The King of Abandoned Cats

      Разумеется, это заканчивается катастрофой.       Брат-альфа выглядит несколько усталым, но взгляд у него твердый, решительный, шаги размашисты, спина прямая; Коннор робко плетется за ним, не в силах ровно дышать; после бессонной ночи его слегка пошатывает, но это ничего по сравнению с тем, что творится у него на душе; Коннору страшно.       Честно — впервые в жизни ему так страшно. Он не знает, что делать. Не знает, что говорить, куда смотреть, как держаться, но понимает, что это морозное, свежее утро будет сокрушительно тяжелым; и понимает, что сегодня решится очень многое — вплоть до его судьбы.       Коннор не дурак. И катастрофу он тоже чувствует. И не ошибается.       Они сталкиваются в гостиной и какое-то время бессмысленно таращатся друг на друга, не в силах вымолвить не слова; Коннору кажется, что его сердце вот-вот разорвет грудную клетку. Тихо тикают часы, на кухне гудит холодильник. Потом отец — лицо серое, веки набрякшие, щетина с сединой, — медленно произносит:       — Явились. Иуда, — пальцем на одного, — и Брут, — на второго.       Коннор против воли опускает взгляд, а брат-альфа подается вперед:       — Довольно, — резко бросает он, — ты знаешь, что все кончено. Дай нам уйти.       Отец неожиданно усмехается:       — Да кто ж вас, ублюдков, держит, — говорит он неспешно, откидываясь на спинку дивана, — таким помоям, как вы, здесь места нет.       Тишина висит плотным облаком, даже дыхание кажется слишком громким. Коннор едва не зажмуривается.       — Революцию они затеяли, глянь-ка, — рассеянно продолжает отец, обращаясь к матери, но та быстро отводит глаза, — посмешище. Павлик Морозов да шлюха, вот вы кто.       Брат скрипит зубами, а потом кивает Коннору:       — Возьми вещи на первое время, — и Коннор пулей летит на второй этаж, старательно игнорируя тяжелый взгляд родителя, провожающий каждый его шаг.       Наверху он мечется, как ужаленный, не зная, за что хвататься. Кидает в сумку — нашел в кладовой — книги, какое-то белье, свои записи, ноутбук. Он провел в этой комнате всю жизнь, и сейчас, покидая ее — может быть, навсегда?.. — он даже не представляет, что ему может понадобиться: где лежат его документы? есть ли у него страховка? а теплые вещи? брать ли учебники?..       Голоса внизу становятся все громче, постепенно переходя на крики, а потом слышится грохот, топот, визги, вой — сердце Коннора обрывается, — и в дверях вдруг оказывается мама.       Коннор не может шелохнуться.       Она бледна, смертельно бледна; на коже дорожки подсохших слез. Глаза ее красные, воспаленные, брови болезненно изломлены, губы обкусаны до крови; она не спала всю ночь, нервно сжимая в руках полы старого кардигана, — он знает этот жест, и никогда, никогда не хотел становится его причиной; Коннор слышит ее запах и до дрожи себя ненавидит.       — Почему? — тихо и бесконечно обреченно спрашивает она.       У Коннора перехватывает дыхание. Ему невыносимо горько.       Она вскидывает глаза.       — Почему, Коннор? — повторяет она. —Мы же… все шло хорошо. Чего тебе не хватало?       Коннор прикусывает губу.       Она… действительно не понимает, говорит он себе. И он не может ее в этом винить: у нее рушится ее мир, рушится семья, рушится будущее, в котором она была уверена, и даже если он попробует что-то объяснить, она не услышит — не захочет услышать.       — Мама, — шепчет он, — мама, мне жаль.       Она плачет, тихо-тихо плачет.       — Я же любила тебя, — еле слышно говорит она, — ты стал мне сыном. Что я сделала не так?..       Он отчетливо слышит тяжелые шаги отца, и понимает, что времени совсем не осталось. Поднимается на ноги, прижимает сумку к груди, словно боится, что ее отберут, и лихорадочно бормочет:       — Мама, пойми меня, так надо. Прости, слышишь, прости, я не хотел, чтобы так, мне так жаль….       Он проходит мимо нее, не поднимая головы, и едва может удержать лицо, когда слышит запах ее духов и землистый, терпкий запах ее отчаяния. Сбегает по лестнице, не отрывая взгляда от ступенек — лишь бы не видеть, лишь бы не слышать, — хватает свое пальто, вылетает ни улицу, идет прочь, не оглядываясь — слезы кипят в глазах, грудь спирает от боли, — у самой дороги натыкается на брата-альфу — разбитая скула, тяжелое дыхание, глаза мечут молнии.       — Вперед.       Коннор не оборачивается.

***

      Психолог задумчиво, почти театрально затягивается. В кабинете нечем дышать: они вдвоем — ванильно-перечный Chapman против резкого Pall Mall Orange — дымят так, что вытяжка не справляется.       — Вы возобновили с ней общение? — спрашивает психолог. — Она многое для Вас значит.       Коннор ведет плечом.       — Спустя много лет, — говорит он, — и совсем не так, как я представлял.

***

      Первое время он кантуется на квартире брата, потерянный настолько, что почти впадает в летаргическое оцепенение: отказывается от еды — неосознанно, просто не хочется, — плохо спит и серьезно размышляет о (позорном) возвращении в родительский — унижения, презрение, насмешки, — дом; помогает брат, Норт — чуть не поселилась с ним на одном диване в гостиной, благо, отговорили, — и Маркус.       — Мне жаль, — искренне говорит Манфред, — что твоя семья не смогла тебя услышать и понять. Это безумно печально. Но знай, что в моем доме ты всегда желанный гость.       Коннор понимает, что не сможет вечно оставаться на шее брата: тому тяжело, он много работает и постоянно где-то пропадает. Коннору же скучно, одиноко, тесно; ему не хватает прогулок, не хватает разговоров, не хватает хоть какой-то деятельности; поэтому, когда Маркус — после двух дней нытья — приглашает его к себе, Коннор моментально соглашается.       Ну, еще потому, что в маленькой холостяцкой квартирке брата пахнет Bijou Blooming Rose; а третьего дня он случайно находит в кладовой забытый в спешке бюстгальтер.       Дом Маркуса огромен, помпезен и похож на притон: в гостевых спальнях постоянно обитает кто-то из творческой тусовки, из гостиной часто доносятся споры, смех и музыка, гардероб всегда забит под завязку чужими шубами, накидками, пальто. Коннор же выбирается из своей комнаты вечерами, когда дом засыпает, часами торчит в заснеженном английском парке (тоже собственность Манфредов), читает, размышляет, наблюдает. Дышит.       Норт говорит, что у него депрессия. Коннор бы назвал это переосмыслением.       В один прекрасный день он формулирует что-то типа кредо: если он не знает, куда себя приткнуть, значит, он что-то делает не так. С этой «мыслью» он идет к Маркусу — временное светило, ориентир, наставник, — и тот несколько озадаченно чешет бритый затылок:       — Ну, хочешь, можешь слоганы для транспарантов придумывать. Будешь с нами на демонстрации ходить, если совсем невмоготу.       Так Коннор начинает приносить пользу.

