем удобно, но Хуа Чэн перехватил его запястье и поцеловал венку на нём. — А потом ещё и ещё… Я носил бы их с гордостью.       На этот раз Се Лянь жалобно простонал и тут же закрыл рот руками, испугавшись своего голоса. На секунду отражение возмущения снова отразилось на лице Хуа Чэна. — Прошу, не закрывайся от меня. Я бы хотел тебя слышать. — Хуа Чэн перевернул их, оказавшись сверху и, о боже, ближе, так что весь Хуа Чэн с этим синюшным засосом нависал над ним. — Или ты бы хотел, чтобы и я сдерживался и молчал, когда мне что-то настолько понравится, что я не смогу сдержаться?              Когда Се Лянь почувствовал только поцелуй, который обязательно разрастётся в след, уже на своей шее, он не сдерживал стона.       Но всё же… он подумает об этом. Молчать, когда не получается сдержаться… Не как о вопросе, а как о предложении или же… эксперименте.       Хуа Чэн же разрешит ему? Боже, конечно, он сам захочет.       Воодушевление, благодарность, желание, потребность и предвкушение наполняли всего Се Ляня, как будто сквозили из него и светились не только из шрамов. — Гэгэ, боюсь, если ты продолжишь так смотреть, мы не уснём.       Се Лянь не имеет представления, как выглядит сейчас. Ни малейшего.       Но имеет явственные представления, что спать им не хочется. — Тебе не нравится? — Нет, просто… Я не хочу… чтобы и это оказалось сном.       Они так и не уснули до поздней ночи или уже раннего утра. Безоружность наконец-то оформилась в несокрушимость, хотя у Се Ляня не оставалось сил это осознать.       Он просто был счастлив быть рядом с человеком, который любил его. Рядом с человеком, устроившим голову на его плече, которого любил он сам. Вот и всё, и только это имело значение.       И ничто не могло прервать этого. Кроме разве что… Се Лянь потянулся за телефоном, чтобы сделать то, что давно задолжал. Открыв чат, он пролистнул кучу сообщений от Цинсюаня, на которые так ни разу и не ответил. Цинсюань вчера, 10:02 Се-Сюн, как ты? Цинсюань вчера, 19:40 Уже вечер, а ты не заходил, Се-Сюн, я начинаю волноваться.       Хуа Чэн завозился от резкого света экрана. — Гэгэ? Мне есть о чём волноваться? Он не стал подглядывать. Се Лянь хихикнул. Он ценит и это.

Се Лянь

5:32

У меня всё хорошо

Се Лянь

5:33

Не “хорошо”:

Цинсюань, спасибо, я живой

А правда хорошо

Как никогда прежде

— Ничего, Сань Лан. Всё хорошо.       Перед сном Се Лянь отключил будильник, чтобы случайно не разбудить Хуа Чэна. Чуть подумав, он удалил «No surprises» из мелодий.       У него теперь есть что-то другое, что хочется повторять. И оно никогда не достигнет своего апогея и не лишится смысла.       Они поздно проснулись и неспешно провели весь день за разговорами и поддразниваниями. А через пару недель съехались.

