PAST I.
7 сентября 2024 г., 01:43
Коннору исполняется семнадцать. Совершеннолетие. Это значит, его время пришло.
Его начинают готовить задолго до того, как поднимается солнце, — впрочем, от волнения в ту ночь он все равно не может сомкнуть глаз. Мать, — он сентиментально зовет ее матерью, хотя прекрасно знает, что они друг другу никто, — омывает его кожу проточной водой, заплетает вьющиеся — признак породы — волосы, втирает пахучие масла в плечи, ключицы, руки, массирует его ступни, то и дело касаясь фамильными амулетами его кожи, и шепчет, шепчет, шепчет то ли молитвы, то ли заклинания; потом она помогает с облачением в традиционный красный, долго его разглядывает и кивает ему так, будто они хранят общую тайну.
Коннор никакой тайны не хранит. Он — как на ладони.
И Коннор не сопротивляется.
Ему дают напиться молока с мятой, шалфеем и розмарином, но не дают ничего поесть; когда они покидают дом, его отец, облаченный в черное, и мать, облаченная в серое, смотрят строго в землю, не переговариваясь и не смея его касаться; его братья, которые, разумеется, подглядывают из окон своих спален — кроме самого старшего; старший молчит уже три дня, мрачный и угрюмый, — перешептываются так громко, что Коннор невольно вздрагивает. Тогда отец, нарушая запрет, кидает на него взгляд и одними губами произносит:
— Вперед.
И Коннор идет.
***
Ему завязывают глаза. Ему обязаны завязать глаза. Это традиция. И это важный день. Все должно пройти идеально. Потом он много раз будет спрашивать себя: поменялось ли бы что-нибудь в его судьбе, если бы в ту ночь он мог видеть? Запомнил бы он что-то такое, что помогало бы ему холодными, долгими ночами? Ответа он не смог дать ни себе, ни специалистам. В помещении — он чувствует, что оно совсем не тесное, но знает, что окон нет (и не должно быть), — пахнет ладаном и эфирными парами, но какими именно, Коннор разобрать не может. Он ориентируется по запахам и звукам: шелест тяжелого (возможно, даже бархатного, если его сторона не поскупилась) балдахина, слабый плеск воды в купели (позолоченной; он просто знает это), гулкие шаги по натертому — холодному — полу, грубость свежих, по традиции золотистых простыней, сезонные — яблоки, груши, виноград и сладости из-за моря, — фрукты на столике перед ложем, ароматические палочки, воск и еловые ветви, обереги и амулеты на стенах, и — Он все это знает. Ему не нужны глаза. Его готовили. Еще несколько минут он ощущает чужое присутствие, — ему даже кажется, что он слышит знакомые голоса; на секунду он представляет, что сейчас кто-нибудь войдет, снимет с него повязку и скажет, что это была всего лишь репетиция и им пора домой, — а потом он вдруг резко понимает, что один. Остается только его дыхание, внезапно ставшее тяжелым и нервным, и колотящееся сердце, готовое выпрыгнуть из груди, — он непроизвольно сжимает кулаки и тут же их расслабляет, ругая себя. Он не должен нервничать. Все будет в порядке. Он готов. Он должен быть готов.***
Коннор — четвертый ребенок в семье. Долгожданный. Благословленный. Выстраданный. Омега. Он — сокровище. Он — дар. Он принесет в семью почет и благополучие. Генетика проста и бессердечна: у пары омега-альфа рождаются и альфы, и омеги. У бет — беты. Любые комбинации, любые ухищрения — бета-альфа; альфа-альфа; бета-омега; бета-бета… — бессильны; людям не обмануть природу, не вырастить эмбрион искусственно, не подсадить его донору или суррогатной матери, — они пытались, столько лет пытались!.. Без омеги схема не работает. Точка. В процентом соотношении — данные обновляются каждые два или три года — мир заселяют беты: их 75%. Альф — 17%. Омег — если не бушует эпидемия; если не объявлена охота; если не идет война; если… — 8%. Коннору девять, и ему объясняют это на пальцах: миру нужны альфы. Они сильные, они умные, они лидеры, войны, политики, деятели искусства, строители, путешественники, первооткрыватели, ученые, предприниматели… Отец Коннора — альфа. Мать — бета. Это разрешено законом, это поощряется. Их брак соединили небеса, Церковь венчала их под Его взором. Коннор — омега. Его средние братья — беты. Самый старший ребенок в семье — альфа. Коннор и его самый старший брат — дети отца. Средние братья — это дети и мамы, и отца. Но все вместе они Семья: настоящая, нерушимая, образцовая. Такая, которую одобряет Государство. Им даже выдали Орден на рождение Коннора, — золотую монетку с гербом и гравировкой. «За общее будущее». Вот что там говорится.***
Альфа прибывает через несколько часов. Его шаги тяжелы, полы его одеяния шелестят. Коннор слышит его дыхание. Альфа подходит к ложу и касается его колена рукой: жест приветствия. Он не говорит ни слова. Все, как положено традициями. Как и любой омега, Коннор чувствителен к запахам. Он слышит дерево, мокрое дерево. И — едва заметно — гранат. И вот тут ему становится страшно.***
— У тебя, — говорит его средний брат, кривя губы, — никогда не будет семьи. Он всегда кривит губы, когда разговаривает с ним. Коннор уже привык. Вообще-то, родители разрешают им обедать вместе только по воскресеньям: это выходной, и старший брат не посещает свои курсы по программированию — по понедельникам у него баскетбол; во вторник — математика; в среду и в четверг он на плавании, в пятницу… — а Коннору разрешают не заниматься сольфеджио и посидеть с остальными перед телевизором, иногда даже до полуночи. Он любит воскресенья. С остальными он смотрит не то кино, которое обычно ему ставит мама. «Воскресное» кино яркое, громкое, со взрывами и крутыми альфами в главных ролях. Его же кино — скучное, «полезное», как говорит мама. Про искусство. Его комната в дальнем конце дома; с тех пор, как ему исполнилось семь, ему нужно было «прилежно учиться», заниматься «развивающими практиками», гимнастикой и музыкой, а пинать мяч теперь можно только во внутреннем дворе, не выходя к ребятам. И братья больше не брали его играть. — Ты должен себя беречь, — говорила мама, гладя его по голове. Руки у нее были сухие и мозолистые, — ты сокровище, Коннор. Идеал. Не испорть себя. Коннор кивал, хотя и не очень понимал, что она имела в виду. И все равно с нетерпением ждал воскресенья. Брат продолжает кривить губы. — Не будет, — упрямо и зло повторяет он, понижая голос, — потому что ты шлюха. Мерзкая шлюха. Это плохие слова, мама запрещает их говорить. Коннор хмурится. — У меня уже есть семья, — возражает он, — это вы. Брат смеется, но совсем не весело. Он старше Коннора на несколько лет, выше на голову и сильнее. Но ему — им всем — запрещено трогать омегу. Поэтому Коннор не боится. — Ты нам не семья, — шипит брат, — вы с этим… избранным – не семья. Мы с мамой и папой — семья. А вы — бастарды. Вот как это называется. Он будет пахать всю жизнь, а ты — раздвигать ноги. Шлюха, — выплевывает он. К несчастью, это слышит мама. Она в ярости. Она отвешивает брату такую оплеуху, что даже у Коннора звенит в ушах. — Вон! — кричит мама. Она никогда не злилась так на Коннора. — Вон! В тот же день — они не смотрят кино, вероятно, потому, что мама еще долго кричала, а брат рыдал весь день в своей комнате, — она приходит к нему, садится на кровать и объясняет. Долго, медленно объясняет. У него, Коннора, действительно никогда не будет семьи. Он навсегда останется с родителями, в отчем доме. Государство запрещает омегам вступать в браки. Но у него будут дети.***