***

      Саймон однажды признается:       — Я ревновал его поначалу, — улыбка, — к тебе.       Коннор аж равиоли, которые сосредоточенно в себя запихивает, давится:       — Ко мне?!       Саймон смеется, а Норт, беззастенчиво подслушивающая, торжественно кладет руку ему на плечо:       — Браво, Саймон. Ревновал — и к Коннору. Блеск. А что ж не к табуретке там, или, не знаю, к коровьей лепешке? У тех явно шансов увести твою зазнобу побольше было.       Коннор возмущен до чертиков. А эти двое — ржут.

***

      Место в университете — каким-то чудом — удается сохранить.       — Не смей, — строго говорит ему Профессор в один из тех дней, когда он сомневается особенно сильно, — бросать то, что начал. Великое начинается с малого, Коннор. Борись за свое будущее.       Коннор неуверенно ведет плечом.       — У меня оплачен лишь первый год, — тихо отвечает он, — где же я достану деньги?..       Профессор хмыкает.       — Придумаешь.       Но у Коннора нет возможности «придумывать», — иногда ему банально не хватает времени даже поесть. Он постоянно, ежесекундно занят, — но чем, объяснить не может.       Он быстро вливается в «тусовку»; друзья Маркуса — преимущественно альфы и беты, творческая (мать его) интеллигенция, — моментально оценивают его ум, трудолюбие и исполнительность, и уже через два дня он принимает участие в каком-то званом обеде: белоснежные улыбки, пузырящееся шампанское (к которому он предусмотрительно не притрагивается), игривый смех, завораживающий блеск драгоценностей, тяжелый флер люксовых парфюмов, голоса-голоса-голоса…       И разговоры. Много разговоров: о судьбе, о предназначении, о свободе, о равенстве, о природе существа человеческого, о любви. Лица серьезные, напряженные; кивки короткие, емкие; овации — оглушительные.       Коннор несколько… сбит с толку. Он не понимает, что происходит, а врать себе — «вольешься, разберешься» — не научен. Но дальше — встречи узким кругом, многочасовой обмен новостями, сотни плакатов, сотни лозунгов, несколько митингов на морозе под стенами правительственных зданий, какое-то громкое интервью Маркуса в «престижном» издании, — Коннор отчетливо осознает: они — они все — страдают хуйней.       Об этом он — не особо стесняясь в выражениях — сообщает Маркусу. Неожиданно для самого Коннора (маленькая фанатка внутри него восторженно пищит) они сближаются: пьют по утрам кофе, выходят на прогулки, обсуждают кинематограф, тоскливо переглядываются на очередном митинге. До сих пор его единственным другом была Норт; теперь же, когда Манфред доступен денно и нощно, они — вроде как — тоже строят что-то, похожее на дружбу, — хотя Коннор все еще несколько стыдится своей необразованности и «мещанского» происхождения.       Маркус, выслушав его, морщится, как от зубной боли.       — Я знаю, — говорит он негромко, — но нужно потерпеть. Без их поддержки нам не справиться.       Коннор выразительно фыркает.       — Уж на что я дилетант, — говорит он, — но даже я понимаю, что эти, — пальцем на гостиную, — ничего не решают.       Маркус устало вздыхает.       — Да, решают другие, — соглашается он, — те, у которых есть деньги и те, которым выгодно, чтобы маятник качнулся. А эти, — пальцем на гостиную (иногда они до забавного быстро перенимали повадки друг друга), — как заклинатели змей: играют на дудочке и что-то шепчут, бормочут, причитают. Общество тоже нужно готовить к переменам, — и без них, увы, ничего не выйдет.       Коннор не спорит, — только головой качает:       — А, так значит, перемены будут?       Маркус не отвечает; на лице его лежит тень.       Позже Коннор узнает, насколько тяжело Манфреду было в этот период: союзники были ненадежны, планы — зыбки, будущее — туманно. У него не было ни опыта, ни ресурса: лишь голый энтузиазм. Потом Маркус расскажет, как часами лежал в постели без сна и гадал: что же он затеял? куда они идут? не утянет ли он тех, кто ему доверился, на дно?       Но Коннору в один из вечеров он скажет — устало, чуть пьяно, сонно:       — Я с первого дня знал, что могу на тебя рассчитывать, — и это будет значить для Коннора гораздо больше, чем все, что он сделал «до».

***

      В баре темно и накурено; музыка долбит по ушам, воняет потом, перегаром и крепким парфюмом. Коннору невыносимо душно.       Маркус несколько неаккуратно наклоняется к нему, сверкая глазами; сегодня у них текила.       — А вот сейчас, — говорит он чуть невнятно, перекрикивая музыку, — ты бы пошел за мной?       Они собутыльники уже много лет; Саймон как-то пошутил, что им в пору отмечать хрустальный юбилей. Коннор поворачивает голову, пару секунд разглядывает Манфреда, кривит лицо и говорит:       — Да упаси Боже, — ухмылка, — ни за что.

***

      Он набирается смелости, приходит к Маркусу поздно вечером и озвучивает свою идею; Маркус несколько шокирован, но все равно спрашивает:       — А зачем?       Коннор тяжело — он не любит, когда умные люди тупят, — вздыхает:       — Ты сам говорил: общество нужно менять. Так мы сможем дать шанс тем, кто живет далеко и не знает, с чего начать. Кроме того, — он чуть понижает голос; не знает, обрадуется ли Маркус тому, что он строит долгоиграющие планы, — это поднимает уровень общего образования среди омег, что может пригодиться… позже. И привлечет внимание общественности.       Маркус с минуту размышляет, устало потирает переносицу и говорит:       — Дерзай. Но будь аккуратен, — тяжелый взгляд, — сейчас не простое время.       Так у них появляется свой канал в социальных сетях.       Это что-то типа онлайн-школы; Коннор пишет план простых общеобразовательных уроков — физика, история, азы экономики, — для омег, уповая, ситуация с Интернетом стала получше; с помощью Саймона — на деньги Маркуса; он все еще нищ как церковная мышь, — достает технику, пробует записывать первые видео, но получается не так ярко и живо, как он хотел; тогда Норт — она как раз сделала первый прокол в носу — говорит:       — А дай-ка я, — и записывает веселую и простую лекцию, моментально залетающую в топы и стремительно делающую ее популярной.       Позже Коннор (он несколько обижен; все-таки, идея была его) поймет, что для такого формата в то время ему не хватало харизмы: он был слишком прямолинеен и сух. Норт же с ее медной гривой, низким голосом, маской в крупную сетку — видно почти все лицо; Коннор подозревает, что Норт сделала ее из чулок, — и фривольной манерой общения поражала людей настолько, что от нее было не оторваться; а Коннору именно это и нужно было.       Ее быстро разбирают на цитаты; Коннор, впрочем, тоже получает свою порцию славы, когда Норт раздраженно восклицает:       — Коннор, едрить твою, вот что ты тут написал?! Я слово «трансцендентный», по-твоему, выговорю?!       Так Коннор приобретает первую публичность: через пишущего редактора шоу Норт и «Коннор-едрить-твою-мать».

