Пустые силки

— Давай уже закончим эти кошки-мышки, — первым заговорил Бонд, с усилием присаживаясь на стул. — Если хочешь убить меня, то валяй. Я весь твой. На этих словах Франц вскинул брови и осмотрел своего гостя, будто в первый раз увидел. Джеймс спокойно глядел в ответ, ничем не показывая ни страха, ни фальши. Вовсе не такой слабый, каким он был в детстве, пропитанный огнем и порохом, одинокий, хрупкий, обезличенный человек с номером вместо имени. Франц ненавидел Бонда за то, во что он превратил свою жизнь и главное ради чего. Ради призрачной чести, которая живет лишь на бумаге и в воздухе висит хриплыми помехами микрофона. Весь этот патриотизм умирает со своим владельцем, вытекая из ран, разрываясь в клочья вместе с неживой плотью и костями. Глава «Спектра» гнался за братом все эти годы, убивал всех, кто был ему дорог, потому что не мог иначе. Он хотел показать во всей красе эту систему, хотел, чтобы Бонд увидел и понял многое, но сейчас кажется на лице Джеймса Франц видел лишь безразличие. Эта чертова старуха М хорошо знает свою работу, так промыть мозги нужно еще постараться. Плавным движением руки Эрнст отдал приказ охранникам покинуть комнату, и те с нескрываемым облегчением повиновались. Остатки гула извне, все скрипы и разговоры исчезли вместе с топотом сапог, а после настала блаженная тишина. Блофельд сел на край стола, потер переносицу, что-то обдумывая, и затем снова внимательно посмотрел на Джеймса. — Раз ты полностью в моем распоряжении, с твоих слов, — Бонд скрестил руки на груди, готовясь к чему-то грандиозному. — Думаю, ты не откажешься от небольшой прогулки. — Прогулки? — непонимающе переспросил агент. Ему вдруг стало весело от комичности ситуации, но выработанная годами выдержка не позволила проступить на губах ничему, кроме мягкого удивления. — Именно, — удовлетворенный произведенным эффектом, Франц потер руки. — Как в старые добрые времена, помнишь? О, да, он помнил... Помнил, как разрезанное лавиной небо в миг упало к его ногам, и несуществующий запах пепла прожигал легкие, смешиваясь с хрипами, как он оплакивал брата и отца, безвременно погибших в результате несчастного случая, как старая потертая сумка, с которой он возвращался в интернат, оттягивала худощавое плечо. Гипсовый слепок смеха ударялся о гортань при каждом движении, будто льдинки о края бокала, и со временем он встал аккурат поперек горла. Джеймс поднялся, игнорируя боль во всем теле, помедлил, потом согласно кивнул. Франц подарил ему одну из тех улыбок, которую никому в здравом уме не хотелось бы видеть второй раз, но после звериного оскала Сильвы на фоне горящего Скайфола такие вещи перестали хоть как-то волновать все еще действующего агента на службе Великобритании. Всю дорогу Джеймс жалел о том, что в этих руинах нет ни капли текилы.

