PAST II.
29 сентября 2024 г., 04:13
***
Коннор требует присутствия нотариуса и адвоката. Отец напрягается. От него все чаще пахнет перегаром, он все чаще запирается в своем кабинете. Мать хлопает глазами, но ничего не говорит. Коннор, похудевший и озлобленный, призраком шатающийся по дому, в последнее время ее пугает. Они обсуждали это с братом. Все продумали. По крайней мере, так кажется Коннору. Ваахр — крупный материальный подарок на рождение наследника, который альфа делает омеге. Ну, как бы омеге. Традиционно это могло быть и золото, и камни, иногда и ценные бумаги, но позже Семьи стали сами решать, чего попросить. Коннор читал, что во времена Великой Депрессии даже несколько мешков муки считались роскошным даром. А самый известный ваахр, ставший приметой того времени — нормальная пара стелек. Закономерно, что сам альфа не присутствует на церемонии, но отчего-то Коннор все равно чувствует досаду. Его самого-то чудом пустили, — мать пыталась что-то говорить о приличии и традициях, но Коннор зыркнул на нее так выразительно, что она быстро замолчала. Отец, глядя на этот цирк, презрительно фыркнул, но не встал вмешиваться. От него разило. Они сидели в гостиной: его торжественно-надменные родители, сам Коннор — оранжевая (он же понес, вдруг кто-то забыл?) маска, золотые спицы в волосах, идеальная осанка, взгляд в пол, — адвокат, нотариус и представитель альфы в почтенных летах, задумчиво попыхивающий табак сорта «кавендиш». Сначала они говорят о цифрах; отец чуть из кожи не выпрыгивает, когда слышит сумму годового заработка отца его внука. — Что?! Почему так мало?! Представитель альфы задумчиво выпускает дым в потолок. — Он, хоть и был признан героем, еще не получил звания на момент зачатия, — объясняет он, — а именно с этого дня начинается отсчет процентов. Вот столько, — он тыкает морщинистым пальцем в цифру на бумажке, — вы будете получать ежегодно в течение семнадцати лет как отчисления. В качестве же ваахра, — он тыкает в другую цифру, — вы можете просить что-либо на эту сумму. Отец взбешен. Он вскакивает на ноги. — Как Вы смеете! — выкрикивает он, яростно жестикулируя. — Омега был высшей категории, ребенок рожден здоровым и в срок! Вы обманщик! Представитель гневно поджимает губы. — Держите себя в руках, — сухо требует он, — здесь не только Ваша супруга, но и Ваш сын-омега. Ребенок, хвала небесам, действительно чудесный, но омега, породивший его, был категории «В+», — он бросает быстрый взгляд на Коннора, — и, насколько я знаю, именно материальное положение Вашего Семейства не позволило ему стать Высшей Лигой. Отец разъярен. Он готов продолжить спор, но мама аккуратно касается его бедра своей сухой длинной ладонью и качает головой. Успокаивает. Отец, подумав, тяжело опускается на диван. Перемирие. Представитель хочет сбавить градус напряжения. — Однако, должен признать, столь изящного создания, — он улыбается уголком губ, — я не видел много лет. Омега изумительной красоты, спору нет. Мама светится, будто комплимент сделан лично ей. Коннор борется с желанием закатить глаза. Представитель прокашливается. Дым окутывает его клубами. — Если в данный момент ваше Семейство не решило, чего пожелать, вы можете взять месяц на раздумья или обналичить чек… — Решило, — говорит вдруг Коннор, — я хочу вложить эти деньги в свое образование. Тишина висит гробовая. Дерзость просто неслыханная. Мама прижимает ладонь ко рту, отец таращит глаза. Коннор понимает, что это его единственный шанс высказаться. — У меня нет банковского счета, — говорит он, поворачиваясь к ошалевшему нотариусу, — однако при переводе средств в назначении платежа будет стоять слово «ваахр». Исторически ваахр может принадлежать только омегам, и поэтому я имею право распоряжаться этими деньгами, — он сглатывает. Его не перебивают. — Я хочу при присутствующих здесь свидетелях заявить, что намерен потратить средства на свое образование. Я выбрал колледж, выбрал специальность, — это блеф. Он ни одного сайта не открывал. — И я хочу узнать, возможно ли это. Некоторое время нотариус молчит. За него отвечает семейный адвокат. — Мне надо поднять архивы и сверить действующие законы штата, — говорит он неторопливо, — но я знаю, что лет сорок назад были омеги, претендовавшие на высшее образование. Возможно, что-то и выйдет. Этого Коннор не знал. Девяносто процентов им сказанного — «расчетный счет», «назначение платежа», — ему на пальцах объяснял брат. Он старается сохранять невозмутимый вид, хотя его сердце пускается вскачь. Коннор поворачивается к отцу. — Ваахр принадлежит мне, но проценты общие, — говорит он, — я отдам тебе всю сумму ваахра сейчас, немедленно, если ты подпишешь документ, обязующий тебя оплачивать мне колледж с получаемых процентов вплоть до конца обучения. По моим подсчетам, это будет около трети от всей суммы. То есть, еще останется. Коннор знает, что отцу позарез нужны деньги. В доме не осталось прислуги. Мама стоит у плиты сама. Отец постоянно напряжен, почти зол. Он определенно рассчитывал на эту сумму. И у него нет выбора. Но все равно Коннор ходит по лезвию. Отец — нет, сейчас это альфа, — смотрит на него так пристально, будто в первый раз видит. Он изучает. В его высокомерном, тяжелом взгляде одновременно все: от интереса до презрения, от насмешки до мимолетных бликов страха. В будущем Коннор выработает иммунитет к подобному. Наконец, он говорит: — Старший надоумил? Сам бы не догадался. Коннору неожиданно обидно. — Ошибаешься, — произносит он, но отец лишь фыркает: — Зачем тебе это? Что изменится в твоей судьбе, если ты получишь корочку? Коннор пока не знает ответа. Но верит, что его путь будет другим.***
Сначала левое бедро неприятно покалывает при ходьбе, а потом оно немеет, будто отсиженная конечность. Разминка помогает слабо. Коннор упорно игнорирует недомогание, но, когда хромоту замечает мать — она стоит у плиты с раннего утра, и это их новая реальность; он же спускается к завтраку позже всех, потому что остальная семья предпочитает избегать его общества, — она серьезно обеспокоена. Она тащит его к «врачу», но не к семейному — тот дорого берет, да и внимание отца привлекать не хочется, — а к какому-то своему, особенному, найденному тайными каналами. Коннор только успевает хлопать глазами: это маленькая каморка в старом бизнес-центре, и даже таксист какое-то время кружит по району, выискивая дорогу. В кабинете висят пучки трав и тлеют причудливые благовония (не те, что одобрены Церковью), на полках стоит множество книг, исписанных вязью и рунами, а на столе в структурированном хаосе лежат самые разные кристаллы, от крошечных камушков до исполинских образин, вызывающих у Коннора нервную дрожь. Мать договаривается и его, Коннора, кладут на футон лицом вниз. В спину втирают что-то жгучее, пахнущее ментолом, и Коннор звучно чихает. А потом его пытаются убить. Альфу зовут Моника (Манх Нгон, как выяснится позже). У нее раскосые глаза, смуглая кожа и жесткие волосы, собранные в высокий пучок. Она самый маленький человек, которого Коннор когда-либо видел, но ее руками, кажется, можно задушить быка. Он не сдерживается и орет от боли, когда альфа, немыслимо изогнувшись, локтем проминает его спину так, что его натурально выгибает, но она — жестко, с сильным акцентом — бросает: — Тишина! — и он затыкается. Это нелегально. Это — только альфам с медицинским образованием (или родственникам) можно касаться омег вне «встреч» — незаконно. Это помогает. После третьего массажа боль уходит, нога двигается свободно. Альфа неожиданно обращается к нему: — Вернешься, — говорит она, хмуря брови. Потом она указывает на его живот, все еще перетянутый бандажом. Коннор отказывается снимать его даже во время сеансов. — Да? Коннор медленно, осторожно кивает. Он не уверен, можно ли ему открывать рот — все-таки альфа. Моника качает головой. — Спина. Спина — проблема. Плод… сбил цикл. Двигайся, — советует она, — танец, бег. И приходи еще. Мать платит щедро. Коннор склоняет голову в традиционном поклоне. Через два месяца он снова оказывается на футоне.***