***

      Он подворачивает ногу на сугробе в начале зимы, и на следующее утро бедро предательски немеет. Коннор, морщась и ругаясь себе под нос, хромает по особняку примерно два дня, а потом не выдерживает и звонит брату; тот без колебаний отвозит его в кабинет к Манх Нгон.       Массаж, как обычно, помогает. Маленькая альфа даже учит его специальным упражнениям, чтобы укрепить мышцы; потом она почтительно кивает, омывает руки и замирает в углу, ожидая оплаты. Глаза ее строги и холодны.       Коннор вдруг покрывается потом, осознав, и бросает беспомощные взгляды на брата; тот, вздохнув, достает кошелек.       — Я верну, — стыдливо бормочет Коннор по дороге к машине, но брат лишь досадливо отмахивается:       — Да ну тебя, — а Коннор не может спокойно спать.       Вопрос денег стоит… остро.

***

      Сначала — самое простое: право на перемещение.       К концу января — Норт перебирается к Маркусу, учит Коннора варить глинтвейн и делать штоллен; Саймон показывается через день, улыбчивый и тихий, и Коннор больше (почти) не опускает в его присутствии глаза, — их «кружок по интересам» приобретает более серьезный характер: Маркус выступает перед Палатой Представителей.       Встречают его не очень дружелюбно, но с тех самых пор их движение («Я бы назвала это судорогами» (С.) Норт), наконец-то заявляет о себе; впрочем, ненадолго — общественность быстро отвлекается на громкий бракоразводный процесс каких-то знаменитых актеров.       Маркус в те дни особо отстранен: он уходит утром, возвращается поздно вечером, не ужинает, постоянно с кем-то созванивается, хмурится. Он носит строгий серый костюм и серебристую маску; сделана она из какой-то особой ткани, которая не заглушает его слова. Его «тусовка» почти распадается; теперь его окружают молодые, коротко стриженные альфы в дорогих костюмах и в люксовых часах, с которыми он часами засиживается в кабинете и о чем-то напряженно беседует; у Коннора неприятно ноет живот от тревожного чувства дежавю, — он вспоминает отца.       Им — под одной крышей их становится все больше: Норт, Коннор, Джош, Тим, Кора, — Маркус говорит:       — Это типа бартера, — и устало отводит глаза, — мы продвигаем их идеи, они —наши. Коалиция.       — Это паразитизм, — зло говорит Норт тем же вечером; они принимают ванну, — разумеется, эти чертовы альфы не могут пройти мимо; в этом вся их свинская природа. Нам никто не нужен, чтобы добиться своего.       Коннор намыливает ей волосы; Коннор не согласен. Он изучает (в том числе) менеджмент и эффективное управление; Коннор понимает, что дела их — если рассматривать их «движение» как бизнес — откровенно плохи: ни стратегии, ни ресурсов, ни кадров. Убыточный — хоть и перспективный — проект.       Однако он доверяет Маркусу и терпеливо ждет; и Маркус его не подводит.

***

      С братом они видятся все реже.       Коннор не знает, чем конкретно тот занимается, но понимает, что дела его идут хорошо: на руке сверкают новенькие Richard Mille Sapphire RM56-02, костюм сидит по фигуре, в глазах мягкая, удовлетворенная усталость, а левой рукой — Коннор не может сдержать улыбки — он бессознательно потирает безымянный палец на правой, где виднеется чуть покрасневшая натертость.       Коннор не давит. Захочет — сам расскажет. Но за брата он рад.       Когда он рассказывает про свою идею, брат смотрит на него с неприкрытой гордостью:       — Ты молодец, — говорит он с теплотой, — знаешь, ваш Маркус… Он хороший идеологический лидер, да. Но ты ему нужен, как воздух, — усмешка, — иначе все пойдет прахом.       Коннор прекрасно это знает. Да, звучит высокомерно, но к тому времени он уже примерно понимает, как распределены их роли, — более того, в некоторых моментах Маркус сам, со слегка смущенной улыбкой, говорит: «Коннор, разберись».       Маркус — сердце. Коннор — мозг.       Когда Коннор (много, много позже) начинает приносить деньги — не физически; он потратит вагон времени и сил, он себя на куски разорвет и до пены измылит, но заставит, заставит работать эта сраную капиталистическую систему на себя, — Маркус скажет:       — Сколько ты хочешь? — взгляд честный, спокойный. — Я понимаю, что у всех есть потребности. И я вижу, как много ты для нас делаешь. Так сколько?       У Коннора потеют ладони.       — Три процента от каждой сделки, — хрипло говорит он, — плюс расходы на моих людей. Я знаю, что делать дальше, Маркус. Мы можем, — он сглотнул, — стать гораздо сильнее. Но мне нужны ресурсы и площадка, где развернуться.       Маркус кивает. И улыбается.

***

      Они сидят часов до шести утра, пьянствуя, ругаясь, споря и мучаясь: коллективным «я» пытаются придумать символ. Символ их движения, символ борьбы, символ их будущей свободы — к этому нельзя подходить безответственно.       Пол завален бумагами, ручками, ножницами, перьями, какой-то мишурой, пустыми бутылками, огарками свечей, домашней обувью, игральными картами (изучали покер), — Маркус, устало растирая лицо, говорит:       — Не то. Все не то.       Птица — банально. Птица в клетке — тривиально. Цепи, кандалы, ошейники, венцы всех мастей — нет уж. Любое животное — глупо, чревато последствиями. Рыба — религия. Глаз, нос, бровь, ухо, даже задница — уже было. Абстракция — сложно. Слоган — опасно. Цифра — непонятно.       У Коннора глаза в кучу съезжаются.       Саймон — в сотый раз — говорит:       — Нужно что-то простое, но броское, — трет подбородок, — как символы полов. Марс, Венера, омега. Эдакий… треугольник.       Норт пилит его полным ненависти взглядом, но рисует: вершина — знак омеги, внизу, по бокам — знаки полов. Смотрит на свое творение скептично, кривит губу:       — Не покатит. Слишком узко, обязательно кого-то оскорбим, — и решительно заштриховывает треугольник. Синей ручкой.       Маркус подпрыгивает, как ужаленный.       — Вот оно! Да, именно это!       Пока его ближайший круг таращит глаза, сомневаясь в адекватности своего светоча, Манфред выхватывает листочек из рук Норт и дает круг почета по гостиной.       — Лаконично и глубокомысленно, — возбужденно тараторит он, — треугольник равнобедренный, символизирует равенство и плотную связь всех трех полов, а синий — цвет мира, гармонии, стремления. И абстракция, и символизм, и простая, почти евклидова геометричность, — да, безупречно!..       — Что-то на художественном, — шепчет Джош на ухо Коннору, и тот прыскает.       Норт, однако, не разделяет восторгов Манфреда.       — То есть, — медленно и крайне выразительно произносит она, — символом нашего движения будет значок мужского сортира?..

***

      Вскоре Манфред, как «первый представитель-омега пост-демократического сектора сообщества «PARITAS» — это пишет пресса; это откровенно нелепо и унизительно, — каким-то чудом выбивает право на свободное перемещение, право на самостоятельное распоряжение финансами (спрашивается, какими) и самое важное: «встречи» («случки») больше не могут проводиться без письменного (юридически заверенного — Маркус не идиот) согласия омеги.              Сначала — для Мичигана, через три дня — для всего севера. Юг сопротивляется дольше, но вскоре тоже сдается; республиканцы не могут долго показывать зубы в нынешней экономической ситуации. Маркус торчит в Сенате почти неделю, ночуя в подсобке и принимая душ в общественном туалете, а потом произносит свою знаменитую фразу:       — Держитесь. Еще немного, — и его фотографии (серый костюм, серебристая маска, яркие дерзкие глаза) на всех первых полосах.