***

      Новое утро. Сегодня опять понедельник. И пусть его жизнь значительно улучшилась, не всё было так гладко и сказочно. Даже милый бенто-тортик с котёнком и глупой надписью «Мы обязательно переживём мяу-бочую неделю» в холодильнике мало помогал. Разве что немного.       Ладно, много, но Се Лянь всё ещё работает на той же работе. Теперь, пусть, высасывающей не все силы, но всё же…       Высасывающей силы.       И через пару минут у него начнётся созвон с начальством: снова нужно будет рассказывать про успехи и неудачи своей команды, о планах на квартал…       О, нет-нет-нет-нет! Пожалуйста, не надо!       Это явно не то, что занимает голову. Голова была занята чем-то другим, и Се Лянь трепыхался, чтобы за что-то ухватиться и хотя бы на пару минут вернуть себе спокойствие. Но это крепко сжимало и душило, совершенно не оставляя шансов на здравый рассудок.       Ох...       Се Ляню становилось тяжело дышать и удерживать себя в руках. Точнее, он совсем не знал, куда их деть, лишь бы у него осталась смелость продолжать и не сопротивляться.       Хочется умолять. Хватит…       Но воздух всё сильнее сгущался, делая каждый вдох вынужденным, подчинённым тому, чем он совсем не может управлять. От всего этого вместе Се Лянь задыхается и расстёгивает несколько пуговиц рубашки, обычно не позволяющей таких вольностей внешнего неподобающего вида.       Сейчас слишком трудно думать о том, что подобает, шрамы же давно не смущают. Да и лентой теперь перевязан пучок, а не горло.       Как будто непосильный для него огонь разрастался по всему телу, не давая даже усидеть на месте. Если так продолжится, его душа выпрыгнет из тела вместе с чем-то важным у всех на виду.       Се Лянь и не помнит, когда чувствовал это так остро. Настолько остро.       Голос тоже было сложно удержать. Хотелось кричать, сопротивляться, жалобно стонать, лишь бы это не… — Здравствуйте, Се Лянь. Очень ждём, чем вы нас порадуете сегодня.       Огонь продолжал нарастать, пока Се Лянь возился, как будто за столько времени на этом месте он совершенно позабыл, как включается камера. Но правда тут сейчас легко позабыть и собственное имя.       Тяжело…       Невыносимо…       Ох…       Звук влажного пошлого глотка, а следом и голос сидящего между разведённых ног Хуа Чэна разрезали густо наэлектризованный воздух. — Да, гэгэ, мне тоже интересно, чем ты меня порадуешь сегодня. — Се Лянь не видел его лица, но что-то позволяло увериться, что Хуа Чэн облизнулся. И облизнул от самого основания до небольшой дырочки на кончике. Следом невинный поцелуй в выступившую венку, высасывающий не только силы. О, Боги.       Это была не паника от созвона. О, совсем не паника. Хуа Чэн продолжил, давя на бёдра и разводя их сильнее, беря глубже с теми же влажными и чавкающими звуками.       Распущенные волосы попадали под спущенную резинку белья. Щекотно. Хотелось отреагировать, превращая смешок в подрагивающий стон.       Хорошо, что микрофон тоже выключен.       Но надо закончить с этим. Да, надо закончить, хотя бы ради Хуа Чэна. Он хотел просто смутить коллег своим голосом, но за секунду до того, как Се Лянь открыл рот, а Хуа Чэн, наоборот, снова сомкнул губы вокруг головки, пришла идея получше.       Се Лянь надеется, что его хватит.       Точнее… просто хватит времени продержаться. — Да, здравствуйте, у меня д-действительно, о!… есть чем вас порадовать. — Хуа Чэн в наигранном предвкушении что-то промычал, отчего вибрация разошлась и по всему телу. Се Лянь попытался оторвать голову от себя под столом, но не получилось. Что ж, он решится, а баобэй услышит замечательную новость с членом во рту, потрясающе. Только от одной этой мысли хотелось не сдержаться и поддаться вперёд. — Я увольняюсь. Одним днём, можете… ох!.. считать, что с-сегодня я не явился на раб-б-о-о-ту…       Хуа Чэн удивлённо поперхнулся, что было совсем не слышно за поднятым гомоном руководителей. Но Хуа Чэна так просто не остановить — ни его самого, ни его рук, умело водящих по члену, заползающих под строгую рубашку, что было почти видно на камеру — так что у Се Ляня осталось слишком мало сил, чтобы держать спину прямо, да и пальцы на ногах сами собой подгибались. Ещё немного, и он сползёт, впрочем, что могут принять за неуверенность от принятого решения. — Как вы можете?! У вас так много обязанностей, где мы найдём такого, как вы.       Кое-кто, так усердно и самозабвенно старающийся, уже нашёл такого, как он, и вряд ли — если Се Лянь, конечно, не против такого собственничества — согласен делиться. А Се Лянь не против.       Се Лянь сделал глубокий вдох, когда руки пропали с его груди, и ему не приходилось горбиться, чтобы спрятать их. Но Хуа Чэна приличия мало волновали, поэтому он протолкнул пока только головку в горло и сдавил его рукой, тем самым заключая всё существо Се Ляня в крепкие тиски. — Ох… Боюсь, сейчас это меня волнует м-меньше всего-о.       Галдёж продолжился, и Хуа Чэн глупо хмыкнул и снова стал проталкивать длину дальше в горло, пуская слюни и упиваясь тяжестью на языке. Се Лянь еле успел отключить микрофон прежде чем запрокинул голову и отпустил несдержанный громкий стон.       Это вообще выглядит как картина отчаяния? Так вообще выглядят люди, которые приняли серьёзное решение и пошли на тяжёлый и важный для себя шаг? Как он вообще смотрится со стороны? Что о нём подумают?       Плевать.       Плевать, как же Се Ляню плевать. — Что вы вообще делаете?! Мы не можем отпустить вас. О чём вы вообще думаете?       Как один из вариантов — о Хуа Чэне. Который потерял всякий стыд и демонстративно откровенно на камеру потянулся за рукой Се Ляня, совсем его не щадя, не останавливаясь и лишь набирая темп. Ему тоже это нравилось.       