The King of Abandoned Cats

      — Успокойся, блять. И опусти пистолет.       — …       — Ты понимаешь, почему я это сделал. Это ради общего блага, понимаешь?       — …       — Не смотри на меня так — ты меня пугаешь. Опусти пистолет и давай поговорим, слышишь?       — …       — Брось, ты же не в порядке, это же очевидно! Что я должен был предпринять?!       — …       — Мне жаль, приятель. Но это… это переходит все границы. Ты опасен, в первую очередь — для самого себя. Я должен был так поступить, окей?       — …       — Да хватит так смотреть! Это не я тебя предал, — ты первый меня предал! Опусти этот ебанный пистолет! Слышишь — сюда идут! Это ничем хорошим не закончится, доволен?!       — …       — Ты все еще мой друг. Просто… просто так надо.       Шум, грохот, резкий хлопок и стон.       На паркет капает кровь.

***

      Этот воистину сизифов труд все-таки дает плоды: через четыре года в Мичиганском Университете учатся уже девятнадцать омег, а на курсах по всей стране — больше сотни.       Коннор, который божьим чудом не заваливает свои финальные экзамены, выпускается: на памятном фото его, в мантии и мортарбоарде, обнимает Маркус, целует в щеку Норт и треплет по волосам сияющая от радости Профессор, — а на фоне заливается счастливыми слезами Тун, которого едва не отчислили еще на пятом семестре (и на шестом, и на седьмом…).       Это фото Коннор любит; держит его в рамочке на своем рабочем столе.       Почти все те, кто остался у Фицца, получают руководящие менеджерские должности. Сам Фицц (неплохо так разбогатевший и, к слову, раздобревший) говорит, что с омегами работать приятно: они усидчивые, чуткие, внимательные, схватывают на лету и умело разруливают конфликты.       — Просто душки, — делится Фицц. А потом щурится: — Все, кроме тебя, Коннор. Ты — наказание Господне, помяни мои слова.       Коннор хмыкает; подобное он слышит… не впервые.       Он, разумеется, не получает столь ошеломительной популярности, как Маркус, или всенародного обожания, как дерзкая и веселая Норт, — у нее даже дети на улицах просят автографы, чем несказанно ее удивляют; нет, Коннор фигура куда более скромная, известная только в узких, почти подпольных, но… влиятельных кругах.       У Коннора Аркея весомый авторитет и репутация Адской Гончей: стоит серьезно подумать, прежде чем с ним связываться.       Он не гений, он не пророк — он хороший математик и финансист. Талантливый, как однажды признает Профессор. Кроме того, он авантюрен и не боится рисковать: стратегии, которые он порой выбирает, ужасают даже устойчивого к жизненным трудностям брата-альфу.       Правило «3% от каждой сделки» не делает Коннора баснословно богатым, но дает ему стабильность, уверенность в своих способностях и некую свободу действий, а иногда — возможность бессовестно развлекаться.       Например, всю ночь гонять на своем красном Dodge Challenger по пустому городу (и отхватить четыре полноразмерных штрафа); или — в приступе меланхолии и ностальгии — купить в гостиную Маркусу роскошный рояль Steinway & Sons из янтарного дерева, который долгое время будет лишь собирать пыль.       Вот только в одном Коннор неутешительно безнадежен: он совершенно не замечает взглядов — косых; пренебрежительных; завистливых; потом — откровенно злобных; — которые летят ему в спину.       А их становится все больше.

***

      С возрастом акрофобия Коннора становится очевидной проблемой.       В двадцать, переезжая с Командой Коннора в головной офис (он все еще живет у Маркуса и (периодически) останавливается в Центре Временного Размещения, но уже серьезно подумывает о собственном жилье: тихо, комфортно, уединенно), Коннор не особо доволен огромными панорамными окнами на их — предпоследнем — этаже; он требует плотные жалюзи, чем вызывает протестующий вой остальных.       — Но тут такой вид! — вопит Трейси, возмущенно потрясая папкой с документами. — Даже озеро можно разглядеть!       Однако Коннор непреклонен:       — Скачай картинку, поставь ее на рабочий стол и любуйся, — говорит он, направляясь к кофемашине. У него тянет висок. Он морщится. — И предоставьте мне ключ-карту от гостевого лифта. Не делай такое лицо, Тун: вас-то я не заставляю им пользоваться.       Гостевой лифт, в отличие от основного, располагается по центру здания: он большой, надежный, не прозрачный и не наружный, и вызывает куда больше доверия. Коннор, поджав губы, смиренно делает вид, что не замечает выразительных переглядываний за своей спиной: в конце концов, его подчиненные не идиоты и умеют делать выводы.       Он… не любит высоту. И это не секрет.       Этажа до третьего он, в принципе, в полном порядке; выше же нужно просто держаться подальше от окон и балконов, а курить — в туалете. К счастью, с лестницами у него проблем почти нет (только с пожарными; там ему приходится вцепиться в перила и двигаться крайне медленно), а при использовании лифта его лишь слегка мутит.       А потом Коннор — ему 22; очевидно, у него происходит откат в развитии, потому что он конченый, беспросветный тупица, — по пьяни прыгает с крыши одного из флигелей особняка Манфреда в бассейн — к счастью, полный. Разумеется, он делает это на спор с Маркусом; разумеется, на нем нет ни царапины, — даже цигарка, которую он сжимает в зубах, не тухнет.       Вот только стоит ему вылезти из воды, как его начинает колотить, словно в лихорадке; из-за стука сердца ему не слышно даже слов встревоженных друзей.       Позже все приходит в норму, но не проходит бесследно: с того самого дня боязнь высоты Коннора резко обостряется. Голова может закружиться даже на табуретке, поэтому поменять лампочку или вытереть пыль — работа для других; лестницам (некоторым) тоже больше доверять нельзя.       Однажды ему становится настолько плохо в лифте, что он опаздывает на совещание на полчаса: сидит в коридоре, жадно глотает воду, пытается отдышаться и унять тошноту, а встать не может: ноги дрожат.       В другой раз — тоже, кстати, по собственной дурости, — он соглашается прокатиться с Норт на американских горках, наивно полагая, что его любовь к скорости переборет страх высоты; откачивает его потом дежурный врач, менеджер аттракциона, перепуганная Норт и охранник, который три раза приносит ему воду и салфетки.       Но самая большая проблема — самолеты.       Маркус так и продолжает быть «представителем сепарированного движения меньшинств партии демократического направления», однако приобретает что-то среднее между статусами мессии, омбудсмена и поп-звезды; теперь он катается по всей стране и собирает стадионы. Сопровождают его чаще всего Коннор и Саймон: один под шумок общается с людьми, заключает сделки и делает бизнес, второй же греет постель и душу.       Вот только каждый чертов перелет заканчивается для Коннора то панической атакой, то полуобморочным состоянием, то тремя часами мордой-в-унитаз.       А в 24 он чуть не теряет сознание в метро, когда пытается сбежать по ступенькам эскалатора; после этого становится очевидным, что придется лечиться.       Маркус, активно сочувствующий (охает и ахает с интервалом в двадцать девять секунд) его мукам, предлагает:       — Может, тебе успокоительное принимать? Или травки там какие….       Коннор сжимает зубы и клянется: как только его перестанет — в очередной раз — трясти, он от души Манфреду врежет.

***

      Однако, есть и обратная сторона медали. Омеги учатся работать; омеги становятся независимыми; омеги начинают… ну, мягко говоря — соперничать.       Говоря прямо — срать ближнему своему в ладошки.       Однажды Коннор замечает, что обители Центра Временного Размещения (всего их три: Иерихон, Бабилон и Вифсаида) реагируют на него как-то странно: выразительно переглядываются, шепчутся, улыбаются скорее вежливо, чем искренне. Он решает, что не в курсе какой-то шутки; но потом разговор вдруг заходит о деньгах, и Коннор отвечает на какой-то вопрос, как вдруг Тревор — светлые волосы, голубые глаза, щербинка между зубов, — досадливо морщится и пренебрежительно бросает:       — Да брось, Коннор. Тебе-то почем знать.       Норт в противоположном углу гостиной замирает; Грэгмарри, только сделавший глоток чая, давится.       У Коннора в руках уже второй снифтер бренди; у него был плохой, долгий день, и он прямо-таки ощущает, как, фигурально выражаясь, у него «падает забрало».       — Действительно, Тревор, — говорит он с прохладной усмешкой, — куда уж мне.       Норт с Грэгмарри (спелись, гниды) тревожно переглядываются, но Тревор опасности не чувствует: он только ведет покатым плечом, качает головой и чуть снисходительно объясняет:       — Ну, мы все знаем, что вы с Маркусом дальние родственники. Неудивительно, что ты… э, имеешь доступ к счетам.       Коннор выразительно выгибает бровь. Продолжает слушать.       — Ты неплохо устроился, честно говоря, — с легким укором замечает Тревор, — быть казначеем не так уж и утомительно. Это нам, простым смертным, нужно рано вставать, каждый день ходить на работу, считать копейки, экономить… Деньги, знаешь ли, с неба не берутся, — и он слащаво улыбается.       К мрачному изумлению Коннора, несколько других омег согласно кивают; он отставляет бокал, разминает шею (Норт прикрывает глаза) и удивительно спокойно отвечает:       — Хм, а ведь ты прав, — Коннор задумчиво прикусывает губу и смотрит строго перед собой, — вы действительно тяжело и усердно работаете. Вы большие молодцы, ребята. А какой процент вы платите Движению?       Тревор хлопает глазами и с жеманной улыбкой уточняет:       — Какой, прости, процент?       — Ну как же, — Коннор театрально хмурится, — за проживание и использование ресурсов.       Тревор молчит. Коннор продолжает:       — Вы здесь, — пальцем на гостиную, — тусуетесь, пользуетесь водой, светом, отоплением; на каждый из ЦВР ежедневно закупаются продукты и средства первой необходимости, включая медицину; у вас упрощенное налогообложение и гарантирование трудоустройство благодаря соцпрограмме. Так кто, — вскинуть голову, глаза-в-глаза, улыбнуться, — за все это платит, если не вы?       Тревор перестает улыбаться. Надменно вскидывает брови:       — Маркус, разумеется, — но в голосе его сквозит неуверенность.       Коннор копирует его слащаво-снисходительное выражение лица:       — А Маркус денежки, очевидно, печатает? — и с мелочным удовольствием наблюдает, как Тревор, взбешенный притворно-мягким тоном и слабо прикрытой издевкой, покрывается от злости пятнами и начинает хватать ртом воздух.       Коннор откидывается на спинку дивана и берет в руки снифтер, грея стекло ладонями; продолжать разговор он не намерен.       Однако после этого вечера рейтинг его популярности среди омег падает еще на несколько пунктов: теперь его называют не только черствым, жадным и бессердечным, но и высокомерным, грубым, откровенно жестоким.

***

      О Грэгмарри — «Я согласен, имя тупое, но не смей его ни с чем рифмовать!..» — Коннор даже по истечении нескольких лет знает не так много: родитель-альфа отдал его на попечение многодетной тетке-бете, рос он в шумном, бедном доме, педагог за всю жизнь был один — учитель из сельской школы. Тем не менее, омега был жаден до знаний и рано развил способность критически мыслить; уже в (радикально)-подростковом возрасте он понял, на что обречен, и был категорически с этим не согласен.       — И выход был только один — в дверь, — и почесал прыщавый (все еще) нос.       О Маркусе он узнал случайно, из сплетен взрослых; ночами, когда опекуны напивались до отключки, пробирался к компьютеру и жадно смотрел те самые лекции, что вела Норт; когда решился, выкрал из кошелька тетки сорок баксов и на автобусах, попутках и своих двоих добрался до Детройта за полторы недели: почти ничего не ел, не спал, не мылся.       Потом таких, как Грэгмарри, будет много; но он был одним из первых.       Коннор быстро увидел в этом нескладном, патлатом парнишке своего верного, надежного союзника; однако всего одна деталь — спустя годы — прочно укрепила его симпатию к неулыбчивому мальчишке.       — Я кота нашел, — рассказал Грэгмарри однажды (он был болен; Коннор был рядом потому, что Грэгмарри предпочитал помирать в его кабинете), — на помойке, рыжего такого. Назвал Снэк. Он был моим другом, единственным другом: мы вместе спали, ели, он мне на ухо любил мурчать. Он был очень добрый. Я его кормил супом и ветчиной; он еще сыр плавленый любил, всегда мяукал, когда я его угощал.       Коннор слушает из вежливости, но сердце его печально покалывает: Грэгмарри не из тех, кто вспомнит питомца просто так.       — А потом он заболел, — тихо продолжил Грэг, — прием у врача стоил сорок долларов, но мне сказали, что я еще «ноги не раздвинул и денег не заслужил». А Снэк каждую ночь плакал, мучился; я ничем не мог помочь. Потом он мурчать перестал, потом есть; я его с ложечки поил, но еще надеялся, что, может, повезет.       Повисла тишина. Коннор молчал. Грэг всхлипнул и гораздо злее сказал:       — Когда я его во дворе похоронил, я понял, как ненавижу все это: нищету, зависимость от кого-то, чужую жестокость. Понял и решил, что сделаю все, чтобы больше никогда, — снова всхлип, — не терять друзей.       Коннору сказать нечего.