***

      У Коннора омерзительный характер, поэтому «держитесь» — с самым трагичным выражением лица, разумеется, — он говорит Маркусу при каждой удобной возможности; особенно ему нравится делать это в ситуациях, когда Манфред уже на взводе и неприкрыто бесится.       — Ну ты и гнида, — в сердцах плюется Маркус, когда Коннор в очередной раз театрально заламывает руки, — век бы тебя мои глаза не видели!       Иногда он действительно уходит — обиженно и гордо; возвращается через полчаса, потому что подслушал новую сплетню на кухне и лопнет, если кому-нибудь не расскажет.       Коннор не скрывает улыбки. Он обожает их дружбу.

***

      Коннор любит быть причастным к общаку; Коннор выбирает своим поприщем готовку.       Сначала его «шедевры» невозможно жрать: сырое внутри подгорает снаружи, вареное — разваливается, сухое — слипается, соль игнорируется как явление. Но Коннор упрям как дьявол и (уже в то время) страдает бессонницей, поэтому продукты с маркусовой кухни переводятся без зазрения совести; когда к его ночным бдениям начинают присоединяться все новые и новые люди, а некоторые откровенно облизываются и постукивают по столу вилками, он понимает — кажется, получается.       Сам Коннор так на всю жизнь и останется малоежкой, как звала его мама. Он не будет отказываться от мяса, теста или молока, но никогда не пройдет мимо салата или овощей; основным его рационом будет рыба, грибы и киноа.       А еще он обзаведется привычкой рассасывать кубики льда, когда будет нервничать; альфа, ворча, будет сокрушаться:       — Ну что ты воду-то одну, а? Давай я тебе фруктов или орешков принесу, гораздо ведь полезнее!       Но Коннор будет непреклонен.

***

      Ну, напиздел.       Еще много. Еще очень много всего: работы, убеждения, споров, проигрышей. И особенно отчетливо Коннор это понимает, когда в дом Маркуса начинают стекаться омеги.       Вот их — увы — совсем немного — те, кого сильно обижали и эксплуатировали; те, кто с самого начала остро чувствовал несправедливость и понимал, что находится в рабстве; те, кто знал о Маркусе давно, по слухам или шапочным знакомствам; те, кто рос в золотой клетке, и их попытку «быть свободными» опекуны восприняли, как очередную придурь; — но они есть.       Теперь их двадцать семь; все они из Детройта и пригородов, и все пришли к особняку Манфреда, потому что больше идти было некуда: выйдя из дома, они оказались в незнакомом и жестоком мире без навыков, знакомств и средств к существованию.       Естественно, остаться разрешили каждому. Особняк стал тесным, шумным, оживленным. А вот Коннор принялся считать.

***

      Примерно в то же время Коннор узнает про себя очень неприятный факт, с которым ему, видимо, придется смиренно жить.       Коннор — малолитражка.       Курить его учит Джош, и Коннор оказывается очень способным учеником: через два дня он спокойно вдыхает «взатяг», а после уже самостоятельно разбирается с крепостью, марками и даже признается сам себе, что предпочитает вкусовые фильтры. Теперь утренний кофе сопровождается прогорклым запахом табачного дыма, а по территории английского парка приходится расставить урны: вредная привычка распространяется среди обитателей особняка быстрее, чем пожар.       Маркус ворчит, но сделать ничего не может: они с Норт воровали сигареты у опекунов лет с пятнадцати. Саймон, который является воплощением благословенной морали на земле греховной, лишь качает головой: любая его попытка прочитать лекцию заканчивается провалом и пристальными, осуждающими взглядами, после которых ему еще и извиняться приходится.       А вот с алкоголем все гораздо сложнее.       Они пьют, иногда — бухают. Мастодонты — Норт, Джош, Маркус и Саймон; порой складывается ощущение, что они знали друг друга еще до рождения, — частенько сидят до ночи в гостиной с бутылкой чего-то горячительного, разговаривая и громко хохоча; Коннор сам не замечает, как становится неотъемлемой частью этой традиции — сперва смущенный и неловкий, позже — ворчливый и несколько ехидный, местами даже вредный.       Он хорошо переносит «серьезные» напитки — виски, коньяк, водку, текилу, кальвадос, бренди, соджу, джин, крепкие ликеры, абсент, — и подсознательно контролирует себя, видимо, вспоминая опыт отца: пьет мелкими глотками, смакует, растягивает, не отказывается от льда, и к концу вечера почти всегда трезв. Но — не приведи Господь!.. — если вдруг в стакане оказывается что-то, что слабее 25 градусов…       — Мда, — сказала Норт в один из вечеров, когда буквально дотащила его — веселого, румяного, болтливого, — до кровати, — и такое, мать твою, бывает.             Хуже всего дела обстоят с белым вином; по иронии судьбы, именно оно становится любимым напитком Коннора. Еще ему нравится соджу из зеленого винограда с джином и льдом, портвейн, ликер Sheridan’s, коктейль «Ёрш» («Господи Боже, больше, блять, никогда!..») и темный стаут с горькой пеной — к своей гордости, выдерживает три по 0,5.       К шампанскому на фуршетах после того случая его предусмотрительно не подпускают, — впрочем, чисто из вредности Коннор открывает для себя текилу-бум, что заставляет Джоша, назначенного его нянькой, преждевременно поседеть.       Это даже становится своеобразной мантрой:       — Так, — цедит Маркус перед каждым мероприятием, скрупулезно поправляя бабочку, — все ведем себя прилично. Джим — никаких анекдотов, Хлоя — следи за Джимом, Норт — не смей больше поджигать шторы, Коннор — один бокал за вечер. И помоги нам небо это, — вздох, — пережить.

***

      Неизвестно, на что рассчитывали «альфы в костюмах», но все явно шло не по их плану, потому что больше Маркуса выступать не звали. Омеги продолжали ходить на «встречи», легкомысленно подписывая новые бумажки; счета, которые им разрешали открывать, контролировались семьями и семейными финансовыми консультантами, а те, кто уходил из дома, возвращались через несколько дней: голодная жизнь мало кому нравилась.       Но перемены требовали времени; и к ним нужно было быть готовыми.       Коннору же не нравилось, что ему говорили цифры; однажды он подходит к Маркусу:       — Ты больше не можешь заниматься благотворительностью.       Маркус ошарашенно отрывается от очередного документа (он работает с командой юристов над возможностью льготной медицинской страховки для омег, пока — только тезисно).       — Прошу прощения?       Коннор ведет плечом.       — Двадцать семь человек, — говорит он, загибая пальцы, — кормятся, одеваются, живут с твоего счета. А ведь нас становится все больше, Маркус. Я молчу про юристов, врачей, адвокатов, рекламщиков, нотариусов, а также про все, что связано с организацией движения, — Коннор замолкает, — даже ресурсов твоей семьи не хватит надолго. Слишком дорого.       Маркус бледнеет. Молчит.       — Что ты предлагаешь?       Коннор прикрывает глаза.       Отчего-то его, рассудительного, строгого, местами бескомпромиссно жестокого Коннора, Маркус слушает всегда; возможно, он видит в нем что-то, чего ему самому, Манфреду, не хватает.       В этом, кстати, и заключался его уникальный талант: он никогда не уверял, что умнее и сильнее всех на свете, и что только его мнение — истина. Нет, Маркус умел слышать; а еще он умел выбирать правильных, полезных людей, и разжигать в них огонь.       Коннор говорит:       — Труд облагораживает обезьяну, — и сам не верит, что это предлагает.

***

      Коннор не особо обращает на это внимание, но люди иногда оборачиваются ему вслед.       И замирают посреди прохода. И пальцем тычут. И фотографируют.       — Боже, — выдыхает какой-то из альф-меценатов, который (почти) добровольно жертвует деньги в дело Маркуса. Коннор вопросительно выгибает бровь.       Сначала он полагает, что виной всему рост: Коннор действительно очень высокий, почти дылда, и в толпе заметно выделяется; однако, когда он сообщает о своих наблюдениях друзьям, те — почему-то — почти синхронно закатывают глаза.       — Конечно, Коннор, — ехидно говорит Джош, пока остальные прячут улыбки, — только из-за роста. Больше же причин нет, ага.       Коннор теряется. Хмурится.       — Я регулярно соблюдаю правила гигиены, — говорит он, и вот тут Норт не выдерживает:       — Да Боже мой, Коннор, посмотри, наконец, в зеркало! Ты же чертов внебрачный ребенок Моники Беллуччи и Аполлона, ну!       Остальные смеются, а Коннору остается только хватать воздух ртом.       К своей внешности он привык и относится к ней легко: он симпатичен, да, но все омеги симпатичны и выделять кого-то — глупо. У Норт роскошные огненные волосы, у Хлои мягкая, ласковая улыбка, Джош отличается необычно гладкой, ухоженной кожей, у Маркуса лучистые и завораживающие глаза. А он, Коннор, просто… Коннор. Высокий. Стройный. И все.       Вот только остальные так не считают.       Людей будет привлекать его светлая, с хаотичной россыпью мелких родинок кожа; пухлые, чувственные, насмешливые губы; темные внимательные глаза и абрис тонкого, изящного стана с узкой спиной, крепкими бедрами и длинными, почти бесконечными ногами; однако основной причиной, почему его начнут уважать и признавать, станет именно его свирепый, дерзкий, с нотками злого веселья характер, который он будет ковать годами.       Коннора будут описывать как «грациозного», «порывистого», «очаровывающего», «опасного»; ему потребуется время, но он поймет, почему иногда даже самые сильные альфы мира сего не рискуют смотреть ему в глаза. Маркус скажет:       — Если переговоры идут плохо, в комнату следует запустить Коннора; если переговоры идут отвратительно, Коннору следует вручить бутылку виски.       После революции многие омеги обрежут свои волосы; Коннор же оставит. Смоляные, вьющиеся локоны до самой поясницы он будет собирать в высокие хвосты, туго заплетать, закалывать спицами и гребнями; в редких случаях он будет позволять им свободно ниспадать на плечи, обрамлять лицо, подчеркивать изящную шею, щекотать спину.       Это будут особые дни; чаще всего, будет зритель.       У него будут поклонники, ухажеры, завистники, враги, соперники, даже спонсоры; в дни, когда у него окончательно поедет крыша от нагрузки, нервов и алкоголя, он будет не особо разборчив в связях и наделает много глупостей; ему будут петь дифирамбы, посвящать стихи, дарить дорогие, неприлично дорогие подарки, предлагать брак или партнерство…       А ему ничего этого не надо.

***

      Когда они получают свободу на право перемещения (с письменного согласия опекуна; брат без зазрения совести подделывает подпись отца), первым делом Коннор идет искать работу. Некоторое время он изучает рынок труда — тот омега, что прислуживал в родительском доме, не дает ему покоя, — анализирует и собирает информацию: экономический кризис, колоссальная нехватка рабочей силы, спрос на нестандартные решения. Короче, есть, где развернуться. Проблема в том, что Коннор не знает, что он может предложить, — поэтому ему остается только пробовать.       Он надевает толстовки с капюшоном, чтобы спрятать волосы, и темные маски, чтобы прикрыть лицо; он работает курьером, уборщиком, промоутером, кладовщиком, заправщиком, сортировщиком, даже чистит улицы ото льда, чуть не обморозив себе пальцы. И продолжает учиться. Коннор ставит перед собой глобальную задачу: омеги должны влиться в общество, а значит, должны работать; он же, Коннор, должен найти то, что можно предложить им на первое время.       На одной из таких подработок — по ночам он расставляет товар в супермаркетах; тепло, нескучно, платят сущие копейки, но безопасно, — он знакомится с человеком, который, как оказывается, ему и нужен был.       Бете глубоко за сорок: с редкими темными волосами, с живыми хитрыми глазами и вечным гайморитом он одновременно предприниматель, бизнесмен, трейдер и владелец акций и «просто красавец» — это уже с его слов.       Маниш Майер Амшель Фицц, владелец сети магазинов «Все по 2,5$», слушает Коннора очень внимательно. Потом, сделав глоток химозного кофе из автомата, неторопливо говорит:       — Хорошее дело задумал, юноша. Запиши-ка мой номер, — еще глоток, — покумекаем.

***

      Норт оказывается права: однажды «альфы-партнеры» вызывают Маркуса — будто он какой-то клерк или офисный планктон, черт бы их побрал, — на ковер.       Коннор увязывается за ним — для поддержки и послушать, что говорят.       А они, мать его, говорят.       Говорят, что нужны результаты. Говорят, нужно менять курс. Говорят, что разработали пару стратегий — обязательные консультации для «поголовно травмированных» омег у психологов, сексологов, узкоспециализированных терапевтов (за счет опекунов, разумеется); ряд громких интервью, скандалов и разоблачений; новые формы и мотивы в искусстве: картины, музыка, скульптуры и «что еще вы там умеете», — и Маркус должен убедить «своих» сотрудничать.       Говорят это все вкрадчиво, спокойно, убедительно, — только весь кабинет смердит гнилью и тухлятиной. Сами альфы лощеные, белозубые, красивые: костюмы ладные, взгляды холодные, ясные, на руках — новенькие Richard Mille Sapphire RM56-02.       У Коннора от злобы плечи расправляются.

***

      Анна М. Пирр появляется в его жизни пасмурным летним днем, перед первой в году грозой.       Ее приводит необыкновенно тихий, почтительный Маркус: эту альфу Манфред знает с самого детства и глубоко, почти трепетно ее уважает, не раз пуганный рассказами про ее кровожадный, жестокий нрав и выжигающий душу взгляд. Коннор же, только выгнавший весь свой цирк из кабинета и настроившийся на работу, откровенно раздражен; впрочем, тому виной могли быть и похмелье, и три ириски с кофе вместо обеда, и бесконечное количество бумажек на столе, росшее в геометрической прогрессии.       С минуту они молча рассматривают друг друга; потом альфа довольно хмыкает.       — Вот это порода, — говорит она.       Анна М. Пирр дьявольски худая, высокая, остролицая; у нее бледно-рыжие волосы и желтые, совиные глаза. Однако гораздо более примечательны ее руки: тощие, длинные, узловатые, похожие на высохшие ветки бузины, эти руки были легендой в мире моды, — даже тогда, когда Пирр перевалило за пятьдесят пять, ее пальцы поступью ветра порхали над тканью, создавая наряды — а вместе с ними имидж, репутацию, образ, — для политиков, монархов, актеров и певцов.       Но последняя ее коллекция вышла семь лет назад и вызвала много вопросов; злые языки поговаривали, что талант Пирр изжил себя, истерся, словно раковины моллюсков о морской песок, — альфа лишь горделиво молчала.       Сейчас же Анна Пирр рассматривала его, Коннора, как кусок сатина; омеге это не понравилось.       Он открывает рот.       — Я… — но Пирр властным жестом прерывает его:       — Пройдись.       Коннор злится, но Маркус делает умоляющее лицо, и Коннор подчиняется. Шагает рвано, быстро. Пирр смотрит высокомерно, оценивающе, а потом одним движением достает из рукава длинный дамский мундштук и затягивается; говорит:       — Есть, над чем работать, — она устало прикрывает глаза, — я возьмусь.       У Коннор просто отвратительное предчувствие.