Альфа не торопится: Коннор слышит, как он поднимается, медленно снимает одеяния, берет со столика церемониальный кубок, осушает его — молоко с розмарином, шалфеем и мятой, — крупными глотками, ставит на место. Потом ложе прогибается под его весом, запах становится ярче. Коннор чувствует жар его кожи. Он покрывается мурашками. Тело парализует от ужаса. И шепот. — Как твое имя? Коннор вздрагивает. Им запрещено разговаривать. Им (ему, по крайней мере) запрещено хоть что-то знать. Альфа не должен им интересоваться. Он поджимает губы. И пальцы на ногах. И — еле слышно — признается. Альфа не называет своего в ответ. Но что-то будто меняется. Будто у них есть что-то общее.***
Коннор — омега. Его родила женщина-омега. Потому что бета просто не могла его родить. Она была с его отцом. Простая математика. Коннор неплох в математике. Хотя она ему никогда и не понадобится. Но его мать не та, что родила его брата-альфу. Это разные люди. Его же вторым отцом был мужчина-омега с яркими глазами, — Коннор это знает потому, что ни у кого в их семье больше нет таких глаз. Значит, брат унаследовал их от другого родителя. Того, которого никогда не знал. Его отец в браке с его матерью — «она тебе не мать, бастард!», — много лет. Но брат-альфа родился позже. И его отец — тоже альфа. Альфам позволено многое: иметь бизнес, инвестировать, покупать недвижимость, голосовать в приоритетном порядке, вмешиваться в политику. Брата Коннора готовят к такой жизни — яркой, социально-вовлеченной, полной важных решений и ответственности. Но и у альф есть обязанности. Перед Государством. Перед Страной. Перед народом. Среди 1000 новорожденных в связке «альфа-омега» около 850 детей будут альфами. И только 150 — омегами. Омег мало. И им запрещено вступать в браки. Потому что брак предусматривает верность партнеру. А это значит, что только определенные семьи будут получать альфа-наследников. Это создаст неравенство в обществе. Нездоровую конкуренцию. Практически возвращение к феодальному строю. Мрак. Крах. И потому, что в браке партнеры равны: они принимают решение о потомстве совместно. По крайней мере, так было раньше. Поэтому — много, много лет назад — вмешалось Государство. Точнее, тогда оно еще было простым государством, не с большой буквы. Оно приняло закон. Потому что хотело помочь. — Понимаете, юноша, это было единственно верным решением, — объясняет приглашенный педагог. У Коннора все педагоги — три штуки — приглашенные, приходят к нему домой, потому что в школу при Церкви — как средние братья — или в Академию — как старший — он не ходит. — Изначально, конечно, было много несогласных, — говорит педагог. У него тонкие губы и выбритые до синевы щеки. От него пахнет лекарствами. — В основном это были темные, необразованные люди: они ничего не понимали ни в экономике, ни в статистике, банально не могли просчитать выгоду, которую могли бы получить. Казалось бы, все элементарно: новые порядки позволили бы даже простым семьям обзавестись альфа-наследником, что значительно улучшило бы их социальное и материальное положение, но, увы, люди держались за многовековые традиции. Он утих. Коннор терпеливо ждал. Его мать в свое время посчитала, что углубленный курс истории будет для него практически бесполезен, и потому его знания были обрывочны. Но ему было интересно. — К счастью, Государство обратилось за помощью к Церкви, и через несколько десятков лет волнения утихли, — педагог слабо улыбнулся. Коннор поднял на него глаза. — Но как Церковь обошла традиции? — спрашивает он. Он умный. Он это знает. — Создала новые? Лицо педагога искажается, и он бьет Коннора линейкой по пальцам. Мальчик вскрикивает: больше от неожиданности, чем от боли. — Следите за языком, юноша, — шипит педагог, — и знайте свое место! Коннор затыкается. На пальцах остается синяк. К несчастью, его замечает мама. Больше тот педагог не приходит.***
Коннор ерзает на простынях. Сердце его вот-вот сломает грудную клетку. Что-то должно случиться. Должно. Наверное, он безумно раздражает альфу своими дерганьями, но тот молчит, — подозрительно долго молчит, продолжая сидеть на краю ложа. Коннора это озадачивает; он принюхивается, и, к своему ужасу, улавливает нотки спиртного; сам Коннор никогда не пил, но бутылки с алкоголем хранились у отца в баре, и Коннор знает, что выпивка делает с людьми. Альфа пил. Почему? Он тоже нервничает? Альфы не нервничают. Альфы лидеры. Альфы бойцы. Его так учили. Наверное, Коннор должен что-то сделать. Он жмурится — зачем, на глазах же повязка? — и медленно раздвигает ноги, пытаясь прогнуться в пояснице. Он мало что знает о сексуальности, — о своей, о чужой, в принципе, — но много о сексе. Он рос в культуре, построенной вокруг коитуса. Должна быть инициатива, должны быть действия. Но что-то идет не так. Альфа внезапно фыркает. — Слышь, ты че удумал-то? Коннора парализует, стыд обжигает кожу. Он вжимается в ложе. Молчит. — Господи, — рычит альфа, и голос его звучит приглушенно, — что ж за пиздец-то, а! Подсунули мне ребенка, твари! И что я должен с тобой делать?! Потом он подскакивает, с силой бьет по купели (вода разливается по полу, свечи шипят) и вылетает из помещения, хлопнув дверью. Острый запах граната следует за ним, как шлейф. Коннор ничего не понимает.***