***

      — Ты желаешь вступить в наследство? — мимоходом спрашивает у него однажды Тим, один из нотариусов.       Коннор, который почти бездумно гоняет во рту кубик льда, чуть не давится. Вскидывает бровь:       — Прошу прощения?       — Твоя мать, — поясняет Тим, — оставила документ, по которому ее детям полагается часть ее имущества после ее кончины. Я про биологическую мать, парень, — добавляет он, видя, как стремительно сереет Коннор.       Коннор выдыхает. С минуту размышляет.       — У нее были какие-то активы?       — Разумеется, нет, — чуть раздраженно откликается Тим, — кто бы ей позволил? Там всякие безделушки типа книг, вышивки, цацек. Чудо, честно говоря, что завещание вообще сохранилось: все семейство в долгах как в шелках, странно, что все это добро не продали.       Коннор устало растирает переносицу. У него нет особого желания обзаводиться родственниками с еще одной стороны — спасибо, уже наелся, — но все же ему несколько… любопытно. Тем не менее, он отказывается, — однако наследство все равно его находит.       Однажды на одном из благотворительных аукционов — они с Норт гуляют между рядов, корча друг другу рожи и хихикая, а Саймон отчаянно пытается выторговать себе какие-то итальянские гравюры, — Коннор будто случайно натыкается взглядом на пару изысканных заколок: слоновья кость, белое золото, тонкие вставки нефрита.       Коннор уже собирается предложить Норт их в качестве рождественского подарка, но вдруг видит черно-белую фотографию, висящую над витриной, и понимает, что печальная женщина в традиционном наряде на ней ему безумно — боже — знакома.       Сотрудник выставки говорит:       — А, эти заколки по скидке. Они принадлежали одной очень красивой, но глупой омеге: она умудрилась влюбиться в соседа-альфу и от тоски по нему погибла, не дожив даже до тридцати. Не дура ли, а?       Коннор отстраненно соглашается. И покупает заколки.       Этот случай наталкивает его на одну очень щекотливую мысль; он мнется почти два месяца, а потом все-таки — отводя глаза в сторону — поручает Грэгмарри (Бонпари) открыть трастовый фонд на имя…       — Да не знаю я, как его зовут! — взбешенно шипит он в сотый раз, расхаживая по кабинету взад-вперед. — Где-то там в моем деле должен быть вписан его ID, по нему и ищи! И согласуй все с его отцом: деньги можно будет потратить на обучение в колледже или при непосредственной угрозе его жизни. Меня записывай как спонсора, не более.       — Коннор, — настойчиво говорит Грэг, потирая глаза, — это не дело. Я понимаю, это тяжело и больно, но тебе надо встретиться с ними лично и все…       — И, — упрямо перебивает его Коннор, вздергивая подбородок, — на День Рождения он тоже может снимать некоторую сумму, долларов пятьсот, например. Этого же хватает на то, что обычно любят дети, да?       Грэг раздраженно стонет. Иногда спорить с Коннором… невыносимо.

***

      В один из дней — ранняя весна; у Туна простуда, Грэгмарри (Сопли Подотри), уже совершеннолетний, в поездке в Денвере, Трейси и Грэйс о чем-то тихо переговариваются в приемной, — к Коннору в кабинет заглядывает взволнованный Саймон и говорит:       — Пойдем.       Коннор сбит с толку. Саймон, обычно безмятежный и невозмутимый, явно нервничает; Коннор уже начинает думать о чем-то нехорошем, когда Саймон быстрым шагом провожает его до холла и говорит:       — К тебе гости.       Коннор никого не ждет. Тем не менее, он натягивает дежурную улыбку и уверенно входит в комнату; и его парализует.       Омега сильно, сильно постарел: смуглая, рассеченная морщинами кожа обвисла, жесткие волосы изрезаны сединой, худые плечи опустились. Коннор — с некоторым испугом — заглядывает ему в глаза и с ужасом видит отпечаток всех тех лет, что несчастный провел в безумном доме его отца: глаза эти неживые, усталые, глубоко печальные.       Коннор открывает рот, но не может выдавить ни слова. Омега же говорит:       — Доброго Вам дня, юный мастер, — и Коннор почти уверен, что это первый раз, когда он в принципе слышит его голос.       Гершом — спасибо, что хоть имя вспомнил, умник, — тих и немногословен: да, все это время оставался в доме отца, да, следил за новостями, да, глубоко восхищается и уважает то, чем занимается Коннор. Когда, наконец, собрался с силами и накопил немного средств (его опекун давно скончался, а организация, которой он достался на попечение, до последнего не хотела заводить ему счет в банке), рискнул уйти в никуда — и вот он здесь.       Коннор слышит, что некоторые части этой истории явно сглажены — как минимум, он знает своего отца и понимает, что уход Гершома явно прошел не так спокойно, как тот описывал, — но омега и так уже намучался, поэтому Коннор просто спрашивает:       — Чем я могу помочь?       Он прекрасно понимает, что к нему пришли за помощью; и не ошибается.       — Юный мастер, — тихо говорит Гершом, сжимая сухими руками полы своей потрепанной куртки, — я видел, как Вы взрослеете и знаю, что у Вас доброе сердце. Прошу Вас, будьте снисходительны: не найдется ли у Вас для меня работы?       Коннор выгибает бровь. Он ожидал несколько… другого.       Гершом продолжает:       — Я остановился в замечательной комнате в одном из ваших центров; я одет, обут, накормлен. Но я вижу, как молодые ребята каждый день ходят на работу и меняют мир к лучшему, — он вздыхает, — меня же не хотят никуда брать, потому что я стар и с уже с трудом учусь чему-то новому. Но, мастер, — он поднимает глаза, — Вы же знаете, что я способен приносить пользу: Вы видели это сами, пока еще жили в доме отца. Прошу Вас, дайте мне шанс: я Вас не подведу.       Коннору кажется, что его опустили головой в ледяную воду; его сердце сжимается. Дрогнувшим голосом он говорит:       — Это не обязательно, — его взгляд бегает от Гершома к Саймону, застывшему в дверях, — Вы сделали… достаточно за свою жизнь. Никто не осудит Вас за отдых или за кусок с общего стола, — но Гершом качает головой.       — Я хочу помогать, юный мастер, — объясняет он, — я в смятении и не знаю, что делать со своей жизнью. Свобода дается мне тяжело. Если я могу быть полезным — особенно Вам, мастер, — прошу Вас, только дайте мне знать, как; больше же я ничего не прошу.       Коннор не знает, каким словами описать это Маркусу — его разрывает от жалости, сострадания, стыда и странного чувства ответственности за чужую жизнь, — но тот, к счастью, достаточно проницателен; он говорит:       — У нас бывает много гостей, — и слабо улыбается, — а никто из наших, к сожалению, не умеет заваривать хороший чай. Нужно это исправить.       И Гершом остается в доме Маркуса. Он незаметен, как тень, но незаменим: знает, где лежит все необходимое, следит за порядком, разбирает почту, отвечает на звонки, работает в саду, балует обитателей особняка всякими вкусностями и готовит лучший в мире кофе — единственное, что помогает Коннору с жесткого похмелья.       Коннор категорически против слова «прислуга» — он вообще считает, что омеги должны уметь все сами; но Норт однажды говорит:       — Ну разумеется, он не прислуга, — она отправляет в рот вторую ложку домашнего смородинового щербета, задумчиво надувая губы, — он — Хранитель Ключей.       И все как-то с этим соглашаются.       К Гершому быстро привыкнут и быстро его полюбят. Он не последует за Командой Коннора, когда они переедут в головной офис, но всегда будет рад видеть всю ораву в особняке, — особенно самого Коннора, которого, несмотря на все угрозы, просьбы и мольбы, так и продолжит звать «юный мастер».       С Коннором у них сложатся особые отношения. В какой-то момент Гершом поймет, что Коннор, невзирая на все свои мозги, амбиции и таланты, совершенно наплевательски относится к себе любимому, и возьмет на себя роль няньки: будет выгонять спать, подкармливать чем-то полезным, следить за посещениями врачей и напоминать, почему отдых важен.       Именно он станет свидетелем Первого Раза, но сдержит свое слово и никому — ну, почти, — об этом не расскажет.

***

      Коннор с трудом размыкает пересохшие веки и жадно делает глоток воды; башка немилосердно раскалывается.       Так плохо ему не было очень, очень давно.       Он сидит на диване, широко расставив ноги, и пытается не умереть. Его натурально колотит. Гостиная разгромлена: сломанная мебель, разбитая посуда, вокруг куча бутылок и полупустых тарелок, валяется мишура, блестки, обертки, гардина наполовину сорвана с окна — в комнату проливается слабый дневной свет.       Часы бухают так громко, что Коннор готов оторвать себе голову и засунуть ее в морозилку: вдруг станет полегче. То, что он на ощупь находит бутылку с минералкой, чудо небесное.       В гостиную аккуратно вплывает Грэйс и протягивает Коннору пакет со льдом; тот еле слышно мычит и прикладывает его к виску, в сотый раз повторяя себе: больше никогда-никогда-никогда…       Маркус появляется где-то через полчаса; Коннор, едва найдя в себе силы приоткрыть веки, прыскает:       — Это кто тебя так?..       Маркус мрачно таращится на него подбитым глазом.       — Ты. Но, — он вздыхает, — за дело.       Брови Коннора ползут вверх.       — За какое?       — Я попытался отобрать у тебя индюка, — потирает лоб Маркус и морщится, — ты хотел его запечь. В фольге.       Коннор с минуту молчит, осмысляя. Потом осторожно спрашивает:       — А откуда, прости, у меня индюк?..       — Я не помню, — обреченно признается Маркус, — вообще не помню, правда. Но индюк точно был. И есть — вон он, там, по палисаднику гуляет.       Некоторое время они молчат. Потом Маркус негромко произносит:       — Коннор, — он снова вздыхает, видимо, собираясь с силами, — так продолжаться больше не может. Ты же понимаешь?       Коннор раздраженно прикрывает глаза. Возвращает пакет на место.       У Коннора свистит фляга; и с каждым днем это становится все очевиднее.       Он много, безумно много работает: за последние семь месяцев у него было всего два выходных. Он встает в девять и ложиться в пять, мать его, утра; он плохо ест, что безумно нервирует Гершома; он много курит, в том числе — траву; он пьет почти ежедневно — от фужера шампанского до полного блэкаута со всеми сопутствующими; у него минимум четыре встречи каждый божий день, совещания, отчеты, конференции, приемы, вечеринки, суды, и он постоянно, постоянно решает чьи-то проблемы; а то, что он сам превращается в проблему, он не замечает.       Сначала Коннор срывается на какого-то назойливого журналиста, не дающего ему прохода, и тот, разумеется, мстит: пишет настолько омерзительный, компрометирующий материал, что тот мгновенно становится резонансным; потом, зазевавшись на светофоре, Коннор въезжает в зад местному радикалу-эко-активисту, и тот призывает бойкотировать омег по всему миру — обиделся, бедный.       После Коннор, движимый безрассудством и жаждой адреналина, влезает в разборки местной мафии и чуть не лишается пары конечностей: да, они сделали на этом шестнадцать миллионов долларов, но Маркус, кажется, слегка поседел.       Коннор после этого начинает держать в ящике стола старый добрый Glock.       Потом Коннор публично позволяет себе пару нелестных высказываний (впрочем, об этом почти не пишут), однако среди омег находятся те, кто начинает открыто выступать против него, обвиняя в паразитизме, снобизме и неприкрытом мудачестве: Маркусу даже выдвигают требование убрать Коннора с руководящих постов, потому что он «позорит статус новоявленного гражданина».       Маркус каким-то чудом конфликт сглаживает; потом говорит лично Коннору:       — Я за тебя волнуюсь. Нужно сбавить темп, приятель.       Однажды Коннор, надравшись до соплей, шесть с половиной часов — с одиннадцати до пяти утра — по кругу играет Прелюдию ми минор на фортепиано в гостиной; однажды он решает, что хочет заняться садоводством, и Норт находит его перекапывающим сад в одной рубашке и фланелевых штанах в четыре, мать его, утра. В ноябре.       График течек сбивается к чертовой матери; ему приходится начать жрать гормоны, от которых настроение скачет как вошь на гребешке, — огребают, преимущественно, его люди и друзья. Но терпят. Пока.       Коннор, разумеется, понимает, что чердак едет капитально, но каждый раз, когда он пытается снизить нагрузку и нормально, по-человечески отдохнуть, случается какой-то пиздец: то обваливается рынок, то на них — в очередной раз, — подают в суд, то кто-то нанимает для Маркуса киллера, то в ЦВР случается пожар.       Он начинает допускать… ошибки.       Не фатальные, конечно, но те, которые постепенно подтачивают его репутацию; и, что хуже всего, его окружение начинает в нем разочаровываться.

***

      А с Норт можно все.       Для одних Коннор — сволочь, умная, талантливая, заносчивая; для других — суровый, но справедливый (правда, очень ехидный) начальник; для третьих — холодный, надменный красавец с острым языком; для четвертых — хороший стратег и надежный бизнес-партнер.       А для Норт он просто Коннор — друг, ровесник, родной и любимый придурок.       Они омеги, да, но разных полов, — и ни Коннор, ни Норт не видят в этом проблемы. А окружающие — видят.       Омеги, в отличие от альф и бет, своих тел почти не стесняются; Саймон же смущенно отворачивается, когда Норт разгуливает по офису Коннора нагишом; Тун краснеет, как маков цвет, когда узнает, что по воскресеньям Коннор и Норт принимают вместе ванну, а иногда даже делят постель.       Однажды Норт говорит:       — Кажется, я что-то подхватила, — и, расположившись на диване, показывает ничуть не смущенному Коннору слегка воспаленную вульву, пока тот пытается прогуглить симптомы. Когда об этом — в ходе случайного разговора — узнает Фицц, он давится кофе и странно на них косится весь вечер.       С Норт можно все: грязно ругаться, пошло шутить, беспросветно тупить, делать глупости и влипать в неприятности. Им друг с другом весело, хорошо, интересно.       Они вместе взрывают банки с консервами на кухне Маркуса; в дым пьяные пытаются уйти от полицейского патруля (чуть не разбивают тачку Коннора; Маркус долго и нудно орет); случайно устраивают пожар в доках с лодками; учатся пить текилу; разрисовывают граффити несколько заброшенных зданий; пересекают Сент-Клер на дырявом плоту; ночуют где-то в кустах под теплотрассой; организуют подпольный клуб покера; писают в кустах (уже других) перед зданием Суда (Коннор ссыт, Норт — сторожит); воруют розы из частных теплиц; на одном из приемов уговаривают нетрезвого и перевозбужденного вояку высокого чина покатать их на БТР (Маркус долго и нудно орет); выпускают караоке-сборник матерных библейских гимнов; учатся оральным ласкам на малознакомом омеге: Коннор спереди, ртом, Норт — сзади, языком и пальцами; несколько раз оказываются в участке как дебоширы; отрываются на рейвах, в клубах и на музыкальных фестивалях так, что Маркус берет за привычку отправлять с ними конвой.       У них есть несколько замечательных фотографий и парочка видео, например, то, что с Хэллоуина: Норт нарядилась типичным альфа-брокером (она уже тогда начала качаться, поэтому носила костюм без рукавов, подчеркивая раздавшиеся бицепсы; нарисовала себе усы, прилизала волосы, весь вечер жевала сигару и грязно ругалась), а Коннора уговорила быть Мортишей Аддамс (черное платье в пол, чулки, каблуки и красная помада). На фотке он сидит у Норт на коленях, над чем-то смеясь, а позади пытается утопиться в пунше Хлоя — в тот вечер она была пчелкой Майей.       Или та фотка из бассейна, где они обнимаются, как сиротушки, сидя по самый нос в комьях разноцветной пены; или та, где Норт угорает над укуренным Коннором (красные глаза и глупая улыбка), пока он отчаянно пытается спрятать лицо в воротнике пальто от проходящего мимо офицера полиции.       Однажды Маркус — ему попадается на глаза отрывок, где Норт на корточках оттирает пальцем от кафеля какой-то порошок, а Коннор на фоне орет «Фу, у меня слюнявый пупок! Больше никакой текилы из пупка!» — говорит:       — Это перебор, — и читает им долгую лекцию, после которой оба начинают вести себя приличнее.       А потом все заканчивается, потому что Норт вступает в отношения.       Ее боксерша (альфа; как ее зовут?) молчаливая, суровая, ревнивая; Норт меняет стиль одежды, повадки, привычки. Между ней и Коннором появляется дистанция, — Норт на его замечание говорит:       — Я все еще люблю тебя, Белоснежка, — она гладит его по волосам, — но я должна уважать чувства моего партнера, так ведь? Она просто слегка... старомодна.       Коннору остается лишь вздыхать.

***

      Даффи только стукнуло 19, когда она знакомится с Гумбольдом, по иронии судьбы, в библиотеке.       Гумбольд ей околдован; он приглашает ее в роскошный ресторан, потом катает на лодке, потом заваливает цветами и подарками, а на четвертом свидании делает предложение: говорит, что искал ее всю жизнь, и погибнет, если расстанется с ней хоть на минуту.       Даффи светится от счастья, когда хвастается колечком с маленьким бриллиантом; она уходит из профессионального колледжа, бросает работу и устраивает прощальную вечеринку за счет жениха: по его словам, у него есть сезонный бизнес в Вирджинии и свой небольшой, но уютный домик, где молодожены «создадут полноценное семейное гнездышко».       Даффи купается во внимании: ее поголовно поздравляют, подбадривают, нахваливают и желают великого счастья; один только Коннор говорит, что дело дурно пахнет.       — Я не могу найти о нем данные в налоговой службе, — предупреждает он, — ко всему прочему, у вас большая разница в возрасте. Даффи, это похоже на сказку. Или на мошенничество.       Даффи, к слову, достаточно близкая подруга Тревора — вокруг засранца постепенно сформировался фан-клуб, — и потому она одаривает Коннора презрительным, полным яда взглядом и цедит:       — Завидовать плохо, Аркей. Откуда тебе хоть что-то знать про отношения?       Позже Коннор узнает, что на прощальной вечеринке Даффи передала его слова остальным и его подняли на смех; к ярму «мудака» прикрепляется еще и звание «завистливый». Маркус, к острой обиде Коннора, внезапно не на его стороне: он говорит, что ситуации бывают разные.       Даффи с женихом уезжает в Вирджинию в конце весны и еще пару недель шлет подругам фотографии; а потом, естественно, пропадает. Не берет трубки, не отвечает на почту, не заходит в соцсети. Омеги волнуются, но ничего не предпринимают; по каким причинам, Коннор не знает.       Объявляется она только через восемь месяцев; звонит с городского телефона на Горячую Линию, просит соединить с Коннором и сорванным голосом бормочет:       — Вытащи меня.       Ее привозят в ЦВР потухшую, исхудавшую, глубоко беременную; она неохотно признается, что замуж так и не вышла — ее кормили завтраками почти полгода, — а Гумбольд оказался лудоманом и агрессором, отобравшим у нее почти все документы. Коннор же даже не удостаивает ее взглядом; лишь говорит:       — Я предупреждал, — в то время у него уже нет сил на вежливость и сострадание.

***

      Душным майским вечером Коннором овладевает животная похоть.       С Пирр они больше почти не общаются, — лишь пересекаются по работе, сухо обмениваются новостями и неискренне поздравляют с праздниками. О чем-то личном — ни-ни, потому что… потому.       После того скандального интервью альфа быстро заводит отношения с какой-то омегой из моделей, и дурная слава достается ей, — на Коннора косо поглядывают только самые близкие, самые прозорливые и те, кто непосредственно участвовал в создании коллекции; впрочем, им хватает мозгов молчать в тряпочку.       Коннор не знает, как реагировать на откровения Пирр — ему неловко, стыдно, чуточку обидно и как-то… волнительно. И ему… неприятно, когда она появляется на публике с новой пассией. Он решает, что будет держать уважительную дистанцию; и, разумеется, все катится к чертям.       В тот вечер он натянут, как струна; на улице собирается гроза, а у Коннора через пару дней течка. Его чресла предательски набухают, соски становятся мягкими и чувствительными, а его соки — вязкими и горячими; в животе томительно тянет, и он беззастенчиво давит привставшим членом о жесткую ширинку джинсов, содрогаясь от удовольствия; ему очень хочется дотронуться до себя, но предвкушение доставляет не меньше кайфа, и он смиренно терпит.       Очевидно, что-то все-таки отражается в его глазах, потому что Пирр — тот редкий момент, когда они в кабинете наедине, — разглядывает его особенно пристально, а потом говорит:       — Подойди.       Коннор подчиняется, чуть приоткрыв рот, чтобы лучше слышать ее запах: нотки базилика и хвои впервые кажутся ему интересными. Пирр оказывается совсем близко, утыкается острым носом куда-то в кадык Коннора (того прошибает дрожь) и задумчиво тянет воздух; потом негромко говорит:       — Вот оно как, — и ее рука решительно проскальзывает за пояс его джинсов.       Коннор ничего не может с собой поделать: когда сухие горячие пальцы крепко обхватывают член, он мычит и почти бездумно, по-животному толкается в ее руку. Она лишь усмехается. Его бедра быстро, хаотично дергаются, дыхание сбивается, он откидывает голову и прикрывает глаза, чувствуя ее губы на шее, и думает: кончит. В этот раз — точно кончит. Без вариантов.       Он уже близко, когда Пирр вдруг отстраняется и хватает его за подбородок, заглядывая в глаза и что-то ища — но, видимо, не находит.       — Ты сокровище, — ласково шепчет она прямо ему в губы, — знай себе цену, Коннор. Не продавай себя так дешево.       И она уходит, оставив его, расхристанного и возбужденного, одного в кабинете.       Коннор… в ярости. И ему рвет крышу.       Ему просто нужна разрядка. Ему просто надо… надо… Господи.       Он становится менее разборчив в связях; его тело требует все больше и чаще. Теперь он жаден, жесток, бескомпромиссен — пальцами, языком, дилдо, чужими гениталиями, не важно. Теперь он не против грубости и грязи; теперь он беззастенчиво дрочит перед охреневающим партнером, потому что ему откровенно насрать на чье-либо самолюбие — лишь бы кончить.       Сексолог говорит:       — Ну, у Вас пробудилось либидо. Поздравляю, — а Коннор думает лишь о том, как сесть ему на лицо, — прямо на этот выразительный, монструозный нос.       Он узнает много нового про оргазмы — сквирт, множественный, двойной, сухой, анальный (может быть частью двойного), смешанный, через стимуляцию сосков, — и понимает, что у него довольно чувствительное тело. И это нужно использовать.       Он изучает свою собственную анатомию — как у всех омег, у него нет рвотного рефлекса (проверено на том бете из клуба), нет волос на теле (только на голове, ресницы и брови), бинарное строение половой системы: есть мужские элементы (член, яйца, простата), есть женские (подобие матки и яичников, родовые пути). Но, что самое важное, у него есть что-то типа зачатков ножек клитора, расположенных в прямой кишке, — иными словами, чем больше член, тем ему будет приятнее.       Вот только до финала он все еще доводит себя сам; и это какое-то проклятье.       Его агрессивная потребность несколько пугает его друзей, привыкших к его почти монашескому образу жизни; Джош даже говорит:       — Ты, случайно, не влюбился? Или, может, тебе разбили сердце? Это странно, что ты так резко… поменялся.       Коннор только пожимает плечами — для него любой партнер лишь (увы, чаще всего — гипотетический) способ достичь разрядки. Он ничего не чувствует. Ни к кому.       Однако иногда ему снятся странные, путанные сны: в них тяжесть чужого тела приятно вдавливает в ложе, запах пота, спермы, граната и мокрого дерева, чужое дыхание, горячие губы, толчки-толчки-толчки и яркий, мощный оргазм, от которого он неизменно просыпается — чаще всего запыхавшись, в унизительно мокром белье.       В такие ночи Коннору тоскливо.

***

      Холодным мартовским утром другого года Коннору сообщают, что он стал дядей.       — Это наш с тобой первый совместный племянник, — светится от счастья Маркус, на что Коннор кривится:       — Никогда больше не говори этого вслух.       Визит они наносят лишь в начале апреля. Маркус, кажется, готов скупить для маленького беты весь ассортимент The Children’s Place, Коннор же более сдержан: просит у брата список, чтобы им, молодым родителям, было бы полезно в хозяйстве.       Они мило проводят время — Маркус играет с племянником, задавая миллион вопросов новоявленному папаше, а Коннор помогает Летиции на кухне. Они не особо близки, поэтому работают в тишине; Коннор моет посуду, нарезает овощи, ставит в духовку картофельно-сметанный рулет, замешивает тесто для блинчиков. Летиция — легкая усталая улыбка, синяки под глазами, робкие зевки в ладошку, — благодарно ему улыбается и пьет чай.       Казус происходит, когда брат — стал еще толще и массивнее — предлагает Коннору подержать племянника на руках; тот полчаса отнекивается, придумывая нелепые отмазки, а потом сдается и неуверенно заглядывает ребенку в лицо: один-в-один его брат, только маленький, лысый и с очень недоверчивым, настороженным взглядом.       Что-то острое и холодное колет Коннора точно в сердце. Он слабо тянет запах, различая молоко, соль и аромат его, младенца, матери, и в некотором оцепенении пытается вспомнить запах… того. Другого. Своего.       Не получается.       Коннор быстро передает ребенка Маркусу (тот странно на него смотрит) и давит улыбку:       — У меня руки жирные, пойду, помою, — и поспешно отчаливает на кухню.       Позже, когда они сидят в кафе и задумчиво цедят кофе, Маркус будто бы небрежно замечает:       — Ты много времени провел с Летицией, — он выгибает бровь, — и избегал мальчика. Он тебе… ну, неприятен?       Коннор вздыхает.       — Нет, не совсем. Просто мне… я не знаю, как себя вести. А Летиция явно выбивается из сил. Ей нужна любая помощь — объясняет он, отгоняя жуткие воспоминания о собственных… ну, этих самых, — а вы прекрасно развлекали мелкого и без меня.       Маркус молчит несколько минут, задумчиво гоняя ложку по кружке.       — Наши мнения во многом сходятся, — медленно начинает он, — но есть вещи, которые я в тебе никогда не пойму. Тебе будто бы… противны все сферы, связанные с семьей: ты не любишь детей, скептично относишься к романтическим отношениям, и ты был единственным, кто негативно высказался относительно брака Даффи. Почему?       Коннор прикусывает губу. Размышляет.       — Я не против браков, Маркус. Я против мезальянсов, — говорит он негромко, — потому что партнеры должны быть равны. Ты видел, к чему это приводит. Я не верю, что «любовь», — он делает кавычки пальцами, — способна прокормить в холодную зиму или прикрыть голую задницу. Я боюсь, — признается он, — что многие из тех, кто поспешат завести семью и остепениться, будут в итоге несчастливы, — а уйти просто не смогут.       Маркус недолго раздумывает и размеренно кивает.       — Согласен, — говорит он, — но не у всех так, Коннор. Любовь, понимаешь? Мы с Саймоном…       Коннор звучно фыркает.       — Вы с Саймоном — другая история. Твоя семья богата, — он тыкает в Маркуса десертной вилкой, — и ты, возлюбленный сын отца своего, не остался бы на улице. А Саймон, если я правильно помню, наследник не только сети многопрофильных клиник по всей стране, но и еще владелец внушительного пакета акций. Вы были равны изначально, по факту рождения; кто знает, как все сложилось, если бы ты, например…       Коннор успевает спохватиться и закрыть свой рот, но поздно: Маркус мрачнеет, откладывает приборы и угрожающе расправляет плечи.       — Что «например», Коннор? — холодно уточняет он. — Хочешь сказать, что Саймон не обратил бы на меня внимания, если бы Манфреды были слегка… беднее?       Коннор прячет лицо в ладонях, устало растирая глаза.       — Нет, — глухо отвечает он, — я не это имел в виду. Прости.       Маркус какое-то время угрюмо пялится в стену.       — Вот за это тебя и не любят, — крайне обиженно произносит он, — ты как ляпнешь, не подумав, так все — тушите свет. Знаешь, что о тебе говорят остальные? — Он дожидается вопросительного взгляда. — Что ты высокомерный и заносчивый гандон, ледяной принц, который считает себя лучше других, не снимает своей короны и презирает тех, кто хоть в чем-то от него отличается. Хороша репутация, правда?       Коннор шумно, чуть раздраженно выдыхает.       — Я не такой, ты же это знаешь.       — В этом-то и проблема, Коннор: я это знаю, — Маркус задумчиво трет подбородок, — для остальных же ты настоящий мудак. Тебе надо… ну, стать немного попроще. Может, ты попробуешь сходить на свидание там, или поговоришь с Командой Тревора, или…       Коннор решительно бьет ладонью по столу. Команда Тревора, серьезно?..       — Маркус, — твердо говорит он, — заткнись. Что ты несешь? К чему вообще весь этот разговор?       Маркус печально смотрит ему прямо в глаза. Коннор все еще беззащитен перед эти взглядом.       — С каждым днем, — тихо признается он, — ты будто все дальше и дальше. Я боюсь, что ты несчастлив, Коннор.       Сосущее чувство злости испаряется; Коннор аккуратно берет друга за руку.       — Маркус, — как можно мягче говорит он, — мы же боремся с тобой за то, чтобы показать, что мир не черно-белый, верно? Мое счастье отличается от вашего, приятель. И это нормально. Я в полном порядке, поверь мне.

***

      Самым мощным оказывается Третий Раз.       В первые два Коннору просто… херово. Да, у него болит голова и режет до слез глаза, но это всего лишь усталость; да, его периодически бросает в дрожь, но он мало ест и часто мерзнет по природе своей, так что волноваться не о чем. В какой-то момент ему кажется, что он пьянеет без алкоголя: немеет лицо, тяжелеют конечности, его странно покачивает при ходьбе, но длится все буквально минут двадцать и проходит без следа; справедливости ради Коннор (он же не дурак, верно?) все же начинает пить витаминки, надеясь, что желатиновые мишки победят хронический стресс и усталость.       Первый Раз это случается в присутствии Гершома: Коннор бледнеет на глазах, судорожно хватается за виски, почти безвольно сползает по креслу и две минуты не может вспомнить, как собирать звуки в слова; потом он выпрямляется, требует чашку крепкого чая и еще полчаса успокаивает перепуганного старика, объясняя, что это, вероятнее всего, был приступ колик (наверное).       Второй Раз ему плохеет в туалете на каком-то благотворительном приеме: он сидит в кабинке полчаса, приходя в себя и разминая онемевшее лицо, и лениво предполагает, мог ли это быть приступ паники или аллергии; он даже снижает количество потребляемого кофе (мужественно давится зеленым чаем из пакетиков) и алкоголя (держится почти два месяца) на некоторое время, но позже все возвращается на круги своя — слишком уж Коннор любит крепкую робусту в сочетании с парой капелек (ложечек) сливочной Амарулы.       А вот в Третий Раз ему прилетает так, что Коннор серьезно задумывается о своей… конечности. Не об одной из тех, что к нему прикреплены, нет; о той, которая будоражит и приводит в ужас все население Земли на протяжении всей ее истории.       В тот знойный июльский вечер Коннор думает, что умрет.       Снова трещит голова, снова режет глаза, снова громко, быстро колотится сердце; Коннор едва успевает прилечь на диван в своем кабинете, прежде чем его накрывает. В ту пору стоит невыносимая духота, окно распахнуто настежь, но ему все равно не хватает воздуха: он задыхается, непослушными руками ослабляя галстук и расстегивая воротник рубашки, и болезненно кривится, когда в голове начинается громоподобная колокольная канонада.       Затем ему кажется, будто виски насквозь пронзает раскаленная длинная спица, а потом его тело становится грузным и непослушным: руки не двигаются, зрение плывет, в голове — полная каша.       Колбасит его, кажется, часа четыре: то ему становится легче, то опять засасывает куда-то в мутную пучину приступа. Когда, наконец, он окончательно приходит в себя, то обнаруживает, что на дворе уже ночь: на его телефоне куча рабочих писем и пара сообщений от Норт с предложением где-нибудь поужинать. Он, судя по ощущениям, пропотел насквозь и потерял процентов 40 от общего объема жидкостей в организме; тем не менее, его колотит озноб и страшно мерзнут ступни, а во рту — будто кошки насрали.       После этого Коннор идет к врачу — и слышит то, чему не хочет верить. Он идет к другому, потом — к третьему, а потом все-таки соглашается на МРТ с контрастом и титаническим усилием заставляет себя делать зарядку и жрать Омегу-3 (что находит ироничным), магний и железо; тем не менее, диагноз не меняется.       — Образ жизни, голубчик, — снисходительно говорит ему врач-альфа, — никаких стрессов, никаких переработок; отдых, покой, прогулки на свежем воздухе и регулярное, правильное питание. Алкоголю и табаку — решительное «нет». Возьмите отпуск, слетайте на море; вы такой бледный, что впору забеспокоиться. Дела сердечные, к слову, тоже почва для неврозов, — а Вам они категорически противопоказаны.       Из последствий, впрочем, у него лишь периодически «языкается заплетык», легкие сложности с терморегуляцией (мерзнет как собака) и некоторое онемение кончиков пальцев (покупает специальный тренажер, позже заменяет его монеткой).       Кроме прочего, разумеется, его дурацкая нога. Он ходит на массажи каждые три недели; однажды Саймон напрашивается с ним, внимательно наблюдает за сеансом, долго о чем-то разговаривает с Манх Нгон и под конец предлагает ей кабинет в одной из своих — семейных, разумеется, — клиник. Манх Нгон соглашается.       А в остальном Коннор (почти) в порядке.

***

      Даффи рожает здоровую девочку-альфу, которая моментально становится центром внимания всего ЦВР. Омеги в восторге — это первый ребенок, появившийся именно в общине, и с ней носятся как с писаной торбой, — Коннор едва успевает отклонять запросы на покупку новых моделей колыбелек, премиальных памперсов (520$ за пачку, серьезно?), полной коллекции одежды для новорожденных в цветах айвори/десерт орандж/аква блю и прочей лабуды, на которую бюджет не рассчитан.       Он не жадничает, просто денег правда нет: один из их спонсоров обанкротился, и Коннор упорно ищет способ выгодно продать их пакет акций, но колебания курса в те дни доводят до нервной дрожи всю биржу.       А его — до ручки.       Он совсем не высыпается, у него постоянно болит голова и жутко устают глаза: зрение потихоньку падает, и он начинает подслеповато щурится. Ему совершенно нет дела ни до Даффи, ни до ее дочери; однако сама Даффи, несколько опьяненная своей ролью Матери, однажды усаживает его посреди гостиной и начинает вещать, почему счастье — в детях.       Она говорит, что в этом призвание каждой омеги — принести в мир новую жизнь; она показывает бесконечное количество фотографий своей дочери, рассказывает о ее ручках, ножках, невероятно красивых глазах и чудесном, невинном запахе, который есть откровение Божье; она разглагольствует о том, как несправедливо поступала общественность, отбирая у омег счастье родительства, и как ее пример показал, что они отлично могут справляться с воспитанием; она говорит, говорит, говорит…       Коннор выдерживает минут десять. Потом решительно поднимается на ноги — у него колет висок, и он едва заметно кривит рот.       Гостиная замирает: присутствующие знают это холодное, отстраненное выражение лица, и понимают, что сейчас будет.       — Даффи, — говорит Коннор негромко, — твоя дочь — это твоя ответственность. Я не выделю тебе денег на няню, пока ты не вернешься на учебу или не устроишься на работу; она, безусловно, попадет к врачу, на массаж или куда ей там надо, но тебе, как и всем, придется выстоять очередь и воспользоваться такси, а не личным водителем; у нее есть смеси, витамины, памперсы, одежда, игрушки, короче все, чтобы она не погибла и росла здоровой — и этого достаточно. Ни ты, ни она не получат отдельный стол, отдельную квартиру или пенсию — у вас такие же права, страховка и условия, как и у остальных. Все привилегии, которые ты требуешь, ты будешь оплачивать сама, из своего кармана. Тебе ясно?       Даффи молчит, низко опустив голову. Коннор слышит, как в ее запахе проскальзывают каленые нотки ненависти. Он ведет плечом, раздраженный донельзя.       — Ты сделала свой выбор, так прими же его последствия. И знаешь, чем она пахнет? — говорит он. — Ссаниной, Даффи. Она пахнет ссаниной, как и все самые. обыкновенные. младенцы.       Висок простреливает молнией, и Коннор уже открыто морщится. На мгновение ему кажется, что мир странно мерцает, но все тут же проходит, — он устало кивает, выходит из гостиной, не обращая внимания на нарастающий за спиной шепот, и направляется в свой кабинет; там выпивает сразу две таблетки обезболивающего и принимается — черти бы ее драли — за работу.       Через полчаса дверь бесшумно открывается, и в кабинет заходят Маркус и Джош. Оба смотрят серьезно, без тени улыбки; Джош даже поворачивает ключ в замке, чтобы их не беспокоили.       Коннор обреченно вздыхает.       — Что опять?       — На тебя жалуются, — говорит Маркус сухо, — снова. Коннор, я не понимаю, что с тобой происходит. Я тебя не узнаю.       Коннор замученно растирает лицо: тупая пульсация в виске возвращается.       — Маркус, — начинает он, но Джош перебивает:       — Ты был ужасно груб, Коннор. Я не спорю, в твоих словах была доля правды, но зачем было доводить несчастную Даффи до слез? Она и так натерпелась, а тут еще… ты.       Коннор стискивает зубы. Начинает массировать виски. Ему хочется, чтобы его оставили в покое.       — Мы знаем, ты не любишь детей, — говорит Маркус своим тоном мудрого и смиренного проповедника, — мы знаем, что ты не очень понимаешь, что такое семья, потому что у тебя ее, ну, будто бы и не было. Даффи поступила немного легкомысленно, согласен, но…       — Маркус, — перебивает его Коннор, не отнимая пальцев от висков, — она бросила учебу, работу и сбежала с мужиком, которого знала от силы месяц, на другой конец страны. Она даже не оставила адреса, где ее, в случае чего, искать. Даффи не легкомысленная, Даффи — безмозглая курица, которая думает гениталиями, а не мозгами.       Маркус с Джошем переглядываются.       — Она была влюблена, Коннор, — осторожно говорит Джош, — это… особое состояние. Я не думаю, что ты… поймешь.       Коннор пренебрежительно фыркает.       — Состояние, в котором атрофируется мозг? — уточняет он. — Да, Джош. Надеюсь, я никогда не пойму.

***

      Саймон взбешенно хлопает дверью и несется по коридору так стремительно, что Коннор, который выше его почти на голову, едва за ним успевает; они пролетают гостиную, холл, и нагоняет Коннор альфу уже у самых дверей — хватает за локоть, разворачивает к себе и говорит:       — Саймон, эй! Слышишь меня, приятель? Все, давай, расслабься и выдохни, ну что ты, в самом деле, а…       Саймон, красный от злости, скрипит зубами.       — Ты видел? — рычит он. — Ты, блять, это видел?! Он даже, мать твою, не скрывал своих намерений! А я сидел рядом! Рядом, Коннор!!!       — Ну…да, — неуклюже говорит Коннор, почесывая шею — последние полчаса он только и делал, что потел от неловкости и всепоглощающего испанского стыда, пока из первых рядов наблюдал за попытками сексуального окучивания Маркуса.       Это должны были быть обычные переговоры, но альфа, на них пришедшей, явно имел другие планы: он нацепил свой лучший костюм, надел все золото, что нашел в доме, и вылил себе на холку целый флакон каких-то жутко вонючих духов с феромонами — Коннор видел их рекламу, — от которых ужасно хотелось чихать и постричься в монахи одновременно. Потом альфа расселся на диване, широко расставив ноги, и густым басом проворковал:       — Душечка, со мной можно на «ты», — и подмигнул ошалевшему Маркусу, — со мной вообще много что можно.       У Коннора, вообще-то, было пару комментариев уже на этом моменте, но он мужественно закрыл поддувальник, кося глазом на медленно багровеющего Саймона, — тот выдержал три «душечки», два «котеночка» и даже «рыбоньку», однако взорвался на воздушном поцелуйчике, рявкнул что-то вроде «Я отойду!» и сбежал, а Коннор, как хороший друг, пошел за ним следом.       Саймон продолжил бушевать.       — Они липнут к нему, как мухи! — зло выпалил он. — Хотя все, все знают, что он занят! И вот, казалось бы, в чем проблема носить кольцо, да?! Я четыре раза, Коннор, — он резко поворачивается на пятках, — четыре раза делал ему предложение! И четыре раза он говорил, что нужно подождать! Мы вместе больше десяти лет, чего, мать твою, ждать?!       Коннор стоически терпит этот поток негодований, несколько сочувствуя ослепленному ревностью Саймону — Маркус действительно завидный жених и уж точно не обделен вниманием, да; однако, меж тем, он также символ движения за независимость и самодостаточность омег, и неизвестно, как брак, особенно с альфой, скажется на его репутации, — и это понимают все, кроме Саймона.       Коннор прокашливается и говорит:       — Слушай, ну, Маркус как бы твой, никто не спорит, но он еще и… общественный, понимаешь? — Коннор хочет пошутить, но Саймон, доведенный до белого каления, злобно его одергивает:       — Общественный, Коннор, у нас ты, об этом на каждом углу известно! А эти… слов нет! Почему, мать вашу, нельзя просто заниматься своими делами и не лезть в отношения других людей?!..       Коннору на секунду кажется, что его грубо толкнули. Он отпускает локоть Саймона, делает шаг назад. Перестает улыбаться.       — Что ты имеешь в виду? — прохладно спрашивает он, в упор глядя на альфу.       Саймон, видимо, понял, что ляпнул, но решает не отступать: вздыхает, чешет затылок и несколько спокойнее произносит:       — Ну, понимаешь, ты ведешь весьма... разнузданный образ жизни, вот.       Коннор выразительно вскидывает бровь.       — Это несколько выбивается из рамок политики Движения, потому что мы, как бы, менее эксцентричные, что ли, — уже не так уверенно продолжает Саймон. — Мы давно хотели поговорить с тобой, но Маркус боялся, как ты все воспримешь: ты в последнее время очень… нервный.       Коннор облизывает губы; внутри все клокочет.       — А мы — это кто? — уточняет он. — Ты, Маркус, Джош и Тревор? А, простите, Команда Тревора?       Саймон закатывает глаза.       — Коннор, ну Бога ради, — говорит он слегка устало, — я знаю, что вы с Тревором не ладите, но он классный парень, понимаешь? Ты вот знал, например, что у вас схожее образование? Он в этом году колледж закончил, между прочим, а ты его даже не поздравил, — Коннор открывает рот, чтобы ответить, но Саймон не дает вставить ему ни слова:       — У Тревора куча идей и новых, нестандартных решений. Было бы здорово, если бы вы смогли работать вместе, правда? А еще он прекрасно чувствует почву, — Саймон не звучит обвинительно, но Коннор понимает, что это камень в его огород, — он на одной волне с остальными, его любят и ценят. Он больше за… ну, традиции: дом, семья, любовь, брак. Звучит очень правильно, не находишь?       Коннор молчит. Ему кажется, будто язык прижгли азотом.       — Я знаю, что у тебя другое мнение, да, — добавляет Саймон, чувствуя растущее напряжение, — но, понимаешь, ты сильно… изменился, Коннор. И как будто бы не в ту сторону. Даже наш добряк Джош больше не хочет иметь с тобой дел; тебе не кажется, что это о чем-то, да говорит?       Коннор медленно выдыхает, сжимая и разжимая кулаки.       — Джош? — переспрашивает он, и Саймон кивает:       — Он сильно разочаровался в тебе после той ситуации с Даффи. Сказал, что не хотел бы сейчас с тобой контактировать. Его можно понять — ты был ужасен. Он же потерял дочь, Коннор, и для него твои слова были как… — Саймон ведет плечом, но, видя пустоту в его глазах, уточняет: — Ты не заметил?       Коннор медленно качает головой.       — Я был занят работой, — говорит он, и Саймон радостно хватается за соломинку:       — Тебе надо больше отдыхать, Коннор. В самом деле, ты какой-то бледный; ты мог бы попросить Тревора тебе немного помочь, а сам…       И вот это становится последней каплей.       Потому что он слышит это из каждого, мать твою, утюга.       «Тебе надо больше отдыхать, Коннор». «Ты похудел, Коннор». «Ты слишком много работаешь, Коннор». «Это у тебя что, морщины?». «Ой, Коннор, возьмешь еще один проект? Ты же у нас, ха-ха, трудоголик!».       И Коннор решает — пошли они все в пизду. Тем более, теперь есть Тревор.       Он подбивает отчеты, отправляет Маркусу уведомление на почту и открывает бутылку виноградной соджу. На следующее утро (он лег в шесть) Коннор игнорирует будильник, ставит телефон на беззвучный и с чистой совестью спит до часу дня; в два же дверь в его комнату срывают с петель.       — Какого хера?! — орет Маркус так, что уши закладывает. — Почему ты не поехал на заседание в суд?! Оно было в десять!       Коннор с неким трудом отрывает голову от подушки и морщится:       — Я написал тебе, что неважно себя чувствую. Попросил тебя или Тревора подхватить, раз он, как сказал Саймон, «разбирается». В чем проблема?       Маркус в бешенстве указывает на три (Коннор помнит только одну; откуда еще две?..) пустые бутылки у него на столе:       — Вот поэтому ты себя «неважно» чувствуешь?!       — В том числе, — соглашается Коннор. Тянется к дежурной минералке. — В чем дело, Маркус? Заседание пошло не по плану?       Маркус расхаживает по комнате, как загнанный зверь; его запах звенит от ярости.       — Наша сторона на него не явилась, — зло цедит он, — потому что я не читал почту, думая, что у меня сегодня выходной — да, Коннор, выходной! — а Тревор не понял, что от него хотят: у него нет опыта. Нам вынесли предупреждение, — он поворачивается к Аркею и тычет в него пальцем:       — Вот ты нарочно это сделал, да? Чего ты добивался?!       Коннор садится на кровати и разминает виски. Похмельная голова противно пульсирует.       — Я заебался, Маркус, — говорит он в сердцах, — потому что у тебя есть в расписании выходной, а у меня — нет. И не было, и не будет. Я отправил тебе письмо в шесть вечера; ты мог посмотреть почту и что-то придумать, но ты этого не сделал. Ты сам виноват.       Маркус от бешенства аж зубами начинает скрежетать.       — Ты ведешь себя как ребенок, — рычит он, — отрывай жопу от кровати и марш на совещание! Тебя уже двадцать минут там ждут!       Коннор скрещивает руки на груди.       — Нет. Проведи его сам.       — Ты же знаешь, я в этом ничего не понимаю!       — Вот именно, Маркус, — жестко отвечает Коннор, — ты ничего не понимаешь в том, что я делаю. Тем не менее, ты пытаешься заставить меня работать со своим засланным казачком, — а он еще, небось, будет мне мозги под шумок будет промывать, я прав?       Маркус неожиданно быстро теряет свой запал; глядит на Коннора с некой опаской:       — Откуда ты это взял?       — Твой ебырь проболтался, — фыркнул Коннор, мысленно радуясь, когда Манфред морщится, — а заодно уж добавил, что вы все меня за глаза шлюхой считаете. Так вот слушай, что я тебе скажу: я не намерен работать с твоим соплежуем-Тревором. Точка.       Маркус внимательно, очень пристально на него смотрит:       — Это было мое предложение, чтобы вы сотрудничали. Ты, — он чуть приподнимает бровь, — оспариваешь мои решения?..       Коннор чуть ядом не давится.       — Да, Маркус, — с вызовом говорит он, — я буду оспаривать твои решения, если сочту их дерьмовыми. Я всегда так поступал. С каких это пор с этим есть какие-то проблемы?       Маркус молчит, но выражение лица у него крайне странное — будто он наконец-то разглядел что-то, что упорно не хотел замечать. Потом он качает головой и гораздо тише говорит:       — Будь добр, проведи совещание, — он звучит несколько отстраненно, — мне… мне надо подумать.       Коннор не возражает. Все равно больше не заснет.

***

      Однажды в Коннора прилетает сырое яйцо.       Это происходит посреди бела дня: они как раз выходят из здания суда (Коннор, переругивающийся с Маркусом, Саймон, отстающий на одну ступеньку, и Тревор — этот с недавних пор везде таскается с ними), когда из-за угла выпрыгивает взбешенная сумасшедшая в поношенном пальто и орет:       — Вы! Это все вы! Это вы во всем виноваты!       Она швыряет в их сторону что-то, и, надо отдать должное, окружающие реагируют мгновенно: охранники валят тетку на землю, Саймон закрывает собой Маркуса, Тревор сбивает с ног идущего рядом секретаря (симпатичную бету), а вот в скулу Коннора — который стоял полубоком и зазевался — врезается сырое, вонючее яйцо, которое чуть не выбивает ему глаз.       Вокруг шум и паника, Коннор орет и сгибается от боли, а Маркус, заметив папарацци, уже доставших свои камеры, выходит вперед и лучезарно улыбается:       — Все в порядке! Никто не пострадал!       Коннору больших трудов стоит держать свои комментарии при себе.       Тетка же, извиваясь на земле и брызжа ядом, продолжает верещать:       — Мы все, все потеряли! Из-за вас, уродов, она ушла из дома — «строить новую жизнь»! Как я буду оплачивать счета?! Чем я буду кормить детей?! Ненавижу вас, ублюдки, горите в Аду!       Потом ее куда-то уводят, пару раз основательно встряхнув, а Коннору вручают смоченный водой платок, который он прикладывает к подбитой щеке.       Тем же вечером — с подачи Тревора, разумеется, — разворачивается яростная дискуссия, в которой участвуют все, кому не лень. Народ возмущен до воя — Тревор оказывается отличным оратором. Правда, слегка привирает: по его словам, это он прикрыл собой Маркуса, а у тетки из кармана определенно торчал ствол, который он отчетливо разглядел.       — Это последствия, — говорит он, важно расхаживая по гостиной, — слишком мягкой политики компромиссов. Нас не боятся, нас не уважают. Мы должны заявить, кто мы, раз и навсегда отбив у них желание нас унижать! Жестче, сильнее, решительнее!       Омеги поддерживают его нестройным хором. Тревор выпячивает грудь.       — Мы с Маркусом уже работаем над стратегией, — заявляет он, и Коннор не может сдержать хрюка.       Тревор поворачивается к нему так резко, что чуть шею себе не ломает.       — Что такое, Коннор? Ты находишь мои слова смешными?       Коннор с Норт пьянствуют уже больше часа; они, мягко говоря, поддатые. Норт примирительно машет руками и шипит Коннору на ухо:       — Не лезь, слышишь? Все равно бесполезно, — но Коннор с улыбкой (и щурясь подбитым глазом) произносит:       — Почему же — смешными? Я с удовольствием бы послушал поподробнее.       Тревор вскидывает бровь и выразительно, откровенно демонстративно переглядывается с несколькими из своих подпевал, явно наслаждаясь моментом. Потом с притворным сожалением качает головой:       — Прости, Коннор. Маркус решил, что это будет обсуждаться лишь… м, с ближайшим кругом. С теми, кому он доверяет, понимаешь?       Но Коннору не обидно, — он уже изрядно навеселе:       — Да? А ты что там делаешь? Кофе носишь?       Норт ржет, хватает его за руку и утаскивает из гостиной. Вслед им летят угрозы и ругательства.       Они продолжают возлияния в баре, и сидят до глубокой ночи, пока Норт не забирает ее огромная боксерша (серьезно, она даже выше Коннора, — надо, кстати, узнать ее имя), а сам Коннор — с большим трудом — не вызванивает Туна.       Тот жутко раздражен — буквально рычит:       — Опять? Это четвертый раз на месяц, Коннор! Сколько можно?!       Коннор закатывает глаза и говорит:       — Прекрати, — но выходит только «пффф».       Тун, тем не менее, приезжает через полчаса. Поднимает его с барного стула, встряхивает, заставляя выпрямиться, и шипит:       — Ты не умеешь пить, и ты это знаешь. Зачем так надираться, Коннор?! Что, черт возьми, с тобой происходит?!       Коннор беспомощно ведет плечом. Он… не понимает.       Ему тяжело просыпаться. Каждый его день, конечно, не похож на другой, но почти каждый — бессмыслен. Вся его жизнь вращается вокруг Движения, и он уже не помнит, когда по-настоящему чему-то радовался: деньги, суды, биржа, деньги, деньги...       Джош демонстративно с ним не разговаривает, Маркус с Саймоном после той ссоры тоже отстранились; с Норт он видится пару раз в месяц, а то и реже. Команда Коннора по уши в делах; Тун еще и к свадьбе готовится. Брат отдыхает где-то со своей семьей, им не до него. К Гершому он просто по-человечески не хочет приставать. А больше-то никого и нет.       Он понимает, что Тревор настраивает против него остальных омег, но ничего сделать не может, — и не хочет. Он видит, что Маркус с Тревором сближаются все сильнее, видит, что Тревор обретает все больше влияния — а еще у него в ушах до сих пор стоит это «Ты оспариваешь мои решения?..»; Боже, да хоть когда-нибудь он сделал хоть что-то, что могло действительно подорвать авторитет Маркуса?! — и знает, что скоро грядут большие перемены; но у него даже нет сил это предвкушать.       Даффи как-то сказала ему:       — Ты спекся и устарел. Уступи место другим, — и иногда Коннор думает, что она права: иногда он действительно чувствует себя старым, слабым, закостенелым.       Они сидят в парке — проветриваются, как сказал Тун, — и Коннор все еще безбожно пьян, поэтому он произносит:       — Здание головного офиса и вправду похоже на член, — он утирает нос, а Тун фыркает, — и все, сука, в этом мире вращается вокруг члена. Почему, Тун?       Альфа молчит, а Коннор устало прячет лицо в сгибе локтя.       — Ты видел статистику? Они продолжают, — обреченно шепчет он, — они продолжают ходить на случки. В этом году больше двенадцати тысяч встреч, Тун. Мы дали им возможность учиться, покидать дома, строить карьеру, а они продолжают позволять этим тварям себя покупать; почему, Тун? Это проще? Это легче? Это привычнее?       Тун печально опускает плечи, а Коннор продолжает:       — Нас обвиняют в ухудшении экономической ситуации все, кому не лень: правые, левые, демократы, республиканцы, альфы, беты, омеги, — даже те, блять, кто с нами с первых дней, кто видел, каких трудов стоило менять это поганое общество. Они говорят о каком-то кризисе морали и разрушении института семьи, о падении рождаемости, об обманутых ожиданиях, даже, мать твою, о проблемах экологии, — и во всем виноваты мы. А я все чаще задумываюсь, что все, что было и будет сделано, бесполезно.       Коннор немного помолчал, покусывая губу.       — Не построить нам мир, где всем будет место. Меня вот даже из того, что я своими руками сделал, — он вздыхает, — гонят.       Тун кладет руку ему на плечо, пытается заглянуть в глаза. Смотрит тепло, ободряюще, самую чуточку — с тревогой.       — Не говори так, — гудит он, — никто тебя никуда не гонит. Сейчас непросто, да, но есть же и много хорошего: я вот тебя встретил. И Бет. И Норт. Где бы я еще таких замечательных друзей нашел?       Альфа вдруг искренне ему улыбается.       — Брось ты, Коннор, — Тун вдруг прижимает Аркея к своему боку, и он такой большой, теплый и знакомый, что Коннор со стоном кладет голову ему на плечо, — все наладится. Вот увидишь.