***

      Фицц учит его основам бухгалтерского дела — дебет, кредит, сальдо, — и говорит: приводи своих ребят.       Коннор мнется. Вот здесь начинается самое сложное.       Омеги… не умеют работать. Вообще. Некоторые никогда кастрюлю-то в руках не держали, что уж говорить про какой-то ручной труд. Из 27 человек попробовать (!) согласилось 24; после первого рабочего дня (8 часов, 1 час на обед) еще шестеро сказали, что им «скучно, тяжело и противно» выполнять работу прислуги, и что они лучше останутся «присматривать за особняком». Когда Коннор, скрипя зубами от злости, попытался — опять — объяснить, что Маркус не благотворитель, а деньги не берутся с неба, Джош аккуратно взял его под локоть, отвел в сторону и сказал:       — Бесполезно, ты же видишь.       И приходится искать дальше.

***

      На втором курсе университета — он берет все шесть положенных предметов; помимо матанализа, социологии и культурологии у него теперь экономика, финансы и маркетинг, — он встречает Туна Маккарта.       Тун… огромен. И откровенно нелеп: здоровенный, надутый, с круглой головой, носом-картошкой и копной соломенных волос, он самый скромный и робкий альфа из всех, что Коннор когда-либо встречал. Он учится по спортивной стипендии, и пересекаются они совершенно случайно: Коннор самозабвенно лепит на доску объявлений приглашение на студенческий митинг, Тун же мнется в сторонке, неловко переминаясь с ноги на ногу, но заговорить не решается.       Коннор терпит его присутствие и любопытные взгляды несколько минут, потом, раздраженно вздохнув, резко поворачивается и довольно зло произносит:       — Я могу тебе чем-то помочь?       Тун подпрыгивает от неожиданности, краснеет и мямлит:       — Нет, — он втягивает голову в плечи, стыдливо жмется, — то есть, я хотел сказать, что ты молодец. В смысле вы все — молодцы. Мне очень нравится то, что вы делаете. Это очень правильно и очень по-доброму. Вот.       Коннор хлопает глазами. Подходит ближе. Тун оживленно — сам себе — кивает; от него пахнет теплом и лопухами.       — Вы оказались совсем не злыми, — гудит он низким, но приятным голосом, — хотя с вами обращались очень нехорошо. А еще то шоу, которое ведет рыжая девочка, очень полезное. Я после него почти сам розетку починил. Вот.       Коннор размышляет пару минут.       — А может, — он осторожно выгибает бровь, — ты хочешь нам, хорошим и добрым, помочь?..       Тун на мгновение замирает, а потом гудит, как большой холодильник.       — Конечно, хочу, очень хочу! — он вдруг снова смущается. — Только я очень тупой. И у меня совершенно, — вздох, — нет денег.       Коннор, вопреки ожиданиям, не чувствует разочарования.       — Я думаю, ты справишься, — говорит он, — в конце концов, все с чего-то начинают.       Другими друзьями в университете он так и не обзаведется; Тун будет первым и единственным.       Он однажды скажет:       — Ты-то меня другом по первости и не считал, я понимаю, — он улыбнется мягко, располагающе, — я для тебя скорее соратником был, ну или грузчиком-дурачком, что уж там. А я вот сразу понял, что ты очень непростой, но хороший человек; потому тогда, в столовой, и заговорил.       Коннору, признаться, станет страшно стыдно.       Тун трудолюбивый, ответственный, аккуратный — листовки он вешает идеально ровно, речи заучивает назубок, свой единственный костюм тщательно отпаривает перед каждым мероприятием. Они забавно смотрятся вместе: стройный, грациозный, длинноногий Коннор на фоне шкафообразного, но очень доброго и неуклюжего Туна, семенящего за ним следом; Тун наивен и простодушен, и, как оказывается позже, очень хорошо умеет работать руками: именно благодаря ему, когда открывается первый Центр Временного Размещения, в бывшем складском помещении появляется свет, вода, отопление и вполне приличный ремонт.       Он альфа, да, но именно он становится тем, кто помогает Коннору перебороть зарождающуюся ненависть ко всем альфам (Норт, например, с этим так и не справилась): очень сложно презирать человека, который так искренне и наивно хочет помочь. Коннор быстро привыкает к его слонообразной заботе: Тун, знакомясь с остальными, страшно волнуется, но позже заводит привычку таскать им выпечку своей матушки («Ну, вы бледные и тощие; наверное, плохо едите, да?»).       Тун, кстати, предельно деликатен; однажды — они сидят в полупустой университетской столовой, — он крайне вежливо говорит:       — Я понимаю, что болеть — это очень неприятно, — альфа трет свой внушительный нос, — но тебе следует менять маску каждые два часа. Так врачи говорят. Вот.       Коннор действительно в маске, — в простой медицинской маске, закрывающей половину лица. Ему даже кажется, что он ослышался. Секунд двадцать он ошарашенно пялится на Туна, а потом мучительно медленно говорит:       — Я, — вздох, — не болею.       Тун глуповато хлопает круглыми глазами. В нем нет ни грамма сарказма или превосходства.       — А зачем, — улыбка, — она тебе тогда?       Коннор не может справится с эмоциями; Коннор гулко сглатывает, поджимает губы, качает головой.       И медленно — Господи — снимает маску.