Отец соглашается. Сквозь зубы, но соглашается. Предварительно у него состоится долгий — и эмоциональный— разговор с кем-то из тех, кого Коннор привык называть «друзьями семьи». Альфы сидят в кабинете отца почти четыре часа, несколько раз требуют крепкий кофе и коньяк с лимоном, удушливый смрад сигар мерещится даже в гостиной (мама кривит нос), иногда слышатся крики, ругань, грохот, кто-то разбивает пепельницу, но итог известен — отец соглашается. Коннор, беззастенчиво подслушивающий, улавливает всего несколько фраз. Волнения. Новый взгляд. Гибкость. Игра на опережение. Потом старший брат-альфа ему говорит: — Видать, старый черт не совсем дурак, — и снова исчезает из дома на четыре дня (что уже становится привычным). Коннор едва сознание не теряет, когда адвокат — звонок на личный номер матери, но к трубке просят его, — сообщает, что, чисто теоретически, он «может реализовать свое право на высшее образование». Но, конечно, есть ряд нюансов. Так он оказывается один — брат опять отсутствует — в море информации: ему предстоит выбрать колледж, который его примет. Коннор научен анализировать, структурировать, изучать, но ему будто бы никогда — или действительно никогда? — не давали права серьезного выбора. Выбора, который повлияет на его жизнь. Он взбудоражен. В итоге он подает заявку на подготовительные курсы.***
Это сложно объяснить матери, но Коннор говорит: — Мне нужен друг, — и упрямо вскидывает подбородок, будто это может на что-то повлиять. Мама медленно поворачивает голову и внимательно, задумчиво на него смотрит. На ней домашние очки для чтения; некогда золотые волосы уже тронула первая седина, на мягком вязаном кардигане пятнышко от кофе. Понимая, что он не отвяжется, она со вздохом откладывает вышивку (лебеди, розы, луна). — У тебя уже есть друзья, — терпеливо замечает она. — замечательные ребята, послушные и воспитанные. Или они тебя теперь тоже не устраивают? Коннор пропускает колкость мимо ушей и присаживается рядом. — Я хочу найти одну омегу. Пожалуйста, — просит он. Мама тяжело вздыхает. Коннор думает о Норт уже несколько месяцев. Ему нужно ее увидеть. Просто…нужно. Потому что Норт — другая. В ней есть сила, в ней есть стать, в ней есть порода. Она будто вызов всему, что определяло реальность Коннора: вызов Церкви, вызов Культуре Размножения (тогда он еще не знает этого термина, поэтому просто называет ее «это» или «хрень»), вызов Традиции. Коннор печенками чует, что у нее есть ответы на его вопросы. А у него много вопросов. Норт — глоток свежего воздуха; Коннор же задыхается. Но матери этого не объяснить, поэтому он говорит: — Хочу танцевать, — и снова подбородок вверх. Вообще-то, это имеет смысл. Коннор — омега категории «В+», но к следующей «встрече» — ему будет 20, какой ужас, — все может поменяться. Отец может выбраться из долгов (что вряд ли), Коннор может потерять часть своих преимуществ (симпатичное лицо — это не навсегда), может измениться система оценивания потенциальных кандидатов (вообще ничего нельзя гарантировать). Дополнительный навык в виде танцев — пластичность, гибкость, ритмичность, чувство собственного тела, — может улучшить его положение в глазах комиссии. Да и учиться у кого-то (относительно) знакомого дешевле, чем нанимать педагогов. Традиционно — Боже — омеги посвящают всю свою жизнь изучению одного «изящного искусства»; у Коннора это была музыка. Сколько он себя помнит, фреска с Эвтерпой висела в его спальне ровно над кроватью; однажды — после двух с половиной часов сольфеджио — Коннор спросил: — А когда я смогу заняться чем-то еще? Педагог — тонкая шея, узкие губы, водянистые глаза, жидкие рыжеватые волосы — аж поперхнулся. — Мальчик, — сказал он, прокашлявшись и отдышавшись, — следи за языком! Воистину, музыка бесконечное поле для изучения, совершенствования и поисков; этому посвящают всю жизнь, запомни! Коннор ходил мрачным еще пару дней, пока брат-альфа, заметивший его муки, не шепнул ему: — После совершеннолетия некоторые омеги осваивают еще один Навык, — и подмигнул. А Норт была танцором. И Коннор это помнил.***
Это происходит шестого ноября. В тот год осень длится особенно долго, и Коннор с самого утра (добровольно) чистит листву в саду. В последнее время он все чаще берет на себя какую-то домашнюю работу — мама виновато поджимает губы; накануне она (от усталости) разбила дорогущий бокал из итальянского стекла, и отец долго ворчал, — и даже находит в этом некое удовольствие: монотонные действия расслабляют, бесконечные нотные ряды перестают мельтешить перед глазами, осенние запахи приятно дурманят голову. Кроме того, уборка сада — одна из немногих для него возможностей побыть на улице в одиночестве. Хоть и в маске. Он благодарен. Примерно в это же время Коннор начинает задаваться вопросом, чем же ему, как омеге, надлежит заниматься в перерывах между «альфарождением». Одна мысль о том, что до конца дней своих он будет ежедневно выполнять глиссандо и рвать глотку, пытаясь взять бэлтинг, вгоняет его в нервную дрожь. А больше он ничего не умеет. Его всю жизнь обучали музыке и теории искусства; но зачем?.. — Брось, — отмахивается отец, когда он все-таки решается задать вопрос, — разве у каждого действия должен быть смысл? Коннор мстительно позволяет себе крамольную мысль об идиотах. Когда он возвращается в дом, вся семья (кроме старшего брата) сидит у телевизора. Они взволнованы — то и дело переглядываются, хмурятся, обмениваются короткими, быстрыми репликами. Отец как никогда мрачен; он ожесточенно пишет кому-то смс, изредка вскидывая голову на экран и сжимая челюсть так, что ходят желваки. Воздух звенит от напряжения. Коннор присаживается рядом. После нескольких — «возмутительных» — разговоров, в которых он не стеснялся показывать характер, ему дозволено гораздо больше, чем раньше; например, теперь он сам решает, когда хочет посмотреть телевизор. Семья не обращает на него никакого внимания, слишком поглощенная экраном; отец грязно ругается. Демонстрация. С флагами, плакатами, транспарантами. Народу много, альфы и беты, судя по одежде — middle-middle class, женщин гораздо больше, чем мужчин. Они перекрыли движение — кажется, это Нью-Йорк; видна колоссальная пробка и возмущенные водители, стоящие около своих машин, — напугали туристов, некоторые из демонстрантов яростно препираются с патрульными, остальные же что-то скандируют — звука нет, но видно, как толпа почти синхронно открывает рты и хлопает в ладоши. Иногда камера переключается на полицейских: одни из них откровенно злы, другие хмурятся, остальные — будто растеряны. Но, самое главное, символы. Символы на плакатах. Знак Венеры. Знак Марса. И буквы. Буквы греческого алфавита, в том числе и та, что принадлежит ему, Коннору. Он забывает вдохнуть. Шестого ноября случается первая демонстрация. Ее организует профсоюз медработников Бруклина; они выступают за упрощение порядка оказания помощи гражданам, по каким-либо причинам имеющим временные документы. Мигранты, иностранные работники, люди без определенного места жительства, без страховки или с трудовыми полисами, семьи за чертой бедности. И омеги. Демонстрацию быстро разгоняют (она не согласованная и почти стихийная), но темнокожая бета, кажется, медсестра, успевает дать интервью. Отрывок долго ходит по Сети, хотя его старательно (и почти мгновенно) вырезают из эфира; женщина говорит: — У него инсульт был, а он встал и пошел, — она качает головой, — пытался дойти до дома, но упал. Помер бы, но та омежка его взяла и на своих плечах к нам притащила, прямо в приемной сгрудила и стоит, плачет, мол, помогите. Говорит, в окно увидела, выбежала, даже сопровождающего не дождалась. А мы ничего сделать не можем — ни у него, ни у нее документов нет, — медсестра помолчала и вдруг другим тоном добавила: — Неправильно это. Просто… неправильно. Шестого ноября происходит первая демонстрация. А десятого Коннора принимают на подготовительные курсы в Мичиганский Университет.***