Отцу пришлось продать свой спорткар. Мать весь день ходила хмурой и напряженной, средние братья перешептывались, но Коннору никто ничего не рассказывал. — У нас проблемы? — спросил он у самого старшего брата, когда они столкнулись в коридоре. Тот криво улыбнулся. В последнее время он был очень замкнутым и скрытным, где-то постоянно пропадал, часто ругался с отцом. — С чего ты взял? — На столе нет фруктов, — пояснил Коннор, — мяса стало мало, рыбу подают через раз. Мама бесится. У нас нет денег, да? — Не совсем, — сказал брат, — просто отец… не умеет жить по средствам. Они все, — вдруг как-то зло произнес он, — не умеют. И не понимают, что делают, большую часть времени. Сраные толстосумы. Коннор удивленно на него уставился. — Они альфы, — заметил он тоном, будто оспаривал очевидную глупость. Брат закатил глаза. — Альфы тоже могут быть идиотами, — грубо сказал он, — запомни это, братец. И никогда, — он понизил голос, — никогда не позволяй им диктовать, что тебе делать. Коннор удивленно заморгал. Это противоречило всему, чему его учили. Он должен был слушаться отца, потому что отец был альфой, а он — омегой. И он должен был быть полезен семье. И потому, стремясь порадовать брата, он сказал: — Мне уже двенадцать, — он улыбнулся, — и через несколько лет мне вручат ваахр. Мне ничего не надо, и я отдам его родителям. Нам всем станет полегче. Лицо брата исказилось. Он сжал зубы. — Не смей, — хрипло сказал он, — не вздумай спонсировать тупость нашего отца! Ваахр — это выплата, за которую эти уебки, — он сплюнул, — покупают твое тело и твои репродуктивные права. Пока я ничего не могу сделать, — он взглянул на Коннора так пронзительно, что у того мурашки по коже побежали, — но я придумаю, как отвертеть тебя от этого дерьма! Мы, — он посмотрел куда-то в сторону, словно искал поддержки, — уже работаем над этим, клянусь! Коннор не совсем вник, о чем тот говорит. Он знал, что такое репродуктивная функция — это было главное сокровище его организма. Но меж тем он понял, что брат задумал что-то… скверное. Ему стало неловко. — Не надо, — пробормотал он, тупя взгляд, — у тебя же будут неприятности. Я же омега, помнишь? Это моя миссия — привести в мир альф и принести почет семье. Я, — он набрал воздуха, повторяя заученную давным-давно фразу, — должен быть благодарен за… Брат посмотрел на него почти с отчаянием. — Но неужели ты этого хочешь? — прошептал он. — Неужели ты никогда не представлял, что можешь быть чем-то большим, чем… инкубатором? Коннор заморгал. Поднес пальцы к губам. — Но я и так большее, — возразил он, — я — омега. Высшее существо. Я дарю жизнь. Брат почти зарычал. — Господи, они даже тебе промыли мозги! Ты же всегда был таким сообразительным! Твоя, твоя жизнь — вот, что важно! Неужели ты не видишь, — он схватил Коннора за плечи и затряс, — что они забрали у тебя все! Ты не можешь заключать брак, не можешь получать высшее образование, не можешь заводить счет в банке, у тебя даже твоих детей отберут и отдадут в семью альф, которые тебя обрюхатят! Коннор, ты в рабстве! Коннор обиженно нахмурился. — Это грубо, — заметил он. Было... неприятно. У брата глаза остекленели. Он смотрел куда-то в пустоту. — Тебя принесли такого маленького, такого хрупкого, — прошептал он, — ты был таким любознательным, таким веселым, таким замечательным малышом! А теперь эти уроды хотят… Нет, — он сжал кулак, — никогда это не случится. Я не допущу.***
Самый важный день в жизни Коннора превращается в цирк, а он ничего не может поделать. Он садится на ложе, поджимает колени. Но повязку снять не решается. Из-за стены он слышит ругань и крики: видимо, альфа высказывает что-то либо отцу, либо свахам. Коннор не понимает, что того не устроило — может, он недостаточно привлекателен? Он читал, что некоторым альфам это важно. Но, вообще-то, тот должен был видеть его, Коннора, снимки перед тем, как дать согласие. Это стороне омеги запрещалось иметь хоть какие-то связи со стороной альфы до «встречи». «До вязки», — ворчал старший брат. Мать пилила его укоризненным взглядом. В любом случае, это была первая «встреча» Коннора. Она должна была пройти удачно. Он должен был подарить наследника. Таков был закон. А сейчас все шло коту под хвост.***
Встречи происходили раз в три года: первый раз в 17 лет, последний – в 29. Пять детей, пять наследников. Пять альф, которые будут связаны с его семьей долговыми обязательствами. Каждый из них будет отдавать 40% своего годового дохода вплоть до совершеннолетия ребенка, каждый из них обязан сделать ваахр — крупный подарок на рождение наследника. Все оставались в плюсе. Так продолжалось много лет. Таковы были традиции. Когда ему исполнится 30, ему разрешат выйти на легкую, «омежью» работу. Он сможет получать до сорока тысяч долларов в год. Но основной свой капитал он заработает именно на рождении детей. И тут все зависит от везения — насколько обеспеченным будет альфа, от которого он понесет. Конечно, по-настоящему богатые люди не допускают к себе всякий ширпотреб. Нет, у них закрытая экосистема: пару десятков семей связаны друг с другом настолько тесно, что даже Государство не может разбавить кровь. По официальной версии, «встречи» происходят совершенно случайно: ИИ распределяет кандидатов, следит, чтобы не происходило кровосмешения (четыре колена назад), подбирает генетически подходящих друг другу особей, контролирует медицинские вопросы. На самом деле, все зависит от связей. И вот тут Коннору не особо везет.***
Атриум большой и светлый, и голоса людей растворяются где-то под сводом огромного стеклянного купола, сквозь который смутно видно безмятежное летнее небо. Посреди помещения фонтан, рядом с ним лежат мягкие подушки и стоят низкие столики с угощениями. От кадок с экзотическими пальмами веет прохладой. Слышна тихая музыка. И разговоры. Коннор сглатывает. Он нервничает. Он никогда не видел столько людей в одном помещении. И омег, в принципе, тоже. У него — конечно же, как завещала Церковь и одобрил Настоятель, — есть двое друзей-омег: мужского пола (Оскар: синие глаза и курносый нос) и женского (Джиджи: смуглая кожа и кудри). Они почти ровесники, живут в одном районе, примерно одного социального статуса, все трое играют на фортепиано. Они видятся каждую субботу 2,5 часа, чтобы обсудить темы прошедшей недели — музыкальная практика, гимнастика, еда — и «насладиться обществом друг друга» (так говорит мама). Последние месяца два Коннору настолько… э, не хочется этих встреч, что он чуть добровольно не сломал себе палец, благо, отец вовремя придержал дверь (и назвал его тупицей). А тут — омеги. Больше половины этих людей — омеги, которым либо только исполнилось, либо вот-вот исполнится 17 лет. Его ровесники. Остальные же — родители и опекуны. Его родители тоже здесь: отец уже с кем-то зацепился языками (в основном, конечно, слышны голоса родителей-альф; старший брат говорит, что они в принципе не могут заткнуться), мама встревоженно роется в сумке, которую они принесли с собой, достает здоровенный гребень и тянется к его волосам: — Дай я тебя поправлю, ну! Коннор кривится, но под красной маской, закрывающей нижнюю половину лица (такие носят альфы-хирурги в больницах, он в кино видел) ничего не разглядеть. Мама поправляет его волосы, незаметно — как она думает — оставляет мазок пахучего масла на его виске, удовлетворенно кивает: — Можешь попробовать поискать своих друзей, Оскара и ту… девочку. Они тоже должны быть здесь. Коннор обводит скептическим взглядом залу. Омеги — их легко отличить: длинные волосы, заколотые позолоченными спицами, и алые маски на лицах — сидят поодаль друг от друга, опустив головы и уткнувшись взглядами в пол. Это… мало располагает к коммуникации. А потом Коннор видит ее. Львиная грива рыжих волос, алебастровая кожа, надменный взгляд. В день Оценки Коннор впервые встречает Норт.***