***

      События следующих трех недель для Коннора сливаются в один долгий, бесконечно противный день, — честно говоря, он даже восстановить последовательность событий может с трудом, хотя для остальных, кажется, проходит несколько жизней.       Все начинается 29 февраля — в самый дурацкий день в году. Снег растаял, небо низкое, серое, теплый ветер несет с озера запах гнили и тины; у Коннора привычно-скверное настроение: болит голова (то ли из-за похмелья, то ли из-за давления), крутит живот (он часов пятнадцать толком не ел), потеет спина — и вот тут он делает Глупость №1, расстегивая пальто.       Позже он спрашивал себя: вдруг, останься он запахнутым, что-нибудь да изменилось бы? Но ответа, разумеется, нет.       Маркус заканчивает речь, ловит овации толпы (швейная фабрика — двадцать омег зачислены в штат после профессионального колледжа), спускается с самодельной сцены. Коннор — за ним. Он о чем-то сосредоточенно думает, — просто потому, что Коннор всегда думает в то время, — и не замечает, что происходит вокруг; и это Глупость №2.       Позже, кстати, он пытался вспомнить, о чем именно размышлял; не получилось.       Маркус уже почти около машины, когда из толпы слышится чей-то вскрик; Коннор поворачивает голову и видит ее. Женщина-альфа с яркими, безумными глазами летит к нему на всех парах; на ее лице странное, напугано-отчужденное выражение. Коннор делает шаг вперед, пытаясь улыбнуться, — и в этот момент звучит взрыв.       Тех, кто был ближе к эпицентру, сметает волной. Коннор же не успевает даже испугаться; он замирает на месте, а женщина прижимается к нему почти вплотную. Дует горячий, воняющий железом ветер, звучат чьи-то перепуганные крики, стоны, вопли, мечутся люди, вдалеке воют сирены, а Коннор ощущает лишь незнакомое, постепенно набирающее силу жжение в животе, чуть ниже пупка, — он опускает глаза и видит, что лезвие вошло в него по самую рукоятку.       Женщина делает руками резкий толчок, будто пытаясь загнать нож еще глубже (Коннор вздрагивает), и заглядывает ему в глаза. Голубые. И зрачки расширены.       Кто-то начинает орать совсем близко, и женщина, ругнувшись, отскакивает от него и растворяется в беснующейся толпе. Коннор еще пару мгновений смотрит ей вслед, остолбенев, а потом делает Глупость №3 — кладет ладонь на рукоять и одним рывком вытаскивает лезвие. Боль ослепляет, жжение становится невыносимым, кровища начинает хлестать упругими волнами — его рубашка моментально багровеет.       Еще секунд тридцать Коннор пытается стоять на ногах, а потом начинает заваливаться. Он видит, что из центра толпы валит дым, пахнет гарью, кровью, палью, страхом и смертью; он видит перекошенное от ужаса лицо Маркуса, которого отчаянно пытаются запихать в машину Джош и Саймон; он слышит надрывное «Врача!!!» где-то рядом с собой и чувствует, как чужие руки отчаянно пытаются зажимать рану; а дальше наступает темнота.

***

      В реанимации он проведет два дня; очнувшись, сам снимет маску ИВЛ, потребует курево и отчет, отражающий колебания биржи за прошедший период; через полтора часа его начнет трясти, рвать, бредить и он свалится с лихорадкой еще на шесть дней, — Норт чуть не выгрызет кадык горе-врачу, умудрившему пропустить заражение.       Когда он очухается во второй раз — бледный, грязный, ослабший, — его будет ждать сюрприз: светлые с проседью волосы, тонкая фигурка, вязаный кардиган, в руках — вышивка (лебеди, луна, звезды). И глаза — одновременно напуганные, печальные, злые.       Как тогда, когда он навернулся с качелей в саду; как тогда, когда он сам вырвал себе молочный зуб. Так умеет смотреть только она.       — Тебе надо поесть, — бескомпромиссно говорит мама и лезет куда-то в свою огромную сумку. Достает судочек с овощным бульоном и крошечный кусочек хлеба; хмурится: — Домашнее гораздо полезнее, чем здесь. Ешь.       Коннор вяло хлопает глазами.       — Я не голоден, — хрипит он, поражаясь собственному голосу; плечи мамы крупно вздрагивают. Она поджимает губы.       — Ты мог погибнуть, — отрывисто произносит она, — шесть трупов на площади, и я два часа думала, что ты — среди них. Ешь суп, Коннор. Пожалуйста.       Она сидит с ним, когда приходит врач, Маркус, Норт, Команда Коннора, полиция; она, низко опустив голову, гладит его по руке, когда он ознакомляется со списком жертв. Шестеро мертвы (Джин, самой младшей, было всего, сука, девятнадцать), больше двадцати — ранены. Полицейский, виновато на него поглядывая, просит дать показания; Коннор рассказывает про женщину-альфу и интересуется, удалось ли кого-то задержать.       — Устройство пронесли в термосе, — сообщает полицейский, — свидетели говорят противоречивые вещи. Судя по всему, там действовала группировка: мы взяли троих. Вам, разумеется, тяжело осознавать, что Ваша родня замешана в этом; однако, смею Вас заверить, Вы, мистер Аркей, вне подозрений.       Коннор с минуту осознает сказанное; потом, посмотрев на совсем притихшую мать и тупящих взгляд — а, так вы знали, — друзей, уточняет:       — Кто?       Полицейский мнется:       — Организатором и лидером группировки единогласно называют одного человека, — он вздыхает, — это Рональд Готорн.       Воспоминания вихрем проносятся перед глазами Коннора: брат-бета высокий, крепкий в плечах; лицо круглое, курносый нос в веснушках, волосы чуть более светлые, чем его, а глаза — как у мамы. Сколько лет они не виделись?       «У тебя никогда не будет семьи. Не будет, потому что ты шлюха. Мерзкая шлюха».       — Вот оно как, — отрешенно говорит Коннор. И прикрывает глаза.       Впрочем, новости не заканчиваются.       Врач — огромный усатый альфа с густыми бровями — заливает ему в уши полчаса: рана была рваной, глубокой, края лезвия — неровными, область непростая, а еще заражение, а еще задержка в оказании помощи, а еще общее состояние организма: ослабленный иммунитет и злоупотребление алкоголем, табаком, препаратами…       Коннор задирает больничную робу и безразлично смотрит на уродливый воспаленный шрам в нижней части живота: тот только начал рубцеваться и выглядит премерзко. Маркус, торчащий в палате в качестве моральной поддержки, печально отводит глаза; Коннор подтягивает пепельницу, затягивается (уже восьмой штраф) и говорит:       — Значит, — он выпускает дым, — залететь я не могу?       Врач качает головой:       — Повреждена маточная труба и часть самой матки. Шансы ниже 0,001 процента.       Маркус выглядит так, будто его ударили; когда врач уходит, он говорит:       — Коннор, мне жаль. Мне так жаль, приятель.       Коннор усмехается уголком губ. Настроение… ну, паршивое.       — Да брось ты, Маркус, — саркастично отвечает он, — это же мне подарок. Теперь смогу трахаться без гондонов.       К мрачному удовлетворению Коннора, Маркус выглядит задетым. До конца вечера они не разговаривают.

***

      В больнице херово ловит интернет, поэтому новости Коннор читает обрывочно, — и, разумеется, почти не работает. Когда его (поздним вечером, после маленькой взятки в виде горячего кофе) отпускают, он, клятвенно пообещав врачам не перенапрягаться, своевременно менять повязки и не класть болт на свое здоровье, первым делом берет такси до головного офиса, мысленно содрогаясь от объема завалов, которые предстоит разгрести; однако у офиса его ждет сюрприз.       Охранник-альфа высокий, здоровый и широченный, в серьезной с виду амуниции; он докладывает о Конноре в маленькую рацию («Пост один — всем постам») на плече и требует у Аркея именной пропуск.       Коннор растерянно хлопает глазами, пытаясь сообразить, что делать; он уже тянется к телефону, чтобы набрать Грэгмарри (Подотри), как в фойе вдруг выплывает одетый с иголочки Тревор. Заприметив Коннора, он масляно улыбается и спешит к нему, на ходу говоря:       — А, Кей! Ты уже вышел? Рад видеть тебя, парень! Как самочувствие?       Коннора передергивает от обращения. Пытаясь держать лицо и звучать вежливо, он отвечает:       — Благодарю, неплохо. С каких пор у нас охрана?       Тревор раздражающе хихикает.       — А, это? Да так, меры предосторожности, — он слащаво скалится, — от нежелательных гостей.       У Коннора холодеет в животе. Чуть помолчав, он говорит:       — Я хотел бы поработать, — он кивает на нависающего над ним охранника, — у кого мой пропуск?       Тревор машет руками.       — Не парься, проходи пока так, под мою ответственность. Разберемся со всем попозже, — и он что-то говорит охраннику на ухо, не переставая улыбаться и косо поглядывать на Аркея.       В офисе Коннор не включает верхний свет, но все равно замечает, что все его вещи будто бы лежат не на своих местах; это несказанно бесит. Он заваривает кофе, опускает жалюзи и открывает ноутбук, отрешенно думая, что с интернетом сегодня, очевидно, проблемы по всему городу — сервер не запускается ни с первого раза, ни со второго.       И только после четвертой попытки до него доходит: проблема в его пароле.       Он чувствует… ну, ничего. Пустоту. Устало трет виски, делает глоток кофе. Методично открывает кабинет за кабинетом, почту, банки, счета, QuickBooks, проверяет все свои аккаунты — доступа нет. Нигде. Коннор откидывается на кресле, обводя свежим взглядом офис: на столе нет его фотографий, в приоткрытом шкафу — дежурной рубашки, унесли его фикус, забрали его кружки, ручки, даже любимые разноцветные стикеры, — теперь здесь обитает другой человек.       Он… отстранен.       Коннор задумчиво опускает руку под столешницу, касается секретного механизма, открывает потайной ящик — Glock на месте. Коннор вытряхивает в ладонь патроны. И на том спасибо.       Еще какое-то время он сидит, бездумно пялясь в стену, а потом принимается чистить ноутбук от лишней, связанной с ним, информации. Потом проходит по кабинету, прикидывая, какие его вещи могли забыть убрать, — он провел здесь, в этой комнате, почти шесть лет: работал, общался, спал, ел…       А потом он вдруг понимает, что не один: в дверях, сверкая оленьими глазами, стоит Маркус.       Манфред напряженно кусает губы; потом, собравшись с духом, начинает:       — Коннор, я… — он вдруг осекается, — откуда у тебя пистолет?       Коннор, будто зачарованный, опускает голову и видит, что все еще крепко держит Glock в руке; он вздыхает, щелкает предохранителем и направляет дуло на Манфреда.       В голове пус-то-та.       Запах Маркуса стремительно меняется; он начинает заполошно лепетать:       — Послушай, я сделал это для общего блага, понимаешь? Это все заходит слишком далеко, Коннор, я… — но Коннор его не слушает; вернее, Маркус звучит для него как фоновый шум, не громче назойливой мухи, — Коннору абсолютно все равно, что ему говорят.       Волнения, недовольства, недоверие, подрыв авторитета, злоупотребление полномочиями, сомнительные решения, неприкрытая агрессия, нежелание следовать общему курсу, нарциссизм и эгоистичность; начинающийся алкоголизм, склонность к употреблению, неразборчивость в половых связях, необдуманные высказывания, провокаторство и окончательно разрушенная репутация; более того, его семья…       Коннор стоит молча. Ему практически безразлично. Рука, держащая пистолет, не дрожит.       А потом все происходит одновременно: за стенкой что-то бухает, Маркус испуганно вскрикивает, Коннор инстинктивно поворачивает голову к источнику звука, в кабинет врываются Саймон, охрана и Тревор, маячащий за спинами альф; Саймон моментально оценивает ситуацию и с рыком бросается на Коннора.       Да, Аркей выше и крепче его, но он после больницы, а Саймон, все-таки, альфа в режиме защиты своего возлюбленного; он бьет Коннора в живот с такой силой, что того сгибает пополам; швы расходятся, на рубашке проступает кровь. Он падает на колени, охранники заламывают ему руки; Саймон орет на Коннора, Маркус орет на Саймона, вдали противно верещит Тревор, в здании включается сигнализация; Коннору кажется, что его голова сейчас взорвется.       Что было потом, Коннор помнит плохо; откуда-то появляется Гершом, накладывается Коннору бинты, поит его горячим чаем, обеспокоенно заглядывает ему в глаза и говорит:       — Идемте, юный мастер. Идемте.       Он помогает все еще оглушенному Коннору проскользнуть в особняк и собрать какие-то вещи; потом открывает карту и ставит точку:       — Вам надо уехать, юный мастер, пока все не уляжется. У меня есть домик на восточном побережье, я его еще в качестве ваахра получил; пожалуйста, мастер, не делайте глупостей. Мы здесь со всем справимся, я Вам обещаю, а Вам следует отдохнуть и восстановиться — там море и солнце, мальчик мой, там будет легче. Поезжай.       И Коннор едет: он гонит машину на запад почти трое суток (Чикаго-Южная Дакота-Вайоминг; Айдахо-Орегон-Портленд; дальше — на юг, по побережью, мимо заповедников, минуя Сейлем, Юджин, Дрейн), изредка останавливаясь перекусить и подремать; он добирается глубокой ночью, бросает машину в ближайшем городке, идет пешком по песчаной косе в никуда; находит маленький рыбацкий домик с крошечной комнатой, кухонькой и уличным душем; падает на пахнущую сыростью кровать и воет.       Коннор… разбит.

***

      Первое время он… в апатии.       Целыми днями спит; питается чем попало, тем, что находит в запасах на кухне; впрочем, не пьет ничего горячительного — только вода, молоко, соки. Порой бездумно листает соцсети, старательно избегая новостей; залпом смотрит несколько сериалов (по 18 сезонов каждый), перечитывает всю беллетристику из категории «Хит продаж», доходит до 885 уровня в «Candy Crash», без энтузиазма исследует свое новое жилище, — короче, пытается не сойти с ума.       И ни с кем — вообще ни с кем — не общается. Тишина. Абсолютная, тотальная тишина. Лечебная тишина.       Иногда его руки сами тянутся к телефону, который не замолкает даже на час — смс, звонки, письма на электронную почту, уведомления, бесконечное «Коннор-Коннор-Коннор», — но каждый раз себя он одергивает: не надо. Его ищут, он знает; он уверен, что Гершом не выдаст. Его мозг, привыкший к постоянной нагрузке, беспрестанно воет от безделья; порой Коннор серьезно задумывается, что ведет себя как глупый, инфантильный подросток, и что его реакция — чрезмерная.       А потом обида захлестывает с новой силой, и он жалеет, что не сломал Маркусу хотя бы нос.       Примерно через неделю, когда он начинает приходить в себя, он выбирается в ближайший городок — шесть миль по побережью, идет пешком, по пути гадая, там ли он бросил машину, — и закупает все необходимое. Договаривается, что дважды в неделю ему будут привозить чистую воду, крупы, овощи, молочку; местные предлагают ему еще и свежую рыбу, и он радостно соглашается. Снимает с карты — знает, что заметят, — приличную сумму и везде расплачивается наличкой. Решает вопрос с одеждой и медициной, с интернетом и электричеством.       Скрепя сердце, он берет телефон и пишет всего два сообщения.       «Жив и здоров. Пришлось на время уехать. Не волнуйся», — матери, зная, что брату она все передаст.       «Добрался. Все в порядке. Еще раз спасибо», — Гершому, а значит — своим.       А вот сообщения от Грэгмарри (339 штук) Коннор читает вдумчиво, неторопливо; Маркуса (112 пропущенных и 200+ сообщений), Саймона (18 пропущенных и 52 сообщения), Джоша (1 пропущенный) и Норт (около иконки контакта стоит многозначительная 1К+) он технично игнорирует.       Сначала Грэгмарри (Отвари) паникует, затем — ругается, а затем методично конспектирует (и комментирует) каждый шаг новоявленного начальства. Коннора веселит, как быстро от «Какого хера что значит отстранен на неопределенный срок что происходит?» Грэг — всего за 50 сообщений — переходит к меланхоличному «Попросил кофе, Грэйс туда плюнула. Пьет твой коньяк, чтоб он подавился, гнида».       Сверяясь с отчетом Грэгмарри, Коннор открывает знакомый, почти родной график и некоторое время мелочно наслаждается его краснотой, фиксируя максимальные точки провала. Потери, потери, потери. Прирост. И снова потери.       От последних сообщений Грэга тянет безысходностью.       «Коннор, прошу, ответь. Акции провалились на 16 пунктов. Этот обосранный штиблет, который Тревор, нихера не может сделать. Спасай».       «17 пунктов. Пришло письмо от Нью-Йоркской биржи. Коннор, контуры жопы, в которой мы все окажемся, вырисовываются все отчетливее. Что делать?»       «18. Созвали экстренное совещание с генеральными. Приехал Маркус, примерная цветовая гамма — «лягушка в обмороке». Вижу, что можем немного выправится на торгах, но кто-то пустил утку, что тебя выгнали, и инвесторы хотят отзывать капиталы. Это правда?»       «19 пунктов. Коннор, если рухнем еще, не выплывем. Прошу, скажи, что делать. Нам пришлось залезать в резервные фонды. Все очень плохо».       Пока Коннор — у него крайне гаденько-злорадное настроение, к слову, — выбирает стикер, Грэг успевает написать еще несколько:       «Я вижу, что ты в сети. Ответь».       «Ты даже прочитал».       «Боже, Коннор, ну ради всего святого!».       Коннор отправляет стикер.       «Ладно, хорошо, давай так: не хочешь говорить — не надо. Я напишу тебе три варианта; выбери тот, который будет рабочим, ок?»       Коннор усмехается, но все-таки ставит «сердечко» на одно из тех сообщений, что присылает Грэг. И идет готовить паэлью.       Падение в Бездну останавливается.

***

      А дальше Коннор почти семь месяцев живет Свою Лучшую Жизнь.       Он просыпается по утрам и видит солнце. Он встает, во сколько захочет, завтракает тем, что приготовит сам — сезонные ягоды с йогуртом; блинчики с грушей и орехами; овсянка с фруктами; банановые крекеры с арахисовой пастой; что, мать вашу, угодно, — и целыми днями бездельничает в свое удовольствие.       Ему некуда спешить. Он никому и ничего не должен.       Много гуляет по побережью, зарываясь пальцами ног в сырой, холодный песок; бродит по высушенным солнцем степям, дурея от прогорклого аромата полыни, дикой ромашки, вереска; дремлет в редких хвойных рощах, прислоняясь спиной к теплой древесине и подставляя щеки мягким, ласковым лучам; пару раз, добравшись до машины, уезжает на несколько дней в глубь национального парка и ночует в палатке у подножия гор.       Он много читает, много смотрит и слушает, много работает руками: чинит изгородь (правда, очень плохо), пробует рисовать, плести, лепить. Приучает себя делать ежедневную зарядку, и — во многом, конечно, из-за ноги, — регулярно бегает. Осваивает основы садоводства: когда его хиленькие эхинацея и вербена распускаются, Коннор устраивает себе настоящий праздник с морской рыбой, печеными желудями и молодым гранатовым вином, от которого он хихикает до самого утра.       Он учится заново, глубоко и полно, дышать.       Он спит на свежем воздухе, в полудреме разглядывая звезды, и до рассвета бродит по илу, собирая перламутровые ракушки; он купается в ледяных горных источниках, заваривает травы, собранные в степях, разводит костры из сухой пахучей древесины и запекает в пепле овощи — картошку, тыкву, перцы, кабачки; целыми днями он, обнаженный, нежится на берегу океана, позволяя прибрежным волнами ласкать его загорелое, гибкое тело.       Однажды он до икоты пугает молодого моряка, когда внезапно — разумеется, нагишом, — показывается из-за скалы с белозубой ухмылкой; позже тот, жутко краснея, признается, что никогда прежде не встречал сирен.       Из-за ветра, солнца и воды его кожа делается смуглее и жестче, губы трескаются, кончики пальцев грубеют; волосы же, привычно отливающие воронью, напротив, выгорают — кудри мелкие, от плохо смытой соли и шального бриза путанные, колом стоящие; по его плечам, словно насмехаясь, рассыпаются еще и веснушки; но сам он весь словно становится мягче, спокойнее, вновь начинает мурчать себе под нос песенки и добродушно улыбаться, когда люди в городке вежливо с ним здороваются.       Его течка приходит вовремя и, что удивительно, проходит крайне легко, — он даже не пользуется обезболами, остановившись на чае с мелиссой.       Пару раз он выбирается в местный ресторанчик, где его угощают креветками, сырными чипсами и еловым пивом, а он же несколько часов к ряду играет на расстроенном пианино что-то веселое, бойкое и беззаботное. Несколько раз на рыбацкой лодке он выходит в открытый океан; кажется, даже видит дельфинов. Во время жуткого тропического шторма он сидит посреди комнаты, распахнув окна и двери, и позволяет проливному дождю заливать пол: его опьяняют сокрушительные раскаты грома, злые порывы горячего ветра и первозданная мощь бушующей стихии; он громко, безумно хохочет.       Коннор вновь чувствует себя живым, здоровым, полным сил; он наслаждается каждым своим днем. Почти не курит, редко пьет; много и искренне улыбается.       А потом — поздним душным августовским вечером — на пороге показывается Норт.       — Здравствуй, моя одичавшая Белоснежка, — говорит она, и Коннор бросается ее обнимать.

***

      Они проводят три великолепных дня бок о бок — купаются, загорают, уезжают в горы, выходят на лодке в океан, изучают местный паб, вспоминают азы аргентинского танго, сальсы, бачаты, вальса и румбы, — когда Коннор, наконец, говорит:       — А когда прибудет остальная делегация?       Омеги сидят на веранде, наслаждаясь сочным спелым арбузом; Норт, гораздо более бледная, чем Коннор, сегодня ходит в бикини. Голубой треугольник под лопаткой, зеркальный тому, что набит у Аркея, кажется даже ярче, чем обычно; подруга, к слову, сильно похудела.       Норт обреченно вздыхает. Она уже несколько часов — безуспешно — пытается расчесать его, Коннора, просоленные патлы; сломав очередной зубчик на гребне, она раздраженно говорит:       — Маркус хочет ехать, но боится. Он сильно сдал в последнее время, — и принимается рассказывать.       Публичную казнь Коннора устроили через несколько дней после его исчезновения, — инициатором был, разумеется, Тревор, который не отходил от впавшего в ступор Маркуса ни на шаг.       Тревор Блант (так Коннор впервые услышал его полное имя) распинался с трибуны полчаса, обвинив Коннора чуть ли не во всех смертных грехах, — по словам Норт, врал безбожно. Он прошелся по Аркею вдоль и поперек, предоставив свою версию событий той ночи, и под конец озвучил в пустоту риторический вопрос: а случайность ли то, что за терактом стоит именно брат Коннора?..       А когда он закончил, слово взял, как ни странно, Гершом.       — Гершом, оказывается, хитрый жук, — тепло улыбнулась Норт, — он почуял неладное еще очень давно. Поэтому в ту ночь он и был около офиса, — знал, что ты в первую очередь направишься туда. А еще он догадался взять записи с камер наблюдения, и успел до того, как Команда Тревора все подтерла.       Гершом говорил кратко: в основном, про презумпцию невиновности. И обнародовал записи. Вранье Тревора Бланта было раскрыто публично: Коннор не прорывался в офис — его пустил сам Тревор; Коннор не громил кабинет; Коннор знал, что пистолет не заряжен, потому что лично опустошил магазин; и Коннор не нападал на Маркуса. Угрожал — да. Но не нападал.       В зале стояла тишина; потом Гершом подытожил:       — Еще Хосе Ортега говорил: «Избранные не те, кто кичливо ставят себя выше, но те, кто требует от себя больше, даже если требование к себе непосильно». Сердце мое глубоко опечалено; я призываю каждого из вас задаться правильными вопросами и отвечать себе как по уму, так и по совести, — он помолчал. — Сегодня день Великой Скорби: в город зашли койоты. Держите ухо востро.       А дальше все завертелось, как снежный ком. Потому что, как выяснилось, все еще были те, кто уважал ум, жертвенность и стойкость Коннора Аркея. И их было немало. И они были… ну, поражены. Разочарованы. Недовольны.       — Финансовые мосты рухнули за три дня, — сказала Норт, — Тревор ничего не мог сделать. Помнишь Элиота Маршала, директора «ExxonMobil»? Он в лицо сказал Тревору, что тот убийца для любой финансовой системы. Бланту пришлось нанять еще троих людей, чтобы просто справляться с твоей рутиной; инвесторы избавлялись от своих пакетов акций пачками. Твои ребята ему не подчинялись, — она ухмыльнулась, — он попытался поставить своих людей, но все стало только хуже.       Трейси, Грэйс и Тун попросились по собственному в тот же день; их удержал Грэг, во всеуслышание заявив, что «похерить то, что создал Коннор, из-за чужого высокомерия и тупости» было бы настоящим предательством. Тревору это, конечно, не понравилось; он побежал ябедничать к Маркусу, но с удивлением обнаружил, что тому глубоко насрать на переживания новоявленного финдира, — Манфред сам пытался выплыть.       — Ему прилетало со всех сторон каждый Божий день, — печально произнесла Норт, — общественность, совет директоров, пресса. Он стал дерганным и нерешительным, — его мучала совесть и страх за будущее. Многие из наших от него отвернулись, заявив, что Маркус их глубоко разочаровал; а потом они разошлись с Саймоном, и его вообще стало не узнать: тихий, бледный, молчаливый.       Норт печально вздохнула; Коннор задумчиво пожевал губу.       — Сейчас он в порядке? — тихо спросил он, а Норт пожала плечами:       — В относительном. Много работает, ведет затворнический образ жизни, ни с кем не откровенничает; насколько я знаю, они с Саймоном снова общаются, но держат дистанцию. Ему стыдно, плохо и одиноко, Коннор; я думаю, он осознал, что натворил.       Конечно, со временем все несколько сгладилось: Грэгмарри примерно понял, к каким вещам подпускать Тревора категорически нельзя, и сумел удержать компанию на плаву, — но до прежних цифр было как до Китая. Один из Центров Временного Размещения — Вифсаиду — пришлось закрыть; с обитателей остальных стали взымать налог, который покрывал аренду и коммуникации; Фицц отказался предоставлять свои консультации на льготных условиях, и компания лишилась еще и мощного бухгалтера: про налоговый вычет пришлось забыть.       — Ты бы видел лицо Тревора, когда он узнал, сколько ты получал за свою работу, — усмехнулась Норт, — я думала, он удавится от злобы.       Самого Коннора же возводят в ранг «великомучеников»; у него даже появляется свой небольшой фан-клуб, назначение которого, впрочем, не особо ясно. Его личность обрастает слухами: из «алкаша-агрессора» он превращается в Великого Страдальца; особо одаренные коверкают его фамилию и с таинственными лицами начинают носить значки с надписью «RK», — однажды Команда Коннора доводит Тревора до белого каления, скупив целую партию и раздавая их в офисе всем желающим.       Когда Норт заканчивает рассказ, на берег уже опускаются сумерки; она поворачивается к Коннору и тянет тонкие пальцы к его животу. Скользит подушечками по уродливому белесому шраму аккуратно, нежно, чуть печально; потом говорит:       — У тебя беспощадное сердце, Белоснежка, — она качает головой, — мы — мы все — волновались за тебя. Гершом раскололся лишь пару недель назад; до того многие, включая Хлою и Туна, полагали, что у тебя большие неприятности, — она помолчала. — Что ты будешь делать дальше?       Она не спрашивала — и не просила, и не умоляла, и не угрожала, как сделали бы другие, — вернется ли Коннор обратно — к Маркусу, к Команде Коннора, к ним; знала, что нет.       И, кажется, принимала это.       Коннор задумчиво прикусил губу и бросил косой взгляд на свое отражение в зеркале; потом решительно встал, сунул руку в ящик стола и вручил Норт металлические ножницы.       — Режь, — сказал он, — сил моих больше нет.       Норт выглядит чуть удивленной, но не отказывается; сидя на табуретке и наблюдая, как вороные пряди падают на пол, Коннор говорит:       — Я скучаю по вам. И, думаю, больше не злюсь. Но я не хочу возвращаться, Норт. Не хочу. Когда я увижу Маркуса, я неизменно его прощу, — потому что он мой друг; потому что я люблю его; потому что никто не застрахован от ошибок; — но я не хочу прощать его сейчас. И всем сердцем я не хочу возвращаться к той жизни: деньги, сделки, бессмысленный треп, работа-работа-работа… Вы справитесь. Вы справитесь и без меня. Вы это уже доказали.       Норт печально вздыхает.       — Скажи хоть, что задумал, — обреченно просит она.       Коннор смеется.       — О, тебе понравится.