***

      Каким-то образом он попадает в рабство к Анне Пирр быстрее, чем умудряется хотя бы изобразить сопротивление.       Конечно, она богата и влиятельна; а им нужны деньги.       У Коннора тонна дел: учеба, работа, помощь Маркусу, помощь Норт, помощь Джошу, помощь несчастным омегам, только-только выбравшимся на свободу, встречи с богатыми альфами-инвесторами, встречи с гипотетическими работодателями, встречи с семьями омег, которые обращаются за помощью, поиск пропавших и похищенных, общение с семьями тех, кому уже не помочь. Он мало спит и мало ест; Пирр говорит:       — Зато много думаешь, — и он становится еще и ее личным ассистентом, календарем, поваром, грушей для битья и манекеном — она обожает подшивать свои тряпки на нем.       — Что за уродство, — брезгливо говорит она, когда видит татуировку под его лопаткой, — дешевое, пошлое плебейство, вот это что.       У Коннора на спине небольшой синий треугольник; они с Маркусом, Норт, Джошем и Саймоном набили татуировки в день, когда омег признали полноценными гражданами. Это было волнительно, дерзко, радостно; сейчас же Коннор… оскорблен.       Он таскается за ней в ее офис, мастерские, на званые вечера; она представляет его как «Коннор, способный мальчик» и знакомит с множеством важных, полезных людей: политиками, звездами, бизнесменами.       Коннор… это ценит. И потому закрывает варежку и терпит.       Пирр умна, жестока, предприимчива; она сует нос в его ежедневник и безжалостно критикует:       — Мелко мыслишь, сильно распыляешься, — она грызет мундштук, оставляя следы помады на светлом бриаре, — всем не поможешь, пойми. Трать свое время на масштабное, найди, где твоя задача, и выполняй только ее; все мирское — суета.       Коннор ее почти ненавидит; Коннор учится.       Маркетинг, делегирование, структуризация; свое «я» в каждой детали, свой взгляд, свой штрих. Не быть безликим, не быть безвкусно-вопиющим; иметь мужество отстаивать свои идеи и убеждения, работать на износ, не цепляться за старое. Быть упрямым и строгим, но великодушным; давать вторые шансы крайне осторожно.       Под эгидой Пирр Коннор пересматривает свое отношение к вещам, которые считал «пережитками» прошлого: Пирр объяснила ему, что методы бывают одинаковыми, а вот мотивы — разными.       — Твои люди умеют петь — так дай им петь, — сказала ему Пирр, — дай им творить, дай им самовыражаться. Не потому, что это единственное, что они могут; потому, что это их сильнейший инструмент. Не поддавайся стереотипам: вы от природы красивы и пластичны, — так кто же сказал, что воспользоваться этим — унизительно?       И Коннор понимает: не нужно походить на альф, на бет, на кого угодно. Быть омегой — достаточно. И именно это нужно донести остальным.       С Пирр он первый раз катается на яхте; ходит по ночным клубам; пробует траву и экстази; работает с иностранцами; напивается до отключки; учится водить машину; отлизывает на корпоративе бете-секретарше; празднует Рождество в бассейне.       Она работает над новой коллекцией, денно и нощно гоняя свой офис по поручениям; а еще она любит его, Коннора, фотографировать.       Сначала он бесится, потом — привыкает. У Пирр десятки фотографий — он ест бургер, испачкав подбородок майонезом; он заполняет отчет, нахмурив брови и прикусив губу; он, развалившись на кресле, читает книгу; он с кем-то спорит, раскрасневшись от ярости; он неаккуратно натягивает обувь; он устало смотрит в окно, — и альфа выглядит крайне довольной, сделав очередной (объективно ужасный) снимок.       На вопрос «зачем» она лишь пожимает плечами:       — Это вложение, которое окупится мне через много лет, — и смеется.       Она приучает Коннора носить костюмы и классическую одежду: рубашки, брюки, туфли на мужском каблуке; она лично находит где-то в недрах своих запасов винтажное черное пальто английского кроя, и Коннор настолько с ним срастается, что уже не может представить себя в чем-то другом; она учит его основам светских манер и народным рецептам от похмелья; она строго говорит ему «соберись», когда у него случается истерика от усталости.       В день показа коллекции она долго не выходит из своей спальни, напугав всю команду до чертиков; потом, отказавшись от завтрака и бокала бренди, строгая, прямая и бледная, она говорит:       — Будь рядом, — и Коннор даже не думает возмущаться.       Оглушительные овации длятся сорок минут.

***

      Брат — они встретились за ланчем; очевидно, альфа набрал пару килограмм, и костюм тесен ему в плечах, — устало говорит:       — Ты ведь задумал какую-то пакость, верно?       Коннор — к тому времени он уже что-то среднее между финансовым директором/бухгалтером/правой рукой Маркуса — спокойно кивает.       — Да. — Коннор делает глоток крепкого кофе. — Попробуешь меня остановить?       Брат качает головой. Подпирает подбородок рукой.       — Я многое… переосмыслил, — говорит он, — и понял, что семья у меня все-таки в приоритете. Так что, — он хитро сверкает глазами, — если я смогу чем-то быть полезен…       Коннор не может сдержать ухмылки.       — Как жена?       Брат тепло улыбается.       — Заходи в гости, познакомлю.       Коннор действительно «кое-что» задумал; он пересылает брату один очень любопытный файл и просит «уточнить пару деталей».       Когда он озвучивает то, что у него на уме, Фиццу, у того отвисает челюсть.       — Смело, — говорит он, — откуда достанешь капитал?       Профессор же качает головой:       — Ты слишком торопишься, — говорит она, — обожди. Вы еще не готовы.       Но Коннор понимает, что ждать нельзя: в глазах общественности Маркус все еще сильный, независимый, самостоятельно принимающий решения лидер, омега нового поколения, тот, кто вершит революцию; и таковым он и должен оставаться, если они на полном серьезе хотят — а у них выбора нет — привлечь инвесторов.       Им нужна независимость. Даже — особенно — от покровителей.       А дальше Коннор делает то, что потом тысячи раз — на бизнес-конференциях; на лекциях — студентам; за обедом — собственному сыну; в слюни пьяный — Маркусу, — объяснял на пальцах всем, кому не лень: дает высокомерным и надменным альфам унизительный щелчок по носу.       Маркус — отчаянно потея — говорит:       — Мы попадемся, — но Коннор возражает:       — Нет, — он затягивается, — кто подумает, что «тупые подстилки» могут быть настолько дерзкими?..

***

      Обычное выражение физиономии Грэга Коннор называет «лицо куриной жопой»; Маркус, укоризненно качающий головой, не устает напоминать, что сам Коннор периодически корчит рожи еще хуже, но с ним почти никто не соглашается: Коннор — из вредности, остальные же потому, что не очень любят Грэга.       Его полное имя — Грэгмарри, он из захолустного городишки в Теннесси. Ему едва исполняется пятнадцать, когда он — грязный, озлобленный, голодный, — появляется на пороге Центра Временного Размещения; Маркуса выдергивают из постели посреди ночи, потому что никто не знает, что делать с измученным, усталым, сбежавшим из дома подростком.       — Он несовершеннолетний, — говорит Маркус позже. Он воочию видел синяки на тонкой подростковой спине и потому морщится при каждом слове, ненавидя сам себя, — опекуны будут его искать. Мы не можем его приютить, как бы нам не хотелось.       Коннор качает головой: у него свои мысли на этот счет.       Но Грэга не ищут — три дня, неделя, месяц, — и он приживается. Он хмурый, по-детски жестокий, бескомпромиссный и дьявольски исполнительный: следит за дисциплиной, регулярно делает уборки, старательно учится. Потом, когда смелеет, он ловит Коннора за локоть и говорит:       — Я пришел к тебе.       Коннор… озадачен. Грэгмарри, надувшись еще сильнее, чешет прыщавый (что удивительно — у омег обычно нет прыщей) нос:       — Я слышал про тебя. Ты — тот самый, жестокий и жадный, — взгляд исподлобья, — который думает только о деньгах. Я хочу к тебе. Работать. Научи меня.       Коннор… в восторге от характеристики. Он выгибает бровь:       — И зачем ты мне?       Подросток нервничает, но не сдается:       — Я многое могу. А чего не умею — научусь, — взгляд отчаянный, голодный, слегка напуганный, — я не хочу всю жизнь… за чужой счет. Подачками. Мольбами. Я сам хочу, я же знаю, что могу. Вы говорили учиться — я пришел учиться. Так дай, — выдох, — мне шанс, Коннор.       У Коннора уже в то время стол из-за бумаг не видно, — но, с другой стороны, он ценит свое уединение. И все же он размышляет с минуту, чешет затылок и неохотно говорит:       — Ну, если ты так хочешь… — и, глядя в сияющие глаза пацана, добавляет, — не ныть, не жаловаться, меня не раздражать. И, — чуть поморщившись, — ежедневный душ. С мылом.       Грэг радостно кивает. И больше не отходит от него ни на шаг.