Боясь, что застукают, Се Лянь, не чувствуя подвоха, доверился и вложил свою руку в протянутую ладонь. Но это трюк: в миг его рука оказалась на шее Хуа Чэна, лёгкими поглаживаниями и — Се Лянь может поклясться, что его баобэй мог выдать сейчас что-то вроде: «Неужели гэгэ мне не позволит?», и он позволит всё — наверняка умильным выражением глаз под длинными ресницами его просили сжать крепче. Он повиновался.       Сначала он почувствовал, как заманчиво проскользил влажный кадык. Потом Хуа Чэн медленно вобрал до конца, впуская глубоко, упираясь носом в лобок. Теперь у них один пульс на двоих: рука крепко обхватывала член сквозь покорное горло. Пульсировало всё.       Се Лянь мог прямо сейчас сойти с ума от узости, развратности и доверия.       Но Хуа Чэн начинает двигаться, иногда удерживать также глубоко, помогать сжимать шею сильнее своими лёгкими руками, проталкивать, цепляться ногтями…       Ещё немного, и будет развязка. Тревога и паника давно прошли, теперь они абсолютно бессильны.       Ещё пару движений головой и глотков, и всё.       Надо успеть. Се Лянь включил микрофон на пару секунд и затараторил. — О себе. И своём счастье. Поэтому я и ухожу. Вышлите, ох, документы на почту. Д-до свид-дания. Хотя нет, прощ-щайте-е-е.       Се Лянь кончил, впервые за всё время работы хлопнув крышкой ноутбука, и облегчённо уронил голову. Дрожащее напряжение проходило волнами, пока он обильно кончал, внутренне умирая и воскрешаясь от повышенной чувствительности.       Не могло быть иначе. Он поставил жирную точку во всём, что его мучило долгие годы. И Хуа Чэн с радостью проглотит всё, что гэгэ ему даст. Чтобы ему было легче. Чтобы ему было почти что невозможно как хорошо.       Едва успев отдышаться, Се Лянь поднял широко улыбающегося, растрёпанного, со следами слюны и естественной смазки, довольного, как будто правда наелся чего-то вкусного, Хуа Чэна и потянулся за поцелуем.       Это была идея Се Ляня. Это была одна из его фантазий и мечт, которые он наконец позволил иметь и воплощать. Он и сам хотел, а не только соглашался.       Он вспомнил, как ему хотелось, чтобы его таким замысловатым образом отвлекли от скучных задач и невыносимых слов, которые необходимо знать и произносить. Хуа Чэн с воодушевлением — «Да, Боже, конечно, гэгэ» — согласился, разделяя с ним одно желание на двоих.       Се Лянь обязательно повторит это, когда Хуа Чэну нужно будет представлять заказчикам архитектурный макет.       Сегодня же у них будут дела поинтереснее, чем работа, которая никогда и не нравилась Се Ляню. Когда они через пару часов остудят свой пыл и отлипнут друг от друга, можно будет поработать над сценарием.       Они написали чудесную историю, черновик которой уже одобрили в местном театре и готовы поставить под руководством и помощью Хуа Чэна и Се Ляня. Осталась пара штрихов, важных, которые будет, как и всё остальное, приятно обсуждать.       Он раньше и не знал, что ему не достаёт сценариста, чтобы воплотить свои мечты. Сценариста, который поможет разложить любой замысел сначала на слоги, потом на слова, потом… В конце выйдет готовый текст. Выйдет готовое всё.       И не только местный театр. Он всего лишь начало.       Теперь у них появились и новые мечты, которые постепенно воплощались.       В их новой квартире тоже были белые стены. Но они не давили. Их белизна могла вмещать в себя что угодно, наполняться любым светом и отражать то, что двое хотели отразить.       Се Лянь снова полюбил белый цвет. Он снова казался спокойным и умиротворяющим.       И, впрочем, почти не просвечивающим сквозь плакаты их любимых — глупо смешных или заумно нудных — фильмов в рамках, флажков и открыток с барахолок, на которые они ходили вместе. Высоких стеллажей с любимыми книжками и комиксами про инопланетян, которые Хуа Чэн почему-то не покупал себе сам. Растений в горшках: они остались ещё с прошлой квартиры, больные, с пожелтевшими листьями — Хуа Чэн обрезал их все, почти что оставляя лишь корни, и вот они выросли вновь. Цветок необязательно гниёт с корня, иногда им можно помочь расцвести. Пробковых досок с общими фотографиями и записками-пожеланиями хорошего дня…       С Хуа Чэном Се Ляню стало что вспоминать в любой час и, наверное, минуту даже обычного дня: утро больше не путалось с вечером, а ночь не походила на день, разве что когда…. И от этих воспоминаний не хотелось сбежать — только сохранить и вытаскивать чаще. Например, когда Се Лянь совершенно бессознательно мог несколько раз подряд проверять время, смотря на экран с их совместной счастливой фотографией всё-таки с колеса обозрения на закате. Мог возвращаться к хорошему…       Поцелуй всё продолжался. Нежный, компенсирующий это чувство перед бушующей страстью. У них на всё есть время, они никуда не спешат и нет никаких «но».       Перед тем, как углубить поцелуй, хочется ещё кое-что закончить. Се Лянь чуть отстранился. Во взглядах этих двоих легко читалось: «Я знаю, почему он, я знаю, почему я» — и этого достаточно. Се Лянь легко вздохнул: — Спасибо, Сань Лан.       «…Правда… спасибо… Я… Я много чего говорил и думал плохого, ужасного и… неправды. Мне кажется, с тебя хватит. Мне было больно, теперь… я не хочу, чтобы было больно, и… не хотел на самом деле. Но всё же я утаскивал себя ниже и глубже, чтобы наконец… и потом… и поэтому… Спасибо, что ты меня не послушал и доверился ему. Правда, спасибо».       Прошлое не вышло бы перечеркнуть или отменить — и это не стало ни тревогой, ни сюрпризом. Наверное, для них двоих. Горе никогда не исчерпывается и не кончается.       Но такова и любовь.