***

      Октябрьский Детройт встречает Коннора приятной прохладой, разгорающимся буйством красок и до дрожи знакомым высоким северным небом; лишь оказавшись в городе, он понимает, как тосковал по дому.       Первую неделю он тратит на визиты: навещает маму, Фицца (стал еще шире), Профессора (орет на него матом), брата; зависает с Командой Коннора (Тун плачет у него на плече, Грэг — дрожащим голосом — пытается воззвать к его совести, Трейси и Грэйс поочередно просят то дотронуться до волос, то до шрама), устраивает торжественный ужин с Норт и ее боксершей (ее зовут Фрея, кстати).       Маркусу он пишет крайне лаконично и сухо: в городе, в полном порядке, встречаться им незачем. Просит уволить его задним числом из CEO и использовать средства с одного из его счетов для стимуляции бизнеса и получения ежемесячных процентов; документы пусть оформит Грэг, так как ему Коннор доверяет. Маркус пытается дозвониться до него несколько раз, но Коннор черство (и с капелькой злорадства) сбрасывает; после, получив обреченное «Хорошо, принял» (и еще 12 сообщений, которые он не читает), Коннор наконец-то выдыхает — теперь он свободен.       У него все еще достаточно денег, чтобы жить, ни в чем себе не отказывая (ну, разумеется, в разумных пределах — если крыло от Боинга, то игрушечное), еще лет пять — он снимает симпатичную квартирку недалеко от Палмер Парка, покупает себе новую кровать размера king-size, набор роскошных французских сковородок и несколько ночей подряд повторяет билеты по юриспруденции, — готовился три последних месяца.       А потом — с потными ладошками — идет на экзамен.       Он не служил в армии, да, но работа с Маркусом котируется как «весомая государственная должность, занимаемая от двух лет и выше», так что его пропускают; теоретический экзамен не вызывает сложностей, а вот за физподготовку он переживает — проклятая нога, закаленная ежедневными пробежками, почти не беспокоит, но закон подлости нельзя исключать; собеседование с куратором проходит, к счастью, без эксцессов.       Ему пожимают руку, вручают форму, и с ноября он на 16 недель становится кадетом Полицейской Академии.       Он далеко не первый — омег в рядах полиции уже много, — но все равно волнуется; тем не менее, обучение дается ему легко. Он быстрый, сообразительный, дотошный; более того, он привык много и изнурительно работать, поэтому первые недели не становятся для него шоком, как для остальных.       (А еще оказывается, что, если параллельно не тащить на себе чужой бизнес, учеба бывает приятной).       Его выпускают с отличием, и еще на полгода он уезжает на практику в Энн-Арбор; а потом ему — и еще 12 человекам из всего курса — торжественно вручают полицейский значок — личный номер 317 – 51 —и приписывают к Полицейскому Департаменту Детройта, округ Уэйн, штат Мичиган.       На вопрос, почему его понесло именно в полицию, Коннор отводит глаза, кусает губу и неизменно сухо отвечает: «Захотелось».       Его друзья лишь вздыхают.       — Так и знал, — говорит однажды крепко подпитый Грэг (Чебурек), — что ты рано или поздно мусорнешься. У тебя это прям на лбу написано было, — и едва успевает увернуться от летящей в него пепельницы.

***

      Коннору 27, когда он впервые выходит на Настоящую Работу, — то, что было до этого, не считается.       Их, вчерашних кадетов, четверо; Департамент поражает своими размерами, современностью, атмосферой и количеством людей, снующих туда-сюда: голоса, запахи, звуки, рингтоны мобильных и далекий шум кофемашины. Они, как бездомные котята, жмутся друг к другу около ресепшена в приемной; милая девушка-бета, улыбаясь, просит их немного подождать — капитан задерживается.       — Обычно он гораздо пунктуальнее, — доверительно сообщает она и тут же, поправляя гарнитуру, другим тоном произносит: «Департамент Полиции Детройта, что у вас случилось?».       Капитан Фаулер прибывает через двадцать минут: крупный темнокожий альфа прикладывает свой пропуск к дисплею, проходит через турникет, поднимает взгляд на новобранцев и, заметив Коннора, выдает:       — Ого, — он тут же отводит глаза и прокашливается, — ну, добро пожаловать. Идите за мной, проведу вам экскурсию.       Фаулер бегло показывает им опенспейс, кафетерий, комнаты отдыха, допросную, проход к стоянке служебных автомобилей, спуск в архив и курилку; потом — слегка нетерпеливо — говорит:       — Ну, в принципе, все. Вы у нас новенькие, так что будете пока ходить в патруль; заступаете в распоряжение офицера Коллинза. Он вам все объяснит, все расскажет, выдаст все необходимое, — он тяжело вздыхает: — Мы очень рады вас видеть и все такое, но, будьте добры, не бегите вперед паровоза. И путайтесь, по возможности, под ногами, — и он разворачивается на пятках и быстро уходит.       Офицер Коллинз оказывается куда дружелюбнее и спокойнее: это низкий толстый бета с седыми висками. У него за спиной крутится любопытная детектив Чэн, которая серьезно жмет им всем руки и доверительно сообщает:       — Не принимайте близко к сердцу: у кэпа сейчас дел невпроворот. Я Тина Чэн, детектив второго класса. Как вас звать? — они представляются, и Чэн переводит веселый взгляд на Коннора:       — Опа, — она задорно подмигивает ему, — таких у нас еще не было.       Коннор же силится не закатить глаза; это утро уже превысило все допустимые показатели сексизма на один квадратный метр.       Так он, Коннор Аркей, становится офицером полиции. Он — единственный омега на службе в ПД на северо-западе страны; еще один есть в Иллинойсе, но, в основном, все в центральной части или на юге. Коннору требуется время, чтобы привыкнуть к новой жизни, — тем не менее, он всем доволен.       И лишь слегка… взволнован.

***

      Как и любой новичок, он становится патрульным — смены «день-ночь» по 12 часов с графиком 2/2.       — Процентов шестьдесят новобранцев сбегают после пары-тройки месяцев в патруле, — говорит ему детектив Коллинз, — почему-то молодежь считает, что работа в полиции — это сплошные погони, перестрелки, экшн и кишки. На деле же все гораздо прозаичнее: честно признаться, риск заработать остеохондроз при составлении отчетов гораздо выше, чем возможность схлопотать пулю.       На самом деле, это не совсем правда: в первую же неделю Коннор напарывается на поножовщину (а ехал, мать вашу, на бытовой конфликт). В напарники Коннору достается офицер Нэд Лоу — тощий бета с высокими залысинами и огромными ушами, — который ходит в патруле уже года три:       — Наш шеф, Коллинз, каждую смену закрепляет за нами определенную зону в городе, — объясняет он Коннору в первый день, — мы отвечаем за этот участок и первые прибываем на вызов. А там — по ситуации: вызывать подкрепление, экстренные службы, увозить дебошира в участок, а если поздно — ждать коронеров и детектива, которому поручат мокруху.       Смены бывают разными: иногда Коннор целыми днями (и ночами) сидит в машине, выходя только покурить, сбегать в туалет или за порцией кофе (они с Нэдом заводят себе общий бонусный счет в местном «Yaw Farm»; раз в три смены получают еще и по халявному черничному маффину), а иногда он задерживается допоздна, клепая на казенном планшете отчеты: кто, где, зачем, сколько, когда…       Тина над ним лишь посмеивается:       — Всем бы твою усидчивость, Коннор. Тогда, может, и не получали бы по шее каждый квартал, — и она зовет его пить кофе; они всегда пьют дерьмовый капсульный кофе, когда Коннор оказывается в Департаменте, — у Андерсона, чертова везунчика, есть напарник, который за него все подбивает, а вот Рида, Томпсона и Миллера из раза в раз грозят лишить премии из-за этих чертовых бумажек.       Полицейские относятся к нему… ну, почти нейтрально. Среди патрульных всего три альфы, остальные — беты; среди детективов и выше альф аж девять штук (не считая капитана). Первое время офицеры таращат на него глаза, переглядываются за его спиной и громко шепчутся, стоит ему выйти из помещения; потом привыкают. С некоторыми, как с Тиной и Нэдом, он быстро находит общий язык; с другими же…       — Понимаешь, сержант Рид, — несколько мнется Тина, осторожно подбирая слова, — не то чтобы сильно отличается… э, прогрессивными взглядами. Будь аккуратнее. Он хороший коп, да, но как человек… специфичный.       Впрочем, Коннор конфликтов не ищет; он вообще редко пересекается с кем-то, чей ранг выше детектива второго класса.       Но однажды все меняется.       В ту дождливую ночь их вызывают в качестве подкрепления к какому-то заброшенному складу; Коннор слегка озяб и простыл, и потому ежится, когда Нэд говорит:       — Иди вперед, я догоню. Там, вроде, сержант Томпсон сегодня; он любит молодую кровь, может, даже даст тебе немного поползать по месту происшествия.       Коннор демонстрирует значок, перешагивает через оградительную ленту, пролезает в дырку в стене. Тут же недовольно морщится: смрад гниющего тела и какого-то газа доносится до него с расстояния в несколько метров. Он прокашливается, обозная свое присутствие, и уже собирается представиться, как вдруг —       — А ну пошел нахер отсюда! Еб вашу мать, кто этого сюда пустил?! — голос альфы гремит так, что, кажется, остатки стекол звенят.       Коннор ошарашенно пятится, выбегает из здания прочь и останавливается у патрульной машины, то ли напуганный, то ли возмущенный; Нэд, слышавший этот рев издалека, смотрит на него чуть виновато.       В тот раз Коннора так и не пускают к трупу; признаться, он слегка огорчен. Кроме того, его гордость задета: да, он новичок и омега, но можно как-то и помягче выражаться, что ли. Он, надутый, как воробей, пританцовывает около машины, ожидая, пока Нэд закончит болтать с кем-то из коронеров, как слышит тяжелые, размеренные шаги за спиной.       Коннор оборачивается и столбенеет: настолько огромных людей он еще никогда не встречал.       — Ты это, — говорит альфа низким, рокочущим басом, — на свой счет не бери. Я не хотел тебя напугать, честно.       На его плечах — лейтенантские погоны.       — Там, видишь ли, из всех углов шманило этилмеркаптаном, — продолжает альфа, — он мало того, что смердит, как тухлые яйца, так еще и для здоровья вреден. А для вас, нюхалок, особенно. Так что без обид, лады?       Коннор несколько заторможенно кивает; альфа усмехается уголком губ.       — Меня зовут лейтенант Андерсон, — сообщает он, протягивая ладонь, — вообще-то, Генри, но для своих — Хэнк. Приятно познакомиться, парень.       Коннор — все еще в шоке — тянет руку для приветствия. И — чисто автоматически — вдыхает, чуть приоткрыв рот, поглубже.       Ой-ей.       Нет. Только, блять, не это.