Пустые силки

Он проснулся оттого что чувствовал, как его лица касается чужая кожа. Джеймс вообразил девичьи пальцы, мазнувшие по его скуле, мимолетно, играючи, но кто здесь может быть, кроме него самого? С этого ракурса в темноте было трудно хоть что-то разглядеть — и по-хорошему Джеймс должен был для приличия хотя бы приподняться или вытащить из под подушки пистолет, но не сделал ни то, ни другое — и почему-то Бонд с усердием идиота все больше вглядывался в чернильное пятно, окружающее его, хотя, надо полагать, оно вышло далеко за пределы его квартиры, его комнаты, его сердца... Нет, темнота не расступилась, когда он с коротким болезненным вскриком сполз с дивана прямо на пол, ощупывая расползающиеся под повязками швы, но ощущение чужого тепла покинуло его незамедлительно, закономерно и, будто бы, безвозвратно. Что ж, Джеймс надсадно фыркнул, хотя в глубине души жалел, что это самое тепло не убило его сейчас, пока он еще слаб и беспомощен, потому что через пару дней, а может с рассветом, он снова станет собой до следующей потери, до следующего кроваво-красного всполоха над Европой. Это теперь, полулёжа на полу, он может рефлексировать и оглядываться даже с неким любопытством, сентиментальностью, сожалениями. В условиях миссии такого редкого шанса ему не выпадало: агент МИ-6 должен смотреть либо на стрелку датчика топлива, либо на обойму — третьего не дано. Лучше бы он сейчас препирался с квартирмейстером относительно своей неуемной тяги к порче государственного имущества или стоял перед М, вызванный «на ковер», как пристыженный школьник, лишь бы не видеть перед глазами семейное фото с обгоревшими краями. Как только его болезненно тяжелые веки смыкаются, он снова стоит один посреди столовой и наблюдает из окна, как два самых близких ему человека уходят в горы. Тени на солнечном снегу становились все длиннее, но в то утро они были не угольно-черные, как облик смерти, а лишь серовато-белёсые, как пепел от сгоревших деревянных балок. — Пока, Джимми, — донеслось до его ушей вместе с насмешливым голосом Франца. — Вернемся к ужину, не скучай, — отец подошел и в последний раз сжал плечо. Он что-то еще шепнул ему, но после стольких лет вместо ровного сильного голоса в голове агента 007 бесновались лишь громоподобные звуки лавины, спускающиеся из замерзающего в сумерках ущелья. Джеймс чувствовал, как по его забинтованному животу текли капли пота. Смешиваясь с тонкими струйками крови, они образовывали меандры, будто это была и вправду речная вода, подгоняемая ветром и силами природы, но на деле агент просто слишком часто и глубоко дышал. — Дьявол, — сквозь зубы процедил 007, ударяясь затылком о подлокотник. С яростью и отчаянием, он бился головой снова и снова, снова и снова, пока не вытравил эти огарки воспоминаний из своей головы и они не вспорхнули в бутафорское свинцовое небо на обугленных пергаментных крыльях. Дрожащей рукой он нащупал телефон и посмотрел на время: 02:45. Обессиленными пальцами агент сжал покрепче корпус, включая фонарик. Ему стоит проверить, что он в квартире один, и это его одиночество безоговорочное, привычное, различимое. Обведя комнату слабым лучиком света, Джеймс лишь невесело хмыкнул. Ему становилось все тяжелее и тяжелее держать глаза открытыми, смотреть на этот мир и все так же беззаветно желать его спасти. Здесь больше нет родителей, нет Веспер и... — Значит мне не показалось, — пробубнил Джеймс, выхватив из слегка расслаивающейся темноты комнаты силуэт почтового конверта. Он смотрелся слишком пафосно на фоне большого количества пустых коробок из под китайской еды и пары, едва ли, чистых стаканов. Как только кожа ощутила шероховатость бумаги, Бонд одернул руку. Подушечками перебитых пальцев он набрёл на жалящую гладкость сургучной печати. Джеймс тут же мысленно дал себе оплеуху и, не дав мозгу опомниться, снова схватил конверт, подсвечивая себе фонариком. Вопреки ожиданиям, с печати на него смотрела не литера, не замысловатый цветок или герб, которыми грешат не в меру амбициозные злодеи, нет... С оттиска к агенту тянул щупальца огромный спрут. Отламывая края печати, он воображал что выдавливает чужие белки, но пальцы дрожали, едва удерживая бумагу в руках, какие там глаза...

Добрый вечер, Джеймс.

Вчера мы расстались на неприятной для нас обоих ноте, за что мне бы хотелось принести свои искренние извинения. Все-таки должность управленца накладывает свой отпечаток, поэтому я должен был уделить внимание не только своему младшему брату, но и всем членам совета, в особенности перед триумфальным захватом Англии, Германии и Франции. Жаль, что ты так рано ушел и не услышал, как «Спектр» в этом году показал стабильно положительную динамику развития. Думаю, я заслуживаю поздравлений, ты не находишь? Впрочем, я отвлекся. Предлагаю закончить наш разговор, как только твои раны заживут. В телефоне, который лежит на кухне, записан номер, куда необходимо оправить сообщение с датой и временем. В ответ ты получишь координаты места встречи. Выбирай аккуратно. И да... Искренне советую перед тем, как ты навестишь меня, привести свои дела в порядок.

Искренне твой, Франц Оберхаузер.

Доползти до кухни уже не казалось для 007 плёвым делом. Бонд выругался, прежде чем встать и, держась за бок, проследовал в темноту. Его пальцы не дрогнули, когда он включал одиноко лежащий на столе смартфон, не дрогнули они когда он набирал короткое:

«Через 2 часа, ублюдок.»

Ответ пришел почти мгновенно. Бонд долго пялился на экран мобильного, прежде чем открыть приложение с картами. Пальцы нащупали пузатую бутылку с виски на верхней полке навесного ящика для напитков. Впрочем, тара оказалась пуста. Джеймс с недоверием покрутил в руках то, что осталось от старого-доброго «Джека», и его внимание привлек небольшой бумажный треугольник, скромно ютившийся под бутылкой.

«Тебе стоит бросить пить, Джеймс, я серьезно», — гласила коротенькая записка.

— Да чтоб тебя! — выругался Бонд, доставая из заднего кармана зажигалку. Акварельное пламя угнетающе быстро поглотило отравленный словами лист, но скверна, увы, уже достигла слишком уставшего от подковерных игр человеческого сердца. Теперь оставалось лишь лечь на пол и наблюдать, как небо над Лондоном, подобно огоньку от зажигалки, ложка за ложкой пожирает тьму вокруг себя, чтобы ровно через полчаса превратиться в рассвет.