Норт смотрит будто свысока, немного недоверчиво, но голос ее звучит заинтересовано: — Ты меня искал? — шепотом, потому что опекуны стоят неподалеку. Коннор ерзает и несмело кивает. Ему неловко. Семья Норт богата: роскошный особняк с прислугой, зимним садом, собственным бассейном и верандой. Натертые лакированные полы тускло блестят, мраморная столовая с огромной люстрой ослепляет чистотой. На стенах — картины, скорее всего, даже не репродукции. И растения. Много растений. Норт в этой обстановке чувствует себя как рыба в воде, Коннор же — будто забыл про душ примерно на неделю. Мама, когда поняла, с кем ее отпрыск хочет водить дружбу, чуть не поседела окончательно. Но письмо опекуну Норт написала, и, к всеобщему удивлению, получила ответ: приходите, пообщаемся. У Норт один родитель: ее мать. Густые волосы, свирепый взгляд, альфа до мозга костей. Рулит каким-то суперприбыльным бизнесом, ходит на высоченных каблуках, пахнет дерзким и провокационным Les Larmes Sacrées de Thebes (7200$ за флакон). Пачка тонких сигарет в нагрудном кармане ее жакета наполовину пуста; она протягивает одну матери Коннора и говорит: — Она замкнулась в последнее время. Жуткая трагедия, не описать словами. Омеги, с которыми она общается обычно, не поймут ее страданий. Ей нужна компания, новая кровь. Мама кивает, будто действительно сочувствует. Норт же не выглядит замкнутой или хоть немного страдающей, честно говоря. Половина ее лица скрыта маской, но глаза — серые, веселые и дерзкие — смотрят остро и ясно, как и в день их знакомства; Коннор долго не может понять, что же его смущает в облике Норт, и только когда они остаются одни — Норт кивком подтверждает, что готова обучать Коннора; опекуны подписывают документы и удаляются в другую комнату, оживленно беседуя, — Коннор понимает: маска Норт все еще красная. Он шокирован. — Ты не понесла, — говорит он быстрее, чем успевает подумать. Норт беззаботно кивает. — Не смогла зачать? Норт окидывает его внимательным взглядом и говорит негромко: — Смогла. Но я упала, — Коннор слышит улыбку в ее голосе, — с лестницы. Прямо на живот. Возможно, даже не один раз. Жуткое совпадение, правда? У Коннора от подобной наглости аж лицо немеет. — Они заставят тебя снова, — бормочет он неуверенно, зябко ежась. — Да, но не ранее, чем через год, — Норт безмятежно ведет плечом, — потому что я «травмирована» и «разбита потерей плода». Альфа еще и компенсацию выплатит, когда время придет. А там, кто знает, я ведь могу и заболеть, — она снимает маску и хитро улыбается, — или вообще исчезнуть из баз. Технический сбой, все дела, сам понимаешь. У Коннора кончики пальцев покалывает. Прямо как с тем — с его — альфой. — Так зачем ты пришел на самом деле? Коннор мнется. Он не знает, как облечь это чувство в слова. Ему хочется разорвать свою грудную клетку и просто показать: показать ярость, показать боль, показать свои метания и огонь, сжирающий его заживо. Это сложно. Очень сложно. Он вздыхает. — Норт, — говорит он тихо, — я больше не могу, — и это все, что у него получается из себя выдавить. В будущем Коннор станет мастером ораторского искусства. Он будет произносить долгие, проникновенные речи, он будет зажигать толпу и давать ей пищу для размышлений, его будут цитировать и критиковать, его голос будет знаком тысячам людей, — но в тот день ему просто нечего сказать. И именно это подкупает Норт. — Я знаю, — также тихо скажет она, накрыв его сжатый кулак ладонью, — ты не один. Так Коннор обретает Друга.***
Накануне у него тянет низ живота. Он не обращает внимания, потому что абсолютно по-свински сожрал три куска домашнего пирога (с курицей, грибами и сливками), сверху накинул еще полтора клубничных эклера (второй просто не влез целиком) и залил все банкой шипучей газировки (полюбил с недавних пор). Мама таращит глаза и посмеивается, потому что он всегда был малоежкой и предпочитал что-то легкое, овощное, низкокалорийное; брат-альфа (наконец-то дома) участливо подпихивает ему еще один кусок, ехидно причитая, что без него Коннор просто погибнет ночью голодной смертью. Чисто из вредности Коннор съедает и его, демонстративно облизывая пальцы; в тот вечер они много смеются, и он почти счастлив. Он полагает, что просто критически обожрался, когда без сил падает на кровать и почти мгновенно засыпает; наутро же он просыпается и не понимает, какого черта происходит. Голова пустая и легкая, абсолютно бесполезная; тело же грузное, неповоротливое, горячее, совершенно непослушное. Мысли превращаются в какую-то кашу на этапе формирования: он тратит почти двадцать минут, чтобы заставить себя надеть носки, а потом сидит на постели еще столько же, пялясь в стену; летающие в воздухе пылинки приводят его в невероятный восторг, и он глупо хихикает, пряча лицо в ладонях. Боже, какой позор. Он тупой, вялый, веселый и беззаботный. Он так рад видеть маму, когда та заходит его проверить, что расплывается в масляной, пьяной улыбке и снова хихикает; он пытается встать на ноги, и — с ужасом — слышит хлюпанье. Та часть мозга, которая еще соображает, сгорает от стыда. Мама, к счастью, понимает гораздо больше, чем он. — Вот ведь… титька тараканья, — в сердцах произносит она, а потом выгоняет Коннора в ванную, меняет его постельное белье, проветривает комнату, а потом терпеливо объясняет, как правильно вставлять тампоны с аппликатором. Коннор слушает и делает вид, что что-то понимает; после холодного душа ему становится легче. Позже выясняется, что женские средства гигиены ему не подходят просто анатомически; старшему брату-альфе приходится подключиться к процессу, порыться в интернете и ехать на другой конец города в специализированную аптеку, куда его, ко всему прочему, еще и не хотят пускать. — На меня так смотрели, будто я эти тампоны вставляю вместо патронов в пулемет и расстреливаю ими невинных котят, — пожаловался он, вернувшись домой с внушительным пакетом. Поддавшись уговорам фармацевта, он взял еще и какое-то специальное белье, и прокладки, и даже средство для интимной гигиены. Мама смотрит на него, как на придурка. Коннор снова хихикает. Этот кошмар длился почти три дня. Обнаруживается, что он совсем не хочет есть, мало пьет, испытывает сильные перепады настроения, вплоть до слез. Живот постоянно болезненно тянет, часто хочется в туалет; и, конечно же, это омерзительное чувство влаги между ног. Но самое худшее — запахи. Ни альфы, ни беты почти их не слышат; Коннор же просто с ума сходит от интенсивности, неоднородности, резкости и откровенной вонючести некоторых вещей. Его тошнит от утренней яичницы, запах молока заставляет скривить лицо, вода из труб отдает тухлятиной, все члены его семьи, очевидно, пользуются просто отвратительным мылом с дешевой химозной отдушкой, не говоря уже про их природные — далеко не розы — запахи, весь их дом пыльный и затхлый; но вишенка на торте — его собственное тело. Он слышит свой запах. Ему так стыдно, что он пахнет так кричаще, так откровенно, что весь третий день он проводит в постели, прячась под одеялом. Когда течка заканчивается, он еще долго не может прийти в себя; в каждом дуновении ветерка ему мерещится привкус собственных соков, и он серьезно подумывает жечь благовония круглосуточно. Разумеется, желания он не почувствовал. Только унижение, если угодно. Но тогда Коннор еще не знает, что в первую свою течку он легко отделался.***