Альфа возвращается минут через десять, снова хлопая дверью. Коннор буквально кожей ощущает недовольство, которое тот источает. От запаха граната у него свербит в носу. Коннор не решается подать голос. Альфа обращается к нему: — Прикройся, — Коннор поспешно натягивает простынь. Альфа вздыхает. — Ты извини, я просто… — он не договаривает, но, судя по тону, он слегка смущен своим поведением. Звучит он как взрослый мужчина, где-то слегка за тридцать. — Сложно это все, понимаешь? Не в тебе дело. И жрать, — вздох, — хочется. Коннор неуверенно кивает. — Мне тоже, — тихо признается он. Альфа хмыкает. — Сейчас принесут, я им там ноги из задницы пригрозил вырвать, — он присаживается на ложе. — И выгнал всех этих сраных шаманов и ведунов, которых твои предки пригласили. Они у тебя фанатики, что ли? Коннор снова кивает. — Религиозные, — подтверждает он тихо. Альфа фыркает. — Ну хер с ними, а то они там своими бубнами трясли, шары свои пучили, уроды, — ворчит он, — видимо, батя у тебя совсем поехавший. Мало того, что зад ребенка продал взрослому мужику, так еще и магией успех решил укрепить. Козел. Коннор хмурится, хотя легкие искорки веселья щекочут кончики его пальцев. — Я не ребенок, — говорит он. Альфа издает смешной звук, похожий на гудок парохода. — Да брось ты, — добродушно говорит он, — тебе же семнадцать, если я правильно помню. Совсем еще зеленый. Мать твою, — раздосадованно вздыхает он, — как же я ненавижу эти законы! Коннору… любопытно. До этого о таких вещах — несправедливость, неравенство, рабство, альфы и омеги, семья, — они говорили только с братом, и то — тайком. Он придвигается ближе. — Мне тоже… не нравится, — негромко говорит он. Оглядывается. Тянется руками к повязке, но альфа на него шикает. — Они все еще следят, — говорит он негромко, — не торопись. Коннор кивает. Откуда-то он знает, что альфе можно доверять.***
Его семья в долгах, это понимает даже он. Брат таскал ему книжки, которые велел прятать от мамы. Много, много книжек. Коннор стал видеть… больше. И ему стало тяжелее дышать. Ему исполняется семнадцать, и его время приходит. Он, вроде бы, готов — но, честно говоря, не предвкушает, — но даже он шокирован скоростью событий: отец заключает сделку на следующий же день, свахи не успевают даже принести в их дом традиционные дары — ткани, фрукты, амулеты. В ту ночь дом не спит: альфа орет на альфу так, что даже братья-беты не решаются комментировать. У мамы мокрые, круглые глаза от страха. Коннор прячется в кладовке. — Ты сволочь! Ты продал его! Продал! — Заткнись, мальчишка! Ты ничего не понимаешь! Он был рожден для этого! Это закон! Брат швыряет в отца стул. — Это идиотский, бесчеловечный закон! Он человек! Живой, мать твою, человек! Он не ваш источник дохода, он не инкубатор! На что ты его обрекаешь?! — Он будет сидеть у нас на шее до конца своих дней! Он должен приносить прибыль! Ты знаешь, насколько сложно вас всех поднять?! — У отца летит слюна изо рта. — Выкормить, воспитать, оплатить все ваши «хочу»! Мы решились на него только потому, что… — Вы рассчитывали на его бабки! Он для вас денежный мешок, вот он кто! Вы уроды, твари, я ненавижу вас! Мама, заламывая руки, врывается в комнату. Она кричит: — Это нелегко! Неужели ты не понимаешь?! — плачет она. — Ты думаешь, мы хотели этого для него? Ты думаешь, нам не противно отправлять его туда?! Он наш ребенок, он мой сын! Ненавидь Государство, ненавидь Церковь, но не нас! — Заткнись, женщина! Следи за языком! У них везде глаза и уши!.. Коннор уходит в свою комнату, запирает дверь, падает на кровать. Его трясет. На следующее утро вся семья делает вид, что ничего не произошло.***
Отец женится на матери примерно в двадцать три года, ранним летом, пока еще не отцвели яблоневые деревья. Мама на снимках молода, красива, стройна. Отец аж светится, когда держит ее за руку. Они любят друг друга, это факт. Но отец альфа — да, из семьи обедневших банкиров; да, с хорошим образованием; да, с растущим бизнесом; — а мама — бета. А закон есть закон. И никакие связи не помогут его обойти. Они с мамой долго обсуждают это, ссорятся, даже думают о расставании. Потом мама, под давлением со стороны («Ты знала! Ты бета! Чего ты хотела!»), соглашается. Она много плачет, сильно худеет, у нее случается выкидыш (об этом Коннор узнает уже совсем взрослым), и потому старшим ребенком в семье становится его брат-альфа. Которого родил омега. — Закону плевать на людей, — говорит тот самый брат-альфа, — ему плевать на их чувства. Государству нужны граждане. Ему нужны альфы. Все достаточно просто: у альфы может быть сколько угодно детей в браке с его половинкой, но до 37 лет он обязан вступить в половую связь с омегой и забрать на воспитание в свою семью ребенка от этой связи. В противном случае альфа лишается занимаемых должностей и множества привилегий (страховка; недвижимость; право преобладающего голоса в выборах; оплачиваемые стипендии в университетах; акции международных копаний; дивиденды…). Омега получает алименты, сам альфа — наследника. Государство — нового гражданина. Все счастливы. Чаще всего альфы ограничиваются одной «встречей» с омегой — это дорого; это муторно; к этому нужно готовиться как материально, так и психологически; это занимает время; это, мать твою, ребенок в финале; — но вот отец Коннора, например, подавал заявку дважды. И два раза у него все получилось: сначала альфа, потом — омега. Уже будучи взрослым, Коннор понял, каких усилий стоило его матери сохранить этот брак. Не возненавидеть их с братом. Не сдаться. Еще и родить двух братьев-бет. Правда, уже в другой жизни — он не умеет пить; в нем три бокала вина; отец давно ушел наверх, они с мамой одни на кухне, — он спрашивает: — Я что, действительно нужен был ему, — кивок на потолок, — ради дохода, который я мог принести? Мама выглядит почти оскорбленной. Поджимает губы. — Не мели чепухи. Конечно же, мы хотели тебя, — и отводит глаза.***