***

Коридоры бывшего МИ-6 и не думали заканчиваться, но даже в полуобморочном состоянии Джеймс знал, куда Блофельд его ведет. Твердь бункера теперь не казалась такой устойчивой, она не была столь уверенно крепкой, неделимой, монументальной. Бонд все больше спотыкался не только в своих мыслях, но и наяву, следуя по едва освещенному коридору за болезненно прямой спиной сводного брата. Агент знал, что наспех наложенные повязки снова его подвели, а плохо обработанные раны открылись, пропитав рубашку акварелью. Все казалось не так плохо, как это было во время стычки с Ле Шифром, но тогда Джеймс был моложе, и там была чертова аптечка, там была Веспер. Силы спешно покидали его, но обезболивающее еще работало, так почему бы ему не сделать, что должно еще разок? Впереди без охраны и кажется без оружия идет один из самых опасных преступников всей Европы, глава организации, чью мощь едва можно представить умозрительно, без какой-никакой карты мира и знаний политики, так почему бы не попытаться напасть и обезвредить угрозу номер один? Да, план как всегда безупречен, только вот, несмотря на инстинкты агента и неоплаченный Родине долг, Джеймс не спешил действовать. Они с братом слишком долго не виделись, слишком много осталось погребенным во льду, и когда перед тобой стоит живой свидетель трагедии, тот, кто может хоть как-то пролить свет на все, что произошло тогда, неочевидный выбор становится не таким уж ошибочным. — Отца ты тоже взял на такую прогулку? — бросилось под ноги Францу, на что мужчина лишь скорбно поморщился, но вида не подал. — Я не желал его смерти. Это был несчастный случай, — с передышками, немного нервно, но до последней буквы правдиво. Главе «Спектра» некстати пришло на ум, что теперь все, к чему он прикасается, такое же холодное, как торчащая из под снега рука отца. Перед ними открылся тюремный коридор. Все камеры были разгромлены мощнейшими взрывами, спланированными покойным Сильвой, но даже так здание устояло и хорошо сохранилось. Расхлябанные решетки нельзя было загнать в пазы — их деформировало взрывной волной и обожгло огнем, на полу валялся мусор и какие-то документы, но для Джеймса, на удивление, почти ничего не поменялось. Ему вдруг подумалось что мало какие катаклизмы могли бы превратить тюрьму МИ-6 во что-то еще более ужасающее и гнетущее. Наверно, так и есть. — Посмотри на это все, Джеймс...— Блофельд торжествующе развел руками и запрокинул голову, будто хотел прыгнуть спиной вперед. Джеймс увидел, что в каждой камере висит по портрету: М, Веспер, Матис, Манипенни, отец, мама... Каждая камера тюрьмы была изуродована почти так же, как его сердечная камера, помнящая облики голосов. — Здесь все, кого ты когда-то любил, и все они мертвы. Никого больше не осталось в этом мире для тебя, ты абсолютно один, — властный голос отскакивал от стен, ударяя Бонда в спину, но тот все еще стоял прямо. На вид расслабленный, Джеймс призвал на помощь все оставшиеся силы, чтобы не зажать рукой бок. — Каково это, жить и знать, что все, чем ты дорожил и во что верил, лежит сейчас в руинах у твоих ног и единственное, что еще живо — это погибший под лавиной брат, которого ты все эти годы в упор не замечал? — Джеймс, не мигая, смотрел, как брат медленно подходит к нему, и его голос, голос яда и свинца, становился с каждым шагом все тише и глубже, будто яма со змеями. Шепот коснулся век и забрался под них, будто завывающий в балках ветер. Сейчас бы стало очень больно, если бы не было чертовски больно уже давно. — Это был я, Джеймс... Я — автор всей твоей боли. — Я знаю. Все эти годы, — Бонд откашлялся, — я знал о тебе, я верил, что это ты. Я гнался за тобой все эти годы, чтобы сказать что прощаю тебя, Франц, — Джеймс достает пистолет, извлекает пустую обойму, вставляет туда патрон. Металл проглатывает боеприпас, удовлетворенно лязгает в умелых руках. Франц смотрит на чужие жилистые ладони, не отрываясь, и в его глазах что-то опасно блестит, прежде чем навсегда сломаться. — Да, ты прав, я потерял всех, но здесь остался последний дорогой мне человек, и пусть он сделает то, что всегда хотел, — Джеймс берет чужую теплую ладонь, игнорируя истово сопротивляющееся чувство самосохранения, чертовы инстинкты агента и вкладывает в руку брата пистолет. Металл удивленно всхлипывает, когда его сжимают и прилаживают к груди. — Я устал от этой беготни, братец, мне надо в отпуск. Пусть спасением мира занимается кто-то другой. Руки брата приняли оружие, словно преломленный хлеб, пальцы зажали рукоятку, но видит бог, если бы Бонду пришло в голову подняться чуть выше, к окаменевшему предплечью брата и мазнуть едва теплой кожей по сухожилиям, то Джеймс несомненно бы ощутил громоподобные удары, разрушающие изнутри чужие восхитительно тревожные, мечущиеся всполохами криков камеры. Ну и ну, ну и ну...Франц… — Ты хочешь, чтобы я прекратил твои мучения, да, Джеймс? — дуло пистолета уперлось в плечо, где все еще был шрам от неудачного выстрела Манипенни, затем пистолет сделал полукруг и опустился ниже. — Ты хочешь, чтобы я выстрелил прямо сюда, в грудь, и ты погиб, как всегда хотел — с почестями и регалиями, чтобы на лице ни царапины, — Бонд лишь хмыкнул, — ведь неудобно будет перед любовницами, которые придут целовать тебя в лоб на прощание? — Франц взвел курок. — Скажи, Джеймс, ты правда хочешь умереть вот так, в тридцать пять, чтобы потом твое имя выгравировали на столбе около нового здания МИ-6 и молодые агенты, проходя мимо, отдавали честь этой бетонной глыбе? — Да, — голубые глаза Бонда смотрели спокойно, словно бы встретившиеся после долгой разлуки братья обсуждали какую-то глупость, вроде погоды или расписания фортепианных концертов. — Это мое желание, скажем, — агент играючи развел руками, — на Рождество. — О, как мило, — снова улыбнулся Франц и опустил пистолет, — только убивать я тебя не намерен. По крайней мере, пока. — Что так? — наклонил голову на бок Джеймс. — Неужели ты решил вместо этого свести меня с ума своими несмешными шутками про Королеву? Лицо Бонад выражало притворный ужас. — Кстати говоря, ты знаешь, почему американцы и англичане не могут играть в шахматы? — Я же просил… — только и смог скривиться агент, прежде чем ему в лицо распылили снотворное. По наблюдениям Франца, брат всегда был уникален на реакции: с его глубоким знанием природы человека мужчина далеко не всегда мог предугадать, как то или иное обстоятельство, тот или иной препарат повлияет на Джеймса. Сейчас вместо того, чтобы сомкнуть веки, погружаясь в сонливость и оцепенение, брат все еще смотрел на него своими льдистыми глазами, словно так ждал окончания очередной несмешной шутки. Джеймс правда упал бы, как безвольная кукла, и разбил свое холеное лицо, если бы его не подхватили и не положили аккуратно на пол. — Потому что у американцев нет двух башен, а у англичан нет королевы, — Мир для агента в одну секунду схлопнулся, чтобы стать лишь нейтральным фоном внутренних переживаний, игрой света на заднем плане портретной фотосъемки. Стало снова холодно, как только руки брата исчезли со спины. — Та кнопка, которую ты нажал во время нашего разговора — ты ведь не думал, что я не замечу? — Франц хмыкнул и дотронулся до чужого лба, проверяя температуру. — Какой же ты наивный. А вот теперь мне действительно пора, Джеймс. Не скучай. Бонд хмыкнул, погружаясь в сероватые сумерки бреда.

***

Отряд прибыл слишком поздно, Блофельда не удалось поймать, и это уж точно была не его — Джеймса — вина, но отчего-то М все еще недобро косился на него, когда агент приезжал из очередной командировки и отчитывался о выполненном задании. Оставалось лишь стойко выносить эти минуты, за которые начальство успевало припоминать все разбитые за миссию машины, взорванные поезда, разрушенные здания, угнанные международные самолеты и выпитый алкоголь. Приходилось кивать, всем своим видом показывая, что сожалеешь о содеянном, но на самом деле давиться от смеха. «Снова отчитывали, да братец? Новый М такой забавный» — получает он ночью сообщение. Каждый гребанный раз после каждой гребанной миссии. Агент откладывает телефон в сторону, но потом сдается и снова тянется за мобильником, игнорируя боль от швов. В приложении он снова видит светящуюся красным точку на карте: в этот раз Бразилия. Бонд почти уверен, что брат знает о жучке, но тогда почему до сих пор не избавился? Когда бредовые мысли настигают его, и начинает казаться, что все сообщения без ответа — это своеобразный жест доверия, Джеймс запивает обезболивающее не алкоголем, а водой, и ложится спать, чтобы завтра на собрании в МИ-6 узнать о беспорядках на улицах Рио де Жанейро и следах загадочной организации, которая именует себя «Спектр». «Чуть не забыл, возьми таблетки для желудка. Здесь довольно острая еда.» — приходит почти сразу после. — Иди к черту, Франц, — шепчет 007 и устало закрывает глаза.