Радость Коннора быстро улетучивается: все его обучение на подготовительных курсах сводится к написанию бесконечного количества эссе, которые он отправляет куратору на проверку два раза в неделю. Собственно, все. Ему не разрешено посещать лекции на кампусе, не разрешено пользоваться университетской библиотекой — ему прислали четыре учебника, которые он прочел в первую же неделю; запросы на выдачу дополнительных книг отклоняются без комментариев, — его имя даже не отображается в списках группы — простая «К.», под которой идет ID. Адвокат — «да звони ты уже в любое время, Господи» — пожимает плечами: — Не все так быстро, юноша. Наберись терпения. Большая удача, что тебя вообще туда приняли. Будем бороться дальше. За свои эссе они получают отметки. «К.» в списке стабильно на третьем с конца месте, с одной и той же припиской: «удовлетворительно». Любой другой на его месте от разочарования опустил бы руки; Коннор же сжимает зубы и с рыком берется за книги. Он учится… учиться. Самостоятельно, без педагогов и пособий: своя голова, свои мысли, свои выводы. Коннор (был) научен анализировать, структурировать, изучать, — по крайне мере, он так думал; как же сильно он ошибался, — но внезапно оказывается, что его учили зубрить, пересказывать и повторять; мысль автора не всегда на поверхности, «черное» не всегда значит «черное», некоторые вещи не поддаются осмыслению и с этим нужно смириться. Коннор… в восторге. И не собирается останавливаться. По вечерам его голова стабильно пульсирует и ноет, а перед глазами прыгают мушки — иногда еще и ноты, а иногда — новые связки, которые ему показала Норт, — так что его характер портится еще сильнее; к семье он теперь обращается скорее требовательно, чем уважительно. Отец однажды (в глубоком подпитии) говорит: — Дал же Господь кровиночек: один себе скоро фамилию на «Кинг-младший» поменяет, второму же только волю дай — все глаза себе о книги сотрет. А кто, спрашивается, будет преумножать доход и честь Семьи, а? — Есть еще мы, — откликается средний брат-бета, но отец от него досадливо, как от мухи, отмахивается. На мгновение Коннору кажется, что он видит боль в глазах брата, но тот быстро отворачивается и утыкается в экран телевизора; отец продолжает бессистемно ворчать на все подряд: на семью, на ужин, на страну, на небо. Мама более благосклонна: она отдает Коннору свой старый, но еще неплохой ноутбук. — Все мои дети получили подарки в честь поступления в колледж, — говорит она слегка смущенно, на что Коннор замечает: — Я ж еще не поступил, — но мама лишь качает головой, мол, не усложняй. Его труды приносят плоды: он пишет все грамотнее, его тексты все глубже и сложнее, его словарный запас растет, как и уровень всеобщей эрудиции. Одновременно с этим он находит множество пробелов в своем образовании: он плох в естественных и точных науках (кроме математики), имеет сложности с социализацией, практически не считывает культурный контекст: отсылку на «Терминатора» ему пришлось на полном серьезе гуглить. Более того: фильмы. Бесконечное количество фильмов, которые, кажется, определяют реальность — вплоть до политических взглядов — доброй трети населения планеты. Коннор просто не знает, за что хвататься. Но он старается. Правда, старается. Хоть и падает вечерами на постель без сил. И его оценки растут. «Удовлетворительно» сменяется на «средне», потом на «выше ожидаемого», после следует «достойно», а позже он прочно занимает второе место в рейтинге группы; в его работах появляются «!», «!!» и даже «!!!» в местах, где мысль особенно хороша. Коннор горд собой, однако он все равно не первый; как бы он не вкладывался, его всегда обходят, и он не может понять, чего же не хватает в его трудах. Но сдаваться он не намерен. А потом — 9 января; накануне шел снег, воздух тяжелый, разряженный; озеро Сент-Клэр закостенело, будто многовековой могильник, в городе пробки; мама уже подумывает снять рождественские украшения, но ей лень выходить из дома, — раздается звонок в дверь. На пороге — альфа: грива нечесаных, тронутых сединой волос, потертый твидовый пиджак от Chanel, орлиный нос, злые, ясные глаза цвета ртути. Так Профессор появляется в их жизни. Первая ее фраза: — Так вот ты какой, — низким, прокуренным голосом, — мой единственный студент-омега. Вторая же: — Пустите, я с утра опрокинула два стакана кофе, на клапан давит немилосердно. Нам всем грозит, — вздох, — катастрофа. Коннор, едва успевший прикрыть лицо, не может выдавить ни слова.***
Иногда Коннор себя касается. Не так, как при мытье или растяжке. Так, как касался тот — его — альфа. Иногда Коннор о нем думает. Он знает, что альфа был высоким, тяжелым и горячим, знает, что у альфы были густые волосы на груди и шрам — толстый, грубый, рубцеватый, — на берде: нащупал, пока неловко пытался отвечать на ласки. Он помнит запах, но не уверен, что узнает голос, если услышит еще раз; он думает, о чем бы они могли поговорить сейчас, когда Коннор стал старше, сильнее, умнее. И до… «встречи» он касался себя, но по-другому: быстро, стыдливо, будто бы нехотя. Сейчас он позволяет себе гораздо больше: может погладить бедро, дотронуться до груди, грубо потянуть себя за волосы, иногда даже дает неровному дыханию сорваться с приоткрытых губ. Это хорошо, но с альфой было… иначе. Гораздо позже кто-то задаст вопрос: как их, омег, воспитанных в Культуре Размножения и буквально созданных для размножения, вообще могли ограничивать в сексе? Почему не поощрялась ни мастурбация, ни кинки, ни фетиши, почему им не давали даже попробовать себя узнать и понять, что им нравится? Норт фыркала: — Церковь, — так презрительно, словно про дерьмо, — ни логики, ни здравомыслия. Как будто, если я узнаю, где у меня клитор, я восстану против режима. Профессор же говорила: — Задача была зачать, — затяжка, выдох, дым в потолок, — и принести потомство. То, что это связано с сексом, побочный момент. Удовольствие, знаешь ли, — усмешка, — для привилегированных.***
Демонстрации затихают на несколько месяцев, но общественный интерес продолжает подогреваться: в Атланте знаменитый «Фокс-Театр» ставит провокационный спектакль, в котором антагонист и любовный интерес главного героя — омега (один и тот же, как ни странно). Конечно, омегу делают стереотипно жеманным, несколько наивным и избалованно-истеричным; более того, его играет андрогинный с виду бета с похабно размалеванными губами и криво стриженными патлами (художник по костюмам в интервью несколько раз (самодовольно) подчеркивал значимость этого «художественного символа»); но, в любом случае, это революция. Омег в искусстве — как выяснилось позже, в том, что изучал Коннор; в том, что одобряла Церковь, — изображали либо в античной (греко-римской) традиции, либо в духе маньеризма: полные, пышущие здоровьем тела, мягкие изгибы, чувственные контрасты, множество атрибутов плодородия и изобилия. В кинематографе — эпизодические безмолвные роли, глаза в пол, лица в вуали, раболепие и покорность; в музыке — трели, флейты и свирели, колокольчики, треугольники; в живописи — задние полутемные планы. Омегу на такой картине находишь сразу: нелепо манящий и соблазнительный, окруженный легким флером глупости и едва прикрытый полупрозрачными тканями, этот объект полностью выбивается из общего сюжета полотна, оставляя у зрителя (у Коннора лично, что таить) чувство некоторого... ну, в лучшем случае смущения. А тут, на сцене и под софитами, омега-циник. Омега-критик. Омега с мыслями, с чувствами, с характером. В потертом тренче, в узких брюках, с дерзким «Черт бы меня побрал!» и «Захлопни пасть!» в шокированную тишину зала. Публика была в восторге. Спектакль убрали из репертуара через полтора месяца после премьеры. Потом гремит скандал о разлученных близнецах: один был альфой, другой — омегой, и почему-то их родители посчитали, что их опасно держать вдвоем. Потом какая-то поп-дива заявляет, что всегда идентифицировала себя не бетой, кем родилась, а омегой: она тоже заслуживает почета, богатства, ваахра, ведь она тоже рожала. И медленно, шаг за шагом, начинается движение. Граффити на стенах. Шутки в стэнд-ап шоу. Статьи в личных блогах, позже — в СМИ. Странные оговорки, непонятные фонды, криво сформулированные петиции. Арты, фанфики, песни. Нонфикшн-литература (Церковь тут же требует ее запретить). Мерч: резинки, браслеты, футболки с символами, значки, нашивки. Слоганы. Конечно, опытные политологи, имиджмейкеры, пиарщики и SMM-менеджеры чувствуют, что что-то происходит, но ведут себя осторожно: первое время они не очень понимают, на какую ЦА можно работать. И кто, самое главное, все это спонсирует. Все решает случай; к сожалению, несчастный. Альфу зовут Энтони, он — мэр Фресно, молодой, красивый, богатый, влиятельный. У него острый язык и ослепительная улыбка, коллекция спортивных автомобилей, амбиции (губернатор Калифорнии не менее, чем через пять лет), чудесный светловолосый муж-бета (бывший военный; выправка, скромность, преданность), и, как вишенка на торте, прелестная дочка-омега: большие синие глаза, кудряшки, желтенькое платьице с сандаликами. Его дочери шесть; ее зовут Сьюзи. Она похожа на маленькую жизнерадостную маргаритку, и доподлинно неизвестно, кто именно — его пиар-команда или сам Энтони — решает сделать ее инструментом влияния на публику, но фотографии счастливой семейной жизни — поход в зоопарк; день рождения в бассейне с шарами; платья диснеевских принцесс; щенок; игры в саду; короткие видео с детскими «папочка» и звонким смехом, — заполняют соцсети альфы. Популярность мэра растет, хоть отклик и неоднозначный: одни пребывают в умилении от картин чужого счастья, любви и гармонии, другие же возмущены — омегу балуют, выставляют напоказ, тратят на нее слишком много средств и времени. А потом Сьюзи — февраль, дороги мокрые и скользкие, — сбивает машина. Журналисты прибывают к больнице молниеносно. Они ожидают увидеть решительного, сурового альфу, лидера и бойца, главу семейства; они ожидают торжественной речи или громкого заявления, чего, мать твою, угодно; но находят лишь сломленного, убитого горем родителя: слезы, сорванный голос, воспаленные глаза, волосы будто снегом припорошены — поседел от страха. Муж-бета — бледный, с поджатыми трясущимися губами, — вцепился в руку супруга мертвой хваткой; и кто-то из репортеров — совершенно случайно, разумеется, — записывает разговор с хирургом: — Шансы есть, — говорит тот устало, — что хотите сохранить: мобильность или репродуктивные функции? — Ч-что? — еле слышно переспрашивает мэр. Хирург вздыхает. — У вас омега, — объясняет он, — ее ценность — в потомстве. Сейчас надо решать быстро: либо ноги и она будет ходить, либо матка. Выбирайте. И вот тут общественность взрывается.***
Через полтора месяца после первой течки его скручивает так, что он не может встать. Боль острая, стреляющая, отдает в прямую кишку, мочевой пузырь, внутреннюю поверхность бедра; он не двигается три дня, вспотевший, озлобленный, ненавидящий весь свет; даже его мама невыносимо воняет, поэтому он вопит оставить его в покое и не лезть со своими советами, едой или питьем; ко всему прочему, он еще и постоянно икает, что доводит его до нервного тика. Когда все заканчивается, один из братьев-бет имеет наглость спросить, чувствует ли себя Коннор «повзрослевшим». Это первый раз в жизни, когда Коннор готов избить человека. Естественно, он требует врача. Отец ворчит — мятый костюм, перегар, пот и сигареты «Lucky Strike», — но сделать ничего не может: кажется, члены семьи серьезно опасаются, что Коннор прирежет их темной ночью в случае отказа. Врач, разумеется, их, семейный, тот, который вел его с детства, курировал созревание плода, консультировал по поводу разрывов; по какой-то причине он долго отказывается записывать Коннора на прием, а когда тот все-таки оказывается в кабинете, не берет кровь или какие-то другие анализы, а просто устало опускается в кресло, промакивает лысину и говорит: — Рассказывайте. Врач обращается к матери Коннора, потому что он… э, альфа (???). Других причин как будто бы и нет. Коннор внезапно возмущен: этот человек наблюдал за ним с самых невинных лет, осматривал его тело, касался его там, где никому не дозволено, но завести разговор со своим пациентом — он, Коннор, на приеме! — он даже не удосуживается: так, через посредницу, которая сама не очень понимает, что здесь делает. Коннор сжимает челюсть. Это… унизительно. Нелепо. Невероятно. Врач выслушивает мать — та стыдливо краснеет и мямлит, сбиваясь при перечислении симптомов, — а потом, сняв очки, снисходительно замечает: — Вы драматизируете, дорогуша. Уверен, все не так страшно. Ваш мальчик — омега, и совершенно нормально, что у него есть течки. Не у всех они проходят гладко и легко, но что поделать? Такова его природа. В кабинете стоит тишина. Потом мать неловко (и смущенно) кивает, а Коннору кажется, будто ему прижгли кислотой желудок. — Мне больно, — не в силах справится с собой, говорит он не своим голосом, — по-вашему, нормально, что мне больно? Врач недовольно поджимает губы, оскорбленный, очевидно, тем фактом, что омега посмел открыть рот в его присутствии. — Всем больно, — говорит он несколько заносчиво, — думаешь, ты один такой? К тому же, говоря о тебе, — он как-то заискивающе ухмыляется, — известно, что ты любишь…. м, привлекать внимание, — мать удрученно тупит взгляд, и Коннор вдруг понимает, что врачу известно об инциденте во время «встречи». У него холодеет спина. — Могу посоветовать только понести повторно. Говорят, настоящим самкам это помогает. Из кабинета Коннор вылетает как ошпаренный. Его колотит от злобы и стыда, ему кажется, что никогда в жизни его так не унижали. Он почти бегом спускается на первый этаж, в зону ожидания, и забивается в самый дальний угол; мать, кидая на него тревожные взгляды, останавливается у ресепшна и договаривается по поводу оплаты. Коннор так поглощен своей яростью и обидой, что не сразу замечает человека, робко к нему подсевшего. — Ты хотел узнать, как облегчить течки? Коннор стремительно поворачивается и замирает, раскрыв рот. Уборщица. Омега. Очень старая омега, лет пятьдесят. Таких пожилых он еще никогда не встречал. Полное тело, круглые очки с сильным увеличением, кожа рук иссушена химией и водой. Сутулость. Не хватает зуба. И вдруг Коннор понимает, что не знает ни одной старой или взрослой омеги в своем окружении. Никогда не видел их ни среди гостей их дома, ни еще… где-то. Или не обращал внимания? «Легкая, омежья работа». Что это? Что… чем занимаются омеги, когда их репродуктивный возраст закончен? Почему он никого не знает? Коннор продолжает таращить глаза, дыша через раз, пока омега, достав из кармана потрепанного халата блокнотик (с котенком), торопливо что-то корябает. — Вот, — говорит она, слегка шепелявя, — возьми. Ты к этим, — кивок на кабинеты, — не ходи, они сами ничего не знают и помогать не хотят. Нужно в книжках старых искать, или просто по наитию, понимаешь? Клюква там с водой горячей, и лимон еще можно. Сахар тоже, да побольше. Ноги в тепле всегда держи, это важно. Грелки делай, чем горячее, тем легче будет. А еще гимнастика, кулаки под поясницу подкладываешь, вот здесь, да, и встаешь на лопатках и пятках, и так стоишь… Коннор ошарашенно заглядывает в листочек. Куча грамматических ошибок. «Жывот», «шокалад». И плохо пропечатанный котеночек в углу. Ему хочется плакать. — Сколько… скольких Вы родили? — шепотом спрашивает он. Омега солнечно улыбается. — Как и положено, пятерых, — говорит она с теплотой и толикой гордости, — две девочки, три мальчика. Все альфы.***
«Анедия, Аплония, Аттис, Беронис, Кадия, Кресса, Драука, Фабия, Фаустилла, Феликла, Фортуната, Хабенда, Хелпис, Януария, Иас, Мола, Муртис, Миртала, Мисис, Наис, Панта, Реститута, Русатия, Скепсис, Виктория и дочь Сальвия». Коннор не может оторвать кончиков пальцев от букв, напечатанных в книге. Его сердце трепещет. Дыхание сбивается. Имена звучат в голове, словно гимн. Он вот-вот заплачет. Профессор — вельветовые брюки, поза «нога-на ногу», крепкие сигареты и стаканчик бренди «Bardinet XO», стыренного из запасов отца, — говорит: — Их имена были набиты на стене публичного дома в Помпеях, — она делает глоток, — древнейшее упоминание омег в истории, да. Любопытно, что все женщины. Но кто бы, черт бы побрал, сомневался, а? Она приходит несколько раз в неделю, наплевав на такие мелочи, как комфорт домочадцев и правила приличия. Она разговаривает громко, грубо, много курит, предпочитает кофе или алкоголь, остается допоздна. Ее интересует только Коннор: они часами сидят в гостиной или на веранде, беседуя, и она объясняет то, что считает важным для образованного человека: от азов лингвистики до устройства политической системы Великобритании. Иногда она разрешает матери — большие глаза, пряжа в руках, свежие духи, — тихонько сесть рядом и слушать; Коннор думает, что она ненавидит мужчин как явление, а ему делает скидку по одной простой причине — он омега. И ее — гипотетический — студент. — У меня свой интерес, Коннор, — говорит Профессор, — это не акт альтруизма или благотворительности, поверь. Я хочу понять, как они вас, овечек, воспитывают: как можно вырастить покорных, послушных и готовых раздвигать ноги по команде существ, используя лишь, — усмешка, — культуру. И чем же ты, — глаза в глаза, — отличаешься, а? Она часто обращается к истории. Она любит рассказывать о женщинах: ученые, врачи, политики, правительницы, художницы, писательницы. Она шутливо называет себя «престарелой суфражисткой», и даже носит лилово-бело-зеленую брошку, доставшуюся ей на каком-то аукционе. Коннор не понимает, к чему это, пока не узнает, что раньше женщин — даже альф! — не подпускали ни к деньгам, ни к работе, ни к власти. — Но все, — говорит Профессор, — можно изменить, а? Она рассказывает и про омег. Про них известно с Древних Времен: когда богатые римляне обнаружили, что их мальчики-рабы способны приносить потомство, они нередко этим пользовались, хоть были порицаемы обществом; в достойном браке могли состоять только мужчина и женщина, и только их дети могли становиться гражданами. — Но были, конечно, и исключения, особенно у греков, — добавляет Профессор, — Ахилл и Патрокл, например. В Средневековье омеги считались посланниками Дьявола — как же, мужики и рожают, свят-свят, — и сжигались. Женщины-омеги клеймились второсортными, редко вступали в брак и подвергались гонениям; они жили коммунами недалеко от больших городов и торговых путей и занимались ремеслами, нередко притворяясь мужчинами-бетами. — После нескольких эпидемий, когда вымерло полчеловечества, все стало несколько лучше. Но далеко не сразу, а. В Османской Империи омеги были наложниками, в Древнем Китае использовались в качестве рабов, на Руси их нередко отдавали в монастыри. А вот в Африке их боялись и уважали, делая учениками ведьм или шаманов. Короче, не сильно смахивает на статус «сокровища». И Коннор лишь тоскливо вздыхает, понимая, что сам-то недалеко ушел. Отец, кстати, в ярости: орет, брызжет слюной, громит дом и пугает мать до дрожащих коленей. — Какая-то альфа шляется в мой дом! — он бьет кулаком в стену. — То ли трахать мою жену, то ли трахать мою омегу! Вы понимаете, какой это позор?! Что, мать вашу, скажут соседи?! И Коннор просто не может сдержаться: — Ничто не опозорит этот дом сильнее, чем ты, — едко цедит он. Отец на секунду замирает, а потом замахивается. Так Коннор получает свою первую в жизни пощечину. Профессор, обнаружив на следующий день синяк на его щеке (и опухшую от слез мать), тяжело вздыхает и идет в кабинет к отцу. О чем они говорят, неизвестно, но отец поспешно собирает вещи и уезжает на три дня; возвращается мрачный, тихий, с лютым перегаром. Больше он не возмущается.***
Однажды ранней весной — земля отвратительно гола, уродлива, облезла; небо еще низкое, воздух отдает тухлятиной, грязь настойчиво липнет к обуви, — Норт говорит: — Есть и другие. Они сидят в зимнем саду — тепло, зелено, журчат фонтанчики, — после очередного выматывающего урока; у Коннора опять ноет бедро, и он бездумно растирает кулаком еще горячую кожу. Маски сняты, волосы Норт ржавой волной разметались по ее плечам, прислуга принесла напитки и спешно удалилась — их не посмеют тревожить, и поэтому Норт говорит во весь голос. — Кто? — спрашивает Коннор чуть удивленно. Норт медлит. — Те, кто не согласен, — отвечает она, — те, кто хочет что-то поменять. Норт осторожна: несмотря на вспыльчивый характер, она никогда не говорит, не подумав. Даже взяв Коннора в ученики — несколько раз в неделю по несколько часов, тет-а-тет, отдельный зал, — первые дни она едва обменивалась с ним хоть парой слов; потом начала задавать хлесткие, короткие вопросы, будто спрашивала какие-то пароли, коды, шифры. Коннор старался отвечать честно, хоть иногда и звучал, как простачок. Потом Норт сказала: — Ты умен и сообразителен, — она нахмурила тонкие брови, — но ты не знаешь, чего хочешь. У тебя есть голос, но тебе нечего сказать; ты словно порожний сосуд. Чего же ты ищешь? Коннор опускает глаза. Молчит. — И правда — не знаю, — признается он, — наверное, себя. Норт фыркает. — Себя не ищут, а делают, — строго говорит она. Потом добавляет: — Но ты пришел. Это уже многого стоит. Я рада, — и будто бы оттаивает. Потом они много разговаривают, и Коннору кажется, будто у него расправляются крылья. Норт очень умна: легко поддерживает беседу про Тартюфа, знает, как работают радиоволны (и объясняет Коннору), любит каламбуры про «споры» папоротников. Она тоже задает вопросы — Коннор безумно горд, когда может научить ее чему-то новому, — но откуда сама почерпнула свои знания, не признается; понимает, что могут быть проблемы. Коннор же ничего не говорит про брата и помалкивает про курсы — это негласные правила игры, и он их принимает. Однажды они сравнивают то, чему их учили — разные социальные слои, разные педагоги, разные программы — и понимают, как выборочно может преподноситься информация. — Наши знания — бессистемны, — говорит Норт, — мы вроде бы и знаем много, но все оно — абсолютно бесполезно. Зачем же они, — кивок на гостиную, где ее мать громко смотрит новости, — нас вообще чему-то обучают? У Коннора, как ни странно, есть гипотеза.***
Вот он возвращается домой, а там — новая прислуга. Мама, сопровождающая его, переступает порог и замирает, поднеся ладонь ко рту; братья в гостиной мнутся, не зная, куда деть глаза; старший брат-альфа не дома, иначе бы, кажется, пролилась кровь. Коннор… шокирован. Сбит с толку. Поражен. Старый омега — смуглая, изрезанная морщинами кожа, жесткие волосы, худые плечи, разбухшие, узловатые суставы, черная маска, — робко моет посуду. Он не поднимает глаза на вошедших, не подает голоса; он едва заметно кланяется и возвращается к работе. Домывает посуду. Моет пол. Выносит мусор. Это… кощунство. Это немыслимо. Это унизительно, грязно, по-настоящему позорно. Омеги не могут быть прислугой, — всегда беты, потому что… потому… Потом Коннор вспоминает ту уборщицу в больнице, и его сердце сжимается. Отец выходит из кабинета с видом победителя. — Все эти новые веяния, — говорит он чуть лениво, — имеют толк. Дешевая рабочая сила на рынке труда всегда кстати, должен заметить. Эй, — обращается он к омеге, — подать ужин через час. Поедим все вместе, семьей, как в старые добрые времена, а? Омега робко кланяется. Коннору хочется орать. А потом отец — они сталкиваются в коридоре; Коннора трясет, он не может поднять голову, — негромко говорит: — Послушные сыновья-омеги до самой смерти живут с родителями, вкусно кушают и работают на легкой и непыльной работе, куда их устраивает любимый папочка-альфа. А вот непослушные… — он улыбается и кивает на гостиную, — смекаешь, сына? У Коннора катятся слезы. Злые, горячие слезы. Ненавижу.***
В конце мая Норт говорит: — Я про тебя много рассказывала. С тобой хотят познакомиться. — Кто? — растерянно спрашивает Коннор. Норт хитро улыбается. — Наши. Гости приходят осторожно, поодиночке, под разными предлогами, не привлекая внимания. Как это объясняется сопровождающим, Коннор не знает, но теперь каждый его поход к Норт заканчивается новым знакомством: в зимнем саду, под зелеными лапами огромной пальмы, полушепотом, со сверкающими глазами и сбивающимся от восторга дыханием. Джун — одна из омег, с которой общается — по заветам Церкви — Норт; Филипп — знаком с Джун и с Корой; Кора — лечится у одного врача с Филиппом, понесла уже два раза; Тим — танцор, знаком с Норт через педагога; Хлоя — ее альфа-родитель — бизнес-партнер матери Норт, знакома с детства с Джошем; Джош — старше Коннора на год, знаком с Норт и Маркусом. И… Маркус. Вот откуда растут ноги. Когда он приходит — уже начало июня, все цветет, — Коннор поражен тремя вещами: волосы, глаза, спутник. Маркус не один: с ним идет светловолосый альфа. Коннор едва успевает прикрыть лицо, но Маркус лишь смеется: — Брось, все хорошо. Это Саймон. Он свой, — и альфа тепло, чуть смущенно улыбается. У Маркуса удивительные глаза: яркие, лучистые, безумно знакомые. Коннор неловко сглатывает, когда понимает, что пялится; это дурацкое совпадение, это совершенно не его дело, он должен молчать в тряпочку. Но это безумно сложно, потому что Маркус другой. Совсем другой. Он по-другому говорит, держится, двигается; он легкий, свободный, сильный, на нем словно нет этого «клейма» омеги, — его без проблем можно перепутать с альфой. В частности — из-за волос. Потому что их почти нет. Все омеги носят длинные волосы — гребни, спицы, заколки, — а вот Маркус — нет. Сначала Коннор думает, что он болен, но спустя три минуты разговора понимает — нет, этот сбрил сам. Потому что захотел. Маркус — это ядро. Вот что он понимает. Все это — из-за Маркуса. Так начинается лучшее лето в его жизни.***
— Женщины-альфы не рожают, — говорит Коннор, расхаживая взад-вперед по веранде, — верно? Профессор выпускает дым. — Верно. — Почему? — Маркетинг и пропаганда. Карьера в приоритете. Зачем губить свое тело и здоровье, когда есть омеги? — Профессор хмыкает и прикрывает глаза. Тень от громадного июльского облака ложится на ее лицо. — А беты? — уточняет Коннор, присаживаясь рядом. — А у этих выбора нет, — Профессор делает глоток бренди. Коннор с любопытством косит на бокал. Некоторое время они молчат. — Расскажи-ка мне, Коннор, — неторопливо спрашивает Профессор, — как мы определяем пол человека? — Три фактора: генетический, физиологический, психический, — мгновенно отвечает Коннор, испытывая некую гордость, — в идеале все три, в реальности же хотя бы два из них должны совпадать. — Именно. Обрати внимание — ни слова про альф, про омег или бет. Их ты, как и все на этой планете, чувствуешь интуитивно. Что же тогда это такое, если не пол, а? Коннор замирает с открытым ртом. Профессор хмыкает. — Вот-вот. «Полом» это называется только в европейской традиции, ну и у нас. В Скандинавии это называют «резус-фактором» — положительный, нейтральный, отрицательный; в Азии же просто присваивают цвет: красный, желтый или зеленый. Так что же это? И где: на уровне генов, психики или физиологии? Коннор задумчиво жует губу. — Везде? — несмело предполагает он. Профессор басовито смеется. — Революционно мыслишь, юноша. Если мы предполагаем, что деление «альфа-бета-омега» зашито во всех уровнях, то по какому тогда признаку мы должны выстраивать иерархию полов? Ни когнитивные, ни психические функции у здоровых — подчеркну: здоровых! — людей всех полов не отличаются. Физиология же отличается, да, но не только от пола к полу, но и от расы к расе; что же это, получается, мы не лучше Третьего Рейха? Коннор хлопает глазами. Профессор вздыхает. — Социум, Коннор. Социальный пол — это набор клише, стереотипов и маркеров, с помощью которых легче манипулировать массами. Вот где проблема, и не только нашего Государства. Коннор старается ухватить мысль. — Ни омеги, ни беты не хуже альф, — говорит он тихо, — а женщины не хуже мужчин. Ни в чем. Так? Профессор снова вздыхает и залпом осушает бокал. — Господи, — глухо бормочет она, — омежка с обрывочными знаниями, социальной изоляцией и искаженной картиной мира понял через три, мать его, минуты. А мировое сообщество веками о стену бьется. Ужас.***
Ближе к осени он сдает вступительные экзамены. И признается в этом Маркусу. Они видятся через день, списываются почти ежечасно. Коннор — один из немногих, у кого есть доступ к Интернету; он даже не представлял, что есть те, кто живет в еще большем вакууме, чем он. Маркус… невероятный. Оказывается, его растили вместе с братом-альфой в одинаковых условиях: его отец, Карл Манфред, супер-прогрессивный художник-гуманист, который обоих своих детей обожал одинаково и не признавал сегрегационной политики. Это объясняет очень многое: эрудированность, доброе сердце, внутреннее бесстрашие и желание что-то менять, — Маркус очень рано понял, что не многим повезло также, как ему, и потому собирал вокруг себя других омег, обучая их, направляя, поддерживая. Норт, кстати, была одной из них. У Маркуса в документах даже стоит фамилия, Манфред. Коннор слегка… завидует. Маркус, выслушав его, таращит глаза. — Коннор, — выдыхает он, — ты удивительный. Коннор смущенно пунцовеет. — Да брось ты, — бормочет он, но Маркус продолжает: — Ты правда не понимаешь? Пока мы прячемся, шифруемся, по обрывкам собираем какую-то информацию, ты пошел в лобовую и во весь голос заявил, что хочешь получить образование, — Маркус проводит ладонью по почти лысой голове, — для этого нужна невероятная храбрость и удача. Ты большой молодец, Коннор. Я безумно горд, что ты мой друг. Коннору становится жарко от похвалы. — Мне помогали, — хрипит он и рассказывает про Профессора, адвоката и брата-альфу. Маркус, ожидаемо, очень хочет встретиться с братом-альфой. Глаза его загадочно блестят. Тогда Коннор даже не представляет, к чему это приведет.***
Приходят результаты экзаменов. Он принят. Профессор — она с очередной демонстрации, пахнет потом, табаком, осокой и кунжутом; митинги теперь почти каждый день, пробки лютые, город почти парализован, — хлопает его по плечу и говорит: — Это великий день, Коннор. Не знаю, кто твой покровитель, но тебе очень везет. Надеюсь, ты сумеешь победить то, что в тебе взрастили. Коннор хмурится. Профессор с озорством подталкивает к нему бренди, и он, поддавшись порыву, храбро хватает бокал, делает глоток и морщится: горло дерет, щеки обжигает, по мозгам дает так, что мир кружится. — О чем вы? — хрипит он, пытаясь отдышаться. Профессор смеется. — Я наконец-то поняла, что с вами, омегами, не так. Почему вы, воспитанные на искусстве, на музыке, на живописи, — на продуктах творческой деятельности человека, иными словами, — столь покорны и инертны. Пишу про это работу, а. Коннор ждет. Профессор смотрит куда-то в небо. — В вас нет эмоций, нет чувств, — тихо говорит она. — Ваше искусство — форма, не содержание. Для тебя музыка — набор ходов и приемов, живопись — техника и стиль. Для тебя красный — просто красный; говоря, что за ним стоят любовь, страсть, гнев или месть, ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты будто знаешь о красном цвете все, но никогда его не видел; тебе не знакомо понятие настоящей семьи (твоя — клоунада), настоящей дружбы, любви или хотя бы секса. Вас, омег, всего этого лишили и дали лишь оболочку, имитацию; и, что еще страшнее, вас научили не задавать вопросов. Последнее — худшее преступление, чтоб ты знал. Коннор молчит. — Почему? — тихо спрашивает он. Профессор вдруг мягко, совершенно несвойственно ей улыбается. — С вопросов начинается личность, Коннор, — говорит она, — с твоим первым «почему» родилось и твое сознание. Я пришла сюда потому, что ты единственный на моей памяти омега, который так упорно пытался получить ответы. Но сознание, друг мой, — замечает она, — не человек. До человека тебе расти и расти, помни об этом. Холодный осенний ветер пробирает Коннора до костей.***
Факт того, что в Мичиганском Университете теперь учится омега, дает общественности пинок под зад: его данные не раскрываются, но дерьмом его поливают со всех федеральных каналов, сокрушаясь, куда катится система образования в стране. В ответ студенты, которых под шумок тоже обосрали, устраивают массовые забастовки; правда, на фоне трещащей по швам экономики и грядущего кризиса, этот жест доброй воли как-то теряется, но лично Коннор оценил. Разговоры про то, что альфы окончательно зажрались, обленились и развалили все, что им было доверено, звучат все чаще. На политической арене мелькают новые имена: да, тоже альфы, но как будто бы другие — молодые, толерантные, яркие. И спикером у них выступает бета, что неслыханно, — у отца, по крайней мере, чуть удар не случается. Коннор посещает пары дистанционно, потому что мама не может сопровождать его постоянно. Да и не особо ему будут рады на кампусе, честно говоря, — это понимает даже он. Профессор захаживает все реже, у нее большая нагрузка и руководство каким-то объединением активистов; за что они выступают, Коннор так и не понял. Маркус тоже чем-то постоянно занят; в основном они тусуются с Норт вдвоем, иногда даже сбегая с территории особняка и бесцельно бродя в парке без сопровождающего, — мама, если узнает, ему ноги из задницы вырвет. Брат-альфа, окончательно разругавшись с отцом (расколотили люстру и телевизор), собрал свои вещи и съехал. Коннору тоскливо и одиноко; телефона у него нет, и как связаться, он не знает. Он волнуется, честно говоря, и даже первое время отказывается есть; мама, которая теперь постоянно плачет (пока думает, что никто не видит), сильно за него переживает. Коннору становится слегка стыдно. Одним прекрасным днем он просыпается и осознает: сегодня двадцать третье сентября. Год — Господи — назад он родил сына. Год назад он в последний раз видел того — своего — альфу. Прошел целый, черт бы его побрал, год. А он ничего, совсем ничего не знает об их судьбе. Коннору так плохо, так неуютно, так не по себе, что он поддается минутной слабости и пишет Маркусу: «Ты можешь найти человека, зная только его запах и примерную сферу, где он работает?» Маркус отвечает: «Попробовать, конечно, можно, но тебе зачем?» И это Коннора отрезвляет: ему правда незачем. Ему ничего нельзя сказать, ничего нельзя спросить. У того — не его — альфы своя жизнь, свой быт, свои отношения; он выплатил ваахр и проценты, что Коннор от него еще хочет? Он посторонний, чужой человек. А Коннор — просто инкубатор. Мальчик, может быть, даже на него не похож. И Коннор закрывает переписку.***
Это происходит в ноябре. Снег уже выпал, воздух морозный, темнеет рано. В городе сразу две демонстрации, поэтому отец застрял где-то в пробке на объездной; они с мамой и братьями-бетами скромно ужинают и, неловко кивнув омеге-прислуге, расходятся по комнатам, не перекинувшись ни словом. Через полчаса Коннор слышит слабый удар в окно. Потом — еще один. И еще. Он осторожно выглядывает и видит Норт — растрепанную, красную от мороза, откровенно перевозбужденную, — с мелким камешком в руке; она пританцовывает и негромко шипит: — Коннор, выходи скорее! Мы опоздаем! Коннор ничего не понимает и хмурится: — Куда? — и тут он замечает, что Норт одна. — Где твой сопровождающий? Норт досадливо морщится и пытается попасть камешком ему по лбу. — Коннор, не занудничай и шевели булками! Идем, я тебе говорю, ну! Коннор на мгновение замирает. Какая-то часть его твердит, что Норт задумала глупость и они получат по шее, другая же восторженно вопит во весь голос. Вот оно, думает Коннор. Что-то наконец-то происходит. Неужели он хочет все пропустить? Его верхняя одежда на вешалке в прихожей, поэтому он на цыпочках выходит из комнаты, заглядывает в кладовую и хватает первое, что попалось под руку: серый церемониальный балахон матери. Еле слышно цокает, но решает не привередничать; возвращается в комнату, вылезает в окно, осторожно проходит по карнизу до навеса, садится на задницу, немного неуклюже спрыгивает в сугроб. Нога отзывается тупой болью, но он просто поджимает губы и молчит — не до того. Норт хватает его за руку: — Идем, идем скорее! Норт ведет его темными улицами куда-то в промышленный квартал, умело избегая скоплений людей. Падает снег, желтовато блестят старые фонари, пахнет сыростью и холодом, но Коннор чувствует себя необыкновенно живым: его сердце бьется так громко и часто, что вот-вот выпрыгнет из груди. Они приходят куда-то на пристань, к старым докам и кораблям, и Коннор едва не разочаровывается — еще одна демонстрация, уже переставшая быть чем-то особенным, — но вдруг он понимает: омеги. Это первая демонстрация, куда выходят омеги. И он среди них. Народу будто бы не так и много — пару десятков омег, множество бет, несколько альф, — но Коннор видит кучу знакомых лиц: Джош, Бетт, Трой, Август, Саймон, Джин, Маркус и… его брат-альфа, о чем-то с Маркусом мирно беседующий. Коннор едва успевает подобрать отвисшую челюсть, когда Норт обнимает его за плечи и говорит: — Смотри! Еще идут! И журналисты! Людей действительно становится больше с каждой минутой — они появляются с пристани, из-за домов, отовсюду. У них в руках плакаты и флаги, некоторые весело что-то скандируют; будто из ниоткуда возникают операторы, разворачиваются палатки местных телеканалов, сверху пролетает вертолет, слышится полицейская сирена. Становится очень шумно. — Маркус, — орет Коннор, пытаясь перекричать толпу, — а мы тут легально? — Мы здесь за правду, — кричит в ответ Манфред, — все будет хорошо! Коннору не верится, что это происходит. У него щиплет глаза. Становится тяжело дышать. От них ничего не требуется, просто стоять и смотреть в камеры, но Коннору все равно слегка не по себе, — и одновременно с этим весело, легко, восхитительно. Они наконец-то все вместе, много говорят — не затыкаясь и перебивая друг друга через слово, — шутят нервные шутки, поют Церковные гимны, коверкая слова. На улице адски холодно, у половины уже текут сопли, но кто-то приносит горячий кофе в термосах, и Коннору кажется, что это лучший напиток в его жизни, — он счастлив. Он горд. Он чувствует себя живым. Брат-альфа к нему не подходит, но весело подмигивает, когда их взгляды пересекаются. Коннор понимает, кто его покровитель, и от благодарности у него щемит сердце. Ничего его семья ни клоунада, думает он, по крайней мере, некоторая ее часть. Это долгая ночь. Народу все больше, как и полиции, как и журналистов. На них направленно множество объективов, мелькают вспышки, те из репортеров, кто посмелее, пытаются взять интервью. Каким-то чудом не происходит столкновений: ходят слухи, что полиция не столько окружила демонстрацию, сколько сдерживает пришедших на нее поглазеть. У Коннора от впечатлений кружится голова. А потом он слышит его. Мокрое дерево и гранат. Альфа — его альфа — здесь. Коннор от неожиданности спотыкается и жадно, бездумно вертит головой. Запах свежий, недавний, он может проследить его, если захочет. Он может увидеть его еще раз. Может, даже поговорить. Коннору тяжело дышать. Он не может решиться. — Эй, — кричит ему Норт, — идем к воде! Коннор с сожалением и болью смотрит на толпу. — Да, — бормочет он, ненавидя себя за трусость, — идем. Ночь безумно долгая. Маркус дает с десяток интервью: справедливо, что он становится лидером нового движения. Норт, Джош и Саймон тоже мелькают в кадре. Как и брат-альфа. Как и еще куча человек, без которых ничего бы не получилось. Это судьбоносная ночь. А вот у Коннора другая роль. «The Times» выходит следующим утром, экстренный выпуск. На обложке — темная фотография с очертаниями кораблей, чернотой зимнего неба и едва заметной кромкой воды, контрастным белым снегом и единственным лучом света, направленным на реющий красно-белый флаг — флаг США. В центре же — омега. Омега стоит полубоком, в сером одеянии, с высоко поднятым воротом, так что лица не разглядеть; лишь смоль кудрявых волос, белоснежная кожа и поза: взгляд на флаг, голова вскинута, плечи расправлены. В нем все: в нем гордость, в нем грация, в нем стать, в нем надежда. Фотограф получает премию. Выпуск называется «The Future».