Традиционно — как же он ненавидит это слово — «встреча» длится три дня. «Чтоб наверняка», как сказал отец. После того, как им приносят еду — горячая картошка, жирные колбаски, салат с анчоусами, соусы, которые Коннор не пробовал, сладкие вафли и газировка с пузыриками, — альфа разваливается на ложе, вытягивается во весь рост и говорит: — Ты извини, я умотался. Работа у меня такая, ночью спать не дают. И моментально засыпает: Коннор понимает это, слыша его изменившееся дыхание и запах, ставший как будто тусклее. Он в шоке. Он обескуражен. Он не знает, что делать. Все идет совсем не так, как ему рассказывали. Он не решается снять повязку, но наощупь находит купель и садится на бортик, опустив ноги в воду. Плеск воды его почти успокаивает. Он сыто икает. Это… это не так страшно. Точнее, совсем не страшно. Он думал — глядя на отца — что все альфы одержимы идеей обзавестись наследником. Но этот — как его зовут? кем он работает? — совсем другой. Он говорит по-другому, двигается по-другому, даже думает как-то иначе, не так, как отец, или знакомые доктора, или друзья семьи, или некоторые педагоги, или редкие гости его братьев, с которыми ему иногда удавалось пересечься в гостиной, или — Он не похож даже на брата, который для Коннора был идеалом альфы. Другой. Просто — другой.***
Брат приносит книжки. Заходит в комнату, когда там нет Коннора — и мамы, а она там почти постоянно, что никак не упрощает задачу, — и кладет их между фортепьяно и стенкой, туда, где есть маленький пыльный закуток, туда, куда не догадается заглянуть даже самая рьяная прислуга. Он говорит Коннору: — Приберись, — и это означает, что в тайнике его ждет новая книжка. А Коннор отвечает: — Я поддерживаю порядок, — что значит, что он все прочитал и ждет продолжения. Сначала брат приносит странные, детские книги. Почти сказки. Мама читала Коннору в детстве такие, но только те, которые были одобрены Церковью; за порядочностью маленьких омег следили особенно пылко. Эти же другие. Дикие. Незнакомые. Это его… поражает. Потом — дальше. Он читает запоем: мифология, художественная литература, история, учебники по физике для самых маленьких, математика — она бывает и такой! — философия (приходится бегать к брату за разъяснениями; чуть не попадается), история религий, рецензии на кино (не те, что одобряла Церковь), рецензии на книги, детективы (с эротическими сценами!!!), нуарные романы, новости. Это так не похоже на то, что давали читать ему, — это яркое, настоящее, захватывающее. И вот тут — ему почти 16 — он задумывается, почему его вообще ограничивали. У брата есть ответ. Он Коннору не нравится. У него есть доступ в интернет; спустя полгода он находит способ снять родительский контроль. Он предельно осторожен, но все-таки отец замечает, что абонентская плата возросла; к счастью, по шее получает его средний брат. — Это не я! Это… этот! — орет он так противно, что Коннор затыкает уши. Отец вздыхает. Демонстративно трет переносицу. — Коннор бы никогда, — произносит он устало, — не стал бы нарушать правил этого дома. Он — омега, послушный и воспитанный. А ты — отвечай за свои поступки, юноша. С того вечера брат вообще отказывается с ним разговаривать. А Коннор лезет в сеть только в самом крайнем случае.***
Отец прибывает через пару часов. Альфы выходят из помещения, но это слабо помогает. От ярости отец даже забывает контролировать речь — кричит, ругается, переходит на оскорбления, пытается угрожать и давит авторитетом. Коннору не страшно. Ему стыдно. Впрочем, за родителей ему стабильно стыдно последние несколько месяцев. Альфа отвечает коротко и сдержанно. Потом возвращается к Коннору. Даже не видя его, омега может сказать, что настроение у альфы ниже плинтуса. — Я не насильник, — говорит альфа. Присаживается на ложе. Коннор проходит ближе. — Твой… отец, если его можно так назвать, настаивает, — рычит альфа, — я бы даже сказал, что он требует. Если бы это не привело к общественному скандалу, он бы еще и свечку держал, чтобы во всем убедиться. Коннор хмыкает. — Вы выбрали меня, — негромко говорит он, — я чем-то Вас не устроил? Альфа стонет. — Господи, нет! Когда я соглашался, я был в дым пьян, и даже не смотрел на твою анкету! — Судя по звуку, он растирает лицо ладонями. — У меня есть жена, и я люблю ее. Я готов сделать все ради нее. Но мне уже 36, понимаешь? Меня не пускают на повышение, а работать банально больше некому. Мое начальство мне скоро всю плешь проест. Я, — он вздохнул, — не знаю, что делать. Я альфа, я отвечаю перед всеми ними, но… Коннор внезапно почувствовал что-то, похожее на сочувствие. — Я понимаю, — сказал он, — я тоже. Альфа невесело крякнул. — Нет, у тебя-то вообще задница, — он резко одернул себя, — ну, в смысле… ай, во всех смыслах. Я думал, это будет просто, — судя по звуку, он повернулся к Коннору, — сунул, спустил, закурил. Но, увидев тебя, понял, что не смогу. Прости, парень. Это какой-то мрак. Коннор замер. К такому он был не готов. Отказ. Он… будет опозорен. Унижен. Раздавлен. Родители ему такого не простят. Он читал об этом. От омег отказывались только в крайнем случае. Это было даже хуже, чем быть признанным бесплодным. Он моментально будет считаться второсортным. Ему приведут другого альфу, но тот будет знать — это товар второй категории. Выплаты будут меньше. Отношение — ниже среднего. Он будет заклеймен позором. Коннора передернуло от ужаса. — Нет, — сказал он, — прошу Вас. Запах альфы изменился, стал тяжелее, терпче. Недоволен. — Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? Коннор позволяет себе вольность: он хватает альфу за руку, опускает себе на колено. Грубая мозолистая ладонь — на гладкую, без единого волоска кожу. Коннор жмурится под повязкой. — Если не Вы, — лихорадочно шепчет он, — пришлют другого. Они не остановятся, Вы знаете это. Прошу Вас, — он шумно выдыхает, — я не смогу пройти через это второй раз за столь короткое время. Помогите мне. Альфа молчит. Коннор покорно, как учили, склоняет голову. Он напуган. Он говорит слова, которые впоследствии будет долго обдумывать — один, на сессии с психологом, со своими адвокатами, с омегами в группах поддержки, — и говорит их быстро, заполошно, совершенно не достойно своего статуса «дара», «сокровища», «избранного». — Прошу Вас, — говорит он, — не лишайте меня будущего.***
Он — Коннор. И у него нет фамилии. Им, омегам, запрещено иметь фамилию. Они принадлежат Государству. У него даже документы другого, нейтрального цвета. Ему разрешено показываться на улице, но только в сопровождении членов семьи. Лицо всегда прикрыто тряпичной маской, алой или оранжевой, если он понес. Ему нельзя работать до тридцати лет и получать любое образование, кроме домашнего. Ему нельзя растить собственных детей. Раз в три года он будет облачаться в традиционный красный и раздвигать ноги перед незнакомым альфой, чтобы выполнить свою миссию, и каждый, каждый об этом будет знать. Ему не скрыться. Он говорил альфе о будущем. О каком будущем? В чем его будущее?.. Проблема только в том, что, с того самого разговора — «…чем-то большим, чем инкубатором?» — у Коннора миллион вопросов. Он надеялся, что книги дадут на них ответы. Но вопросов становилось только больше. И чем дальше, тем больше в них было гнева и обиды.***
Альфа ничего не знает об анатомии омег. Откуда ему? Он говорит, тихо и смущенно: — Как сделать тебе хорошо? — а беда в том, что Коннор сам не знает, как. Его не учили. Ему не объясняли. Потому что никто не интересовался. Не счел полезным. Даже не думали об этом, честно говоря. У него тут цель не удовольствие получать. Вообще-то. Коннор может рассказать почти все про движение «авангард» в живописи, но не знает, что нравится ему самому. Ему страшно. Он понимает, что будет больно. Вот про это он читал. Он просит: — Медленнее, — и молится.***
— Течка, — говорит педагог жеманным голосом с придыханием, — любопытное явление. Коннор читал про течку в книге, которую приносил брат. Но он делает заинтересованное лицо. Сосредотачивается. — Это высшее наслаждение, — вещает педагог, — блаженство, ниспосланное омегам в благодарность за то, что они возложили на себя миссию альфарождения. Коннору с трудом удается не вытаращить глаза. Он читал совсем другое. Интересно. — Омеги чувствуют себя желанными в течку, — продолжает педагог, — в эти минуты они прекрасны. Их лоно жаждет альф, их соки текут по ногам, они мягки, грациозны, величественны. И помыслы их только о будущем потомстве. — Вы-то откуда знаете? — перебивает Коннор. — Вы же бета. Этот педагог к нему тоже больше не приходит. В книге же брата написано, что самки всех видов избавляются от эндометрия совершенно разными способами. У женщин (и альф, и омег, и бет) этот процесс сопровождается кровотечениями. У мужчин-омег — обильными выделениями прозрачного цвета. Так Коннор выясняет, что у него, оказывается, есть матка. Вернее, ее подобие: эмбрион будет питаться от печени. Про «блаженство» в книге ничего нет, приходится лезть в интернет. И вот тут обнаруживается, почему педагог нес весь этот бред: сеть кишит мифами и сплетнями про течку, такими нелепыми, что плакать хочется. Оказывается, многих возбуждают мокрые мужские задницы. У Коннора отвисает челюсть. В итоге он находит лишь какие-то крупицы: проходит по-разному, у некоторых — болезненно, цикл стабилизируется после первых родов, очень удобно спариваться, потому что партнер подготовлен. Хочется ли самому омеге коитуса — хрен знает, не спрашивали. Потом он читает долгий спор в комментариях, можно ли его, мужчину-омегу, считать самкой. Решает, что интернета на сегодня достаточно. И вот тут он натыкается на статью про контрацептивы. Мужские, женские. Оральные, спирали, вазэктомия. Для альф, бет. А для омег их не существует. Коннор едва сдерживает вопль.***
У альфы — его альфы? — огромное тело и горячие, сухие руки. У него косматые волосы и колючая щетина, которую Коннор чувствует, когда губы мужчины касаются его кожи. Он гладит, сжимает, трогает то нежно, то грубо, притирается, успокаивает. Коннор не стесняется своего тела. Он воспитан в «культуре размножения», как ее назовут позже. Но он оказывается… не готов. Беда в том, что, очевидно, до этого у альфы были только женщины, поэтому он слишком долго играется с сосками, вылизывает ключицы, обжигает прикосновениями внутреннюю сторону бедер. Коннору, может, и понравилось бы, вот только у него ощущение, что его сейчас стошнит: не от отвращения, а от нервов. Он будто палку проглотил. И альфа это прекрасно чувствует. — Так, — рычит он, наклонившись к уху омеги, — я сейчас передумаю. Что не так? Коннор не может объяснить. Его будто парализует. Он вот-вот заплачет. Альфа, слава Богу, его понимает. И ложится сверху, придавливая всей своей нехилой массой бедного Коннора к простыням. — Будем привыкать, — резюмирует он в ответ на невнятный писк. Коннор под повязкой закатывает глаза.***
И это больно. Это пиздец как больно. Он был не готов. Он расслабился, дышал, как учили, но… Он ненавидит это. Он плачет. Царапает чужую спину. Воет. И ненавидит. Ненавидит. Ненавидит. Все заканчивается быстро.***
— В полном порядке, — говорит старая бета-медсестра, снимая перчатки, — перенервничал и сжался, сам себе навредил. Молодой еще, дурачок. Но переживать не о чем. Коннор все еще глотает слезы, вцепившись в простыню. Ему все еще больно. Альфа — его альфа — стоит рядом, напуганный и серьезный. Это он позвал на помощь. Отец, которого пустили по родственному праву, громко фыркает. Щелкает зажигалкой. Коннор ненавидит и его. — Значит, можете продолжать, — говорит отец, — дайте ему что-нибудь, чтобы успокоился. И ему подносят молока с шалфеем.***
Комиссия выходит в атриум минут через сорок, когда со столиков уже успели сожрать все сладкое, а в фонтане утонула чья-то брошь (с огромным фальшивым камнем). Их шестеро, двое из них — альфы, все остальные — беты. От них несет сыром, вином и затхлостью. Коннор и не предполагал, что такие древние люди могут ходить без посторонней помощи. И с такими высокомерным выражением лиц. Сначала их — омег — строят в одну шеренгу, потом разбивают на группы, потом тасуют, велят перейти к другому краю атриума, после снова говорят выстроиться в ряд. В конечном итоге, Коннор оказывается в группе из шести человек. Вместе с ним — рыжая девица. Она наклоняется к нему и шепчет: — Сейчас нас будут трогать за письки, — и Коннор от неожиданности прыскает, а стоящий рядом омега смотрит так возмущенно, что у него пунцовеют уши. Коннор решает держаться к девице поближе. Та, судя по веселому взгляду, не против. Их… действительно трогают. Везде. Проверяют волосы, кожу, зубы (маски разрешают снять), растяжку, гибкость, измеряют вес, рост, смотрят анализы, оценивают реакцию, задают вопросы на эрудицию и сообразительность. Коннора с его вокально-инструментальным образованием просят напеть несколько нот, а потом гоняют по музыкальной теории, рыжую девицу — очевидно, она из тех, кто занимался танцами, — встать в пятую позицию. Для тех, кто рисовал или ваял, в углу атриума стоят мольберты и куски глины, а вот для пловцов бассейна нет, хотя рыжая шепотом предлагает им нырнуть в фонтан (Коннор снова хихикает). Потом их снова распределяют по группам. Теперь их трое: он, рыжая девица и какой-то безумно тощий парень. — Ну, кто бы сомневался, — негромко говорит рыжая, — чтобы я, Норт, и не стала омегой категории «А»? Коннор вскидывает брови. Категория «А» — влажная мечта его отца. Высшая категория. Лучшие данные, лучшая родословная, лучшие показатели. Те, кто получает лучших альф. — Ну, ты-то, Норт, понятно, — бурчит он, слегка смущенный, — а я-то, Коннор, каким боком? Норт странно на него смотрит. Потом хмыкает. — Ты, Коннор, дьявольски красив, — говорит она, — иногда этого достаточно. Но Коннор знает, что недостаточно. И причина, по которой ему никогда не стать «А», стоит в уголке зала и принимает поздравления — самоуверенная, наглая, гордая причина.***
Второй раз проходит легче. Альфа сначала отказывается, говоря, что это чудовищно и неправильно, и он к такому не готов, но Коннор залезает к нему на колени и шипит прямо в губы: — Мне не дадут жизни, если мы остановимся, — и он не знает, сколько лжи в его словах. А еще Коннор упрямый. И в этом его проблема. Второй раз… менее болезненный. Коннор стискивает зубы, с силой обнимает чужую шею. Он уверен, что стоит просто перетерпеть. Он справится. Альфа страдает не меньше, чем он, а под конец почти жалобно говорит: — Это какое-то безумие, — и Коннор с ним согласен. Впереди еще два с половиной дня. И их надо как-то пережить.***
Выясняется, что в молоко альфы что-то подмешено. Иначе бы у него просто не встал. Об этом Коннор догадывается слишком поздно. Это… почти унизительно. Ему, которому с детства твердили, что величайшее сокровище человечества находится буквально между его ног, будто дают пощечину. Как можно не хотеть омегу? А вот так. Третий раз — «последний, пацан, пожалей старика!» — мало чем отличается от первых двух. Но вот отрубается Коннор удивительно быстро: он растягивается на ложе, альфа ворчит где-то рядом, взбивая подушку, и Коннор будто выключается, так и не сняв повязку. Сквозь сон он чувствует, как на плечи ложится тяжелое покрывало.***
Психолог смотрит так понимающе, мягко, и говорит так вкрадчиво, что у Коннора челюсть сводит. — Вы хотели заниматься сексом с тем альфой? Коннор вздыхает. Ответ он ищет уже много лет. — Я не знаю, — говорит он, — тогда я думал, что должен это сделать. Что это мой долг, что я создан для этого и прочая чушь. Мне было страшно оказаться изгоем. Поэтому, наверное, я в тот момент и настоял, — добавляет он. — Вы обвиняете его в том, что произошло? Коннор закуривает. Почти театрально выпускает дым. — Не думаю, — отвечает он, — я был зол на него долгое время, но сейчас мне кажется, что он тоже был жертвой обстоятельств. Тот режим подминал всех: и омег, и альф. Столько семей было разрушено из-за этого тупого закона «альфа-омега», не сосчитать. Психолог поправляет очки. — Мы сейчас говорим о Вас, — говорит она мягко, — и о том, как Вам жить дальше. Коннор поджимает губы. — Это не было добровольным согласием, Коннор, — психолог смотрит в упор, — это травма, и ее не так просто пережить. Мы работаем довольно долго, но я до сих пор не могу понять, что Вы чувствуете к тому альфе. В Вас много злости и боли, но можете ли Вы быть ему… ну, благодарны? Коннор выдыхает сквозь зубы. — Я никогда, — цедит он, — не буду благодарен альфе.***
Альфа куда-то отлучается, а возвращается уже тогда, когда Коннор успевает обозлиться и запаниковать. — Где Вы были? — слишком напряженно спрашивает он, стоит только двери хлопнуть. — Нам нельзя отсюда уходить! Это звучит глупо, потому что альфа за прошедшие сутки шастал туда-сюда в свободном порядке, но размеренный тяжелый шаг сбивается. — Как ты понял, что это я? — в голосе ни капли раздражения, только любопытство. Коннор морщит нос. — Запахи, — неохотно объясняет он, все еще недовольный, — я знаю Ваш запах. Услышал его еще из коридора. Альфа присвистывает и садится на ложе. Его тяжесть уже почти привычна. — Значит, это правда? У омег обоняние работает на другом уровне? — Он что-то обдумывает. — Типа как у собак-ищеек? А вот наркотики, — он звучит заинтересовано, — сможешь унюхать? Коннор аж дар речи теряет. Пытается скорчить укоризненное выражение лица, но повязка мешает. — Я не знаю, как пахнут наркотики, — говорит он, — и вообще: Вам зачем? Альфа беззаботно хмыкает. — Да так, рабочие вопросы, — и вот теперь уже мучается Коннор: то ли он связался с представителем службы наркоконтроля, то ли с дилером. И не проверишь же, а. Коннор поджимает колени, надувается, как воробей. Он уже воспринимает альфу как партнера по несчастью, и рассчитывает, что через этот кошмар они пройдут вместе. Поэтому позволяет себе обидеться. В то время Коннор еще молод и наивен. В то время Коннор готов доверять первому встречному, проявившему к нему немного эмпатии. От этого он будет избавляться долго. — Так где Вы были? — уточняет он. Альфа как-то криво усмехается. — Искал способ, как доставить тебе удовольствие, — слегка смущенно признается он. — Ну, в интернете. Коннор таращится на то место, где, как он предполагает, сидит альфа. Пауза становится совсем неловкой. — Слушай, я не знаю, что там вам вбивают в голову в этих ваших Домах Высокого Быта, — альфа, судя по звуку, потирает ладони друг о друга, — но, вообще-то, секс — это круто и приятно, если знать, как действовать. Ты… отличаешься от всех, с кем я был до этого. Поэтому я пошел искать. Вот. Коннор молчит. Потом осторожно произносит: — Это… лишнее. Альфа вдруг кладет ему руку на плечо. — Это никогда, — глубоким голосом произносит он, — не лишнее. Запомни это.***
— Это так… нелепо, — говорит в итоге Коннор, и это самое точное определение, которое он может дать. Прикосновения. Дыхание. Звуки. И Коннор, который просто не знает, как реагировать. Ему не плохо, ему даже почти не больно (почти). Просто… дико. Тогда он еще не знает, что возбуждение — в том числе и когнитивный процесс. И не понимает, почему их с альфой… обжимания заставляют его скорее хихикать, чем стонать.***
Нос у сексолога настолько огромный, что Коннор не может оторвать от него взгляда. Он просто не понимает, как тот уместился на лице мужчины. Это переходит уже все грани приличия, когда сексолог, прокашлявшись, говорит: — Значит, тогда Вы не смогли расслабится? Коннор вздрагивает, поспешно отводя взгляд. — Не совсем, — говорит он. Облизывает губы. — Я расслабился, но не так, как было нужно. Мне было… спокойно. Просто спокойно. Сексолог молчит. — А сейчас этого чувства нет? Коннор качает головой. — Я много раз пробовал, — объясняет он глухо, — у меня было десятки партнеров, разных полов, разного… всего. Я не могу полностью отдаться процессу, я все время… думаю о чем-то постороннем. Я, — он вздыхает и признается, — не могу кончить. — Даже с альфами? — Особенно с альфами, — вскидывает глаза Коннор. Сексолог молчит. Потом чешет свой выразительный нос. — А в тот раз, — спрашивает он, — Вы смогли кончить? Коннор молчит. Размышляет. — Да, — признается он спустя пару минут молчания, — в тот раз я смог.***
К концу второго дня его доводят до грани. Руками. На большее он пока не готов. Коннор знает, что такое мастурбация. У него имеется опыт. Но это… совсем другое. Тогда он ни о чем не думает. Он поражен. Он шокирован. Он тяжело дышит, его кожа влажно блестит. Ноги подрагивают. — Ну слава Богу, — выдыхает альфа. Откидывается на ложе. От него приятно пахнет потом и гранатом. Коннор мнется. Ему хочется что-нибудь ему сказать, хоть что-то. Но что? Благодарят ли за такое? Разговаривают ли вообще партнеры после соития? Должен ли он что-то сделать в ответ? Альфа словно читает его мысли. — Не парься, — хмыкает он, — все бывает в первый раз. Коннор выдыхает. И расслабляется.***
Ночью он не может уснуть. Он размышляет. Его жизнь… его жизнь…. Господи. Горячая рука ложится между лопатками. Слов не следует. Коннор благодарен.***
Коннор не снимает повязку до самого конца. Он… не может. И не хочет. Это… это очень странно. Этот человек ничего для него не значит. Он даже имени его не знает. Его задачей было просто… зачать. И все. Согласно традициям, они пытались три дня. Когда время приходит, Коннор молча слушает, как альфа одевается. В помещении стоит тишина. Свечи потушены. Коннор не решается даже пошевелиться. Альфа громко выдыхает. — Ну что ж, — говорит он как-то глухо, — вот и все. Коннор кивает. Поднимается на ноги, склоняет голову в традиционном поклоне. Ему кажется, что альфа смотрит на него разочаровано. Коннор не может понять, почему у него поджимаются губы. Он себя одергивает. — Прощайте, — говорит он. И слушает удаляющиеся шаги.***
Естественно, его семья знает и о его («непотребном», как добавляет отец) поведении, и о скандале, который закатил сам отец. Но они ничего не говорят. Они вообще стараются с ним не пересекаться: сторонятся, смотрят осторожно, избегают. Одна мама глядит на него оленьими глазами. Он же сам не может выдавить из себя ни слова целых три дня.***
Поход к врачу подтверждает, что все было не зря. — Поздравляю, — говорит доктор. И скрещивает руки на груди. Коннор не выходит из комнаты неделю.***
Он плохо помнит следующие месяцы. Он будто в вакууме, или под толщей воды. Ему мало что интересно, мало чего хочется. Разве что спать. Все говорят, что это нормально. Мама трясется над ним как над хрустальным. Она следит за его питанием и расписанием, таскает его по врачам, заставляет выходить на прогулки, покупает какие-то безделушки, пичкает витаминами. Он неловко благодарит ее за заботу. Она отмахивается. Ее глаза сияют, на губах — легкая улыбка. Она счастлива. Отец более сдержан в эмоциях: хлопает его по плечу и говорит: — Отлично, — и снова погружается в экономические новости. Братья не обращают на него внимания. Он для них будто чумной. Только старший иногда как-то печально вздыхает, но ничего не говорит. У Коннора портится характер и болит спина, и потому ему постоянно хочется напомнить брату о его словах. «Не допущу», говорил он. Да как же. Изменения его тела… удручают. Коннору противно на себя смотреть. Он огромный и нелепый. Все совсем не так, так он представлял. И не так, как обещали. Мама его нытье переносит стоически. Лишь слабо улыбается. — Почему, — срывается однажды Коннор, — ты так носишься с ним? Ты ведь даже не увидишь его! Мать смотрит на него как-то непонимающе, светло и тоскливо. — Это мой внук, — говорит она. Больше Коннор эту тему не поднимает. И старается держать себя в руках. Чем ближе этот день, тем сильнее у него трясутся ноги. Его мучения заканчиваются в сентябре.***
Это Ад. Коннор не помнит, сколько он здесь. Он мокрый как мышь, его трясет, безумно хочется пить. Он сорвал голос от криков. Пот заливает глаза, он ничего не видит. И больно. Неебически больно. Его будто наизнанку выворачивают. Сознание уплывает. Вокруг суетятся люди. Их много. На него все время орут, требуют собраться и дышать, задают какие-то странные, тупые вопросы. Коннор пытается отвечать, но язык заплетается. Он бессильно хрипит. — … надо резать... — … устал, больше пятнадцати часов, ему не хватит сил… — … родственники против анестезии, ждем решения альфы… Потом его крепко хватают за руку и держат, держат, держат. Он слышит запах граната. Но не может даже повернуть головы. Это Ад. Ад на земле. Наконец, по спине проходит судорога, тело взрывается болью, приборы пищат, он снова кричит, и все заканчивается. Сквозь туман в голове он слышит женский голос: — Здоровый мальчик. Альфа. Коннора будто крюком за легкие хватают. Он не знает, как ему хватает сил приподняться на руках: — Покажите, — не своим голосом требует он, — покажите! Медсестра недовольна, смотрит куда-то в сторону и что-то говорит, но потом подносит ребенка ближе. Коннора будто по мясу режут. Он не может дышать. И отвести взгляда. Когда ребенка уносят, у него случается истерика. Он орет, ругается, рыдает. Ему что-то вкалывают. Он продолжает кричать. Он не помнит себя от боли и горя. Мама, сидящая рядом, горько плачет.***
По традиции — сука-сука-сука! — ему дадут имя на ту же букву, что и имя его второго родителя-омеги. «К», значит. Это все, что будет их связывать. Коннор не ест четыре дня. Для конспирации к его дате рождения добавят несколько дней. Он не узнает, что родился 23 сентября. Это будет знать только узкий круг людей. Но не он. Коннор порван. Врач, осматривая его, качает головой. — Плод был крупным, — говорит он, — и зашили грубовато. Чисто косметически поправим, однако могут быть осложнения… Его выписывают через неделю. Дом украшен позолоченными амулетами и дорогими тканями. Семья хочет сделать памятные снимки. Все соседи знают, что эта семья теперь в почете. Коннор не выходит из своей комнаты до тех пор, пока к нему не приходит старший брат. Альфа. Они разговаривают. Долго, мучительно, переходя на крики и откровенные оскорбления. Коннор готов ему врезать. Брат тоже держится из последних сил. Но это то, что ему нужно. Это то, что буквально сдирает с него кожу. Это то, что его спасает. Из Коннора выходит дурь. У него открываются глаза. Он унижен. Он растоптан. Его использовали. В нем кипит злость. Больше. Никогда.