***

      Как и любая омега, Коннор прекрасно умеет прикидываться придурком; он старательно делает вид, что не понимает, почему поздним вечером сидит в дорогущем ресторане вместе с главой Апелляционного Суда Мичигана и без особо труда поддерживает разговор о грядущей финансовой реформе уровня штата; просто встреча, просто ужин, просто беседа.       Свечи, вино, музыка. Да конечно.       У главы АС есть свободные капиталы и желание инвестировать, а у Коннора есть выгодное предложение. С первых же дней он вырабатывает принцип, что донаты, меценатство и благотворительность — глупость, к тому же, непостоянная; инвесторам нужно предлагать стратегию и показывать реальные преимущества сотрудничества с фондами Маркуса Манфреда.       Коннор не клянчит деньги; он объясняет, как работают цифры. И почему именно за омегами — их образованием, медициной, свободой, творчеством и способностями, — стоит будущее.       Кстати, сделать Маркуса гендиректором всех компаний и фондов, которые Коннор умудрился понаоткрывать, было лучшей его идеей; во-первых, это положительно сказалось на имидже Маркуса-политика и Маркуса-бизнесмена, а во-вторых, очень удобно было работать с налогами.       Не в восторге (мягко говоря) был только сам Маркус, но его, вообще-то, никто не спрашивал.       Ошибкой становится второй бокал белого вина; Коннор знает, что ему нельзя, но не может удержаться. Его смех становится громче, жесты — небрежнее, и в глазах альфы разгорается хищный огонек, — да, он женат, но кого это волнует?       Альфе около шестидесяти, но выглядит он прекрасно: серые глаза, высокие скулы, аккуратные усы; еще и шутит смешно. Он наклоняется ближе и вкрадчиво произносит:       — Я понял, что правильное вложение моих скромных сбережений не только поможет несчастным и обездоленным, но еще и карму мне почистит, — Коннор весело фыркает, — но что я могу сделать лично для тебя?       Коннор вскидывает бровь; делает еще один (вот уж точно лишний) глоток:       — Мне ничего не надо, поверьте. У меня уже все, — он улыбается, — есть.       Альфа мягко качает головой, придвигается ближе.       — Ты молод, мальчик мой. И божественно хорош, — его ладонь ложится на колено Коннора, — знаешь, есть люди, созданные для танца. Я бы хотел увидеть, как ты двигаешься. Взамен, — рука скользит выше, — я мог бы сделать тебя чуточку... счастливее.       Коннор вздыхает. Может, в другой раз он бы и поддался атмосфере, бархатному голосу, чужому теплу и мольбам собственного тела; сейчас же он отводит колено в сторону:       — А чем это отличается от того, с чем я борюсь?       Альфа замирает, видимо, сбитый с толку скучающим тоном. Коннор продолжает:       — Подарки, драгоценности, техника, курорты — это ведь все способ купить желаемое тело, нет? Тот же самый ваахр, только, так сказать, предоплата за секс. И кого этим удивишь?       Он встает на ноги, чуть покачнувшись; залпом допивает вино.       — Подумать только, насколько же вы, альфы, эгоистичны, — он звучно фыркает, — мы тут пытаемся менять мир к лучшему, сделать еще чище и справедливее, а вы… вы…       Он теряет мысль, но альфа, внезапно повеселев, ему подсказывает:       — А мы испокон веков под предлогом долга, судьбы и с марками мнимого почета пытаемся втюхать вам свой член, — он смеется, — все так. А ты не дурак, Коннор. Далеко пойдешь.       Коннор закатывает глаза. Слабо улыбается.       — Порадуйте лучше супругу цветами, — советует он, — а меня, если вам действительно интересно, приводят в экстаз только новые нули на счете моей организации. Чао-какао.       Он спешит в такси. В этот раз легко отделался.

***

      Маркус с Саймоном, как бы, с детства.       То ли знакомы, то ли вместе, то ли вздыхают друг по другу — все очень сложно. По обрывками сплетен Коннор узнает, что первым альфой Маркуса в семнадцать лет был именно Саймон; как им удалось это провернуть, не вызвав скандала, неизвестно, но встреча закончилась неудачей.       Второй раз, в двадцать лет, Маркус тоже встречался с Саймоном; почему у них не получилось зачать и в этот раз, кажется, знали все, кроме Коннора, но тактично молчали; он же решил не лезть.       Иногда Маркус и Саймон смотрели друг на друга так, что находиться рядом с ними становилось неловко; иногда ванильно-масляный запах Саймона будто становился еще слаще, когда Маркус касался его руки. Иногда Маркус улыбался мечтательно и легко, будто не волочил на себе страшный груз ответственности; иногда они в шутку — в шутку ли?.. — говорили о семье.       Норт закатывала глаза и ворчала, что они просто омерзительны; Коннор наблюдал за их взаимодействием с отстраненным научным любопытством.       Дочка Хлои вместе с альфа-родителем была из Канады; Тим умудрился выносить близнецов; Норт намеренно избавилась от плода, а позже чудом и манипуляциями избегала повторной «случки»; дочь Джоша умерла в возрасте полутора лет от лейкемии.       А вот его, Коннора, сын…       Он не знал.       — Одна из инициатив, — в один из вечеров (это уже осень; за окном туман и сырость) очень мягко говорит Маркус, прекрасно понимая, что ходит по минному полю, — это поиск своих детей. Пока не опекунство, нет, но возможность принимать некое участие в их жизни: прогулки, встречи, праздники. Здорово звучит, правда?       Этот хитрый козел еще и напоил его, чтобы не получить в глаз; Коннор мрачно пялится в бокал, играя желваками.       Когда Маркус говорит с ним, как с умственно-отсталым, жди подвоха.       — Может, поищем твоего?..       — Нет, — говорит Коннор резко, — не смей.       Маркус терпеливо вздыхает, но сдаваться не собирается.       — Хорошо, — со смиренным видом произносит он, — искать не будем. Но инициатива двусторонняя, и, если он вдруг сам захочет с тобой познакомиться, ты же не откажешь маленькому мальчику, верно?..       Иногда Коннор в шаге от насилия.

***

      Пасмурным осенним вечером Коннор, хлюпая простуженным носом, впервые осознает масштаб… совершенного.       Они с Джошем торчат на улице уже полтора часа; недавно прошел дождь, бурые листья печально плавают в лужах, ощутимо подмораживает. Рядом, около обшарпанного двухэтажного здания, стоит несколько машин с включенными мигалками; патрульные то и дело бросают на них настороженные взгляды, о чем-то негромко беседуя между собой.       Коннор закуривает. На душе скребутся кошки.       Коннор не носит розовых очков: он понимает, чем чревата новоиспеченная свобода для доверчивых, несоциализированных существ; он чувствует ответственность и вину, когда начинают приходить первые сводки о пропажах, убийствах и изнасилованиях.       Джош, который также отличается рациональным характером, построит целую систему поиска, спасения и реабилитации похищенных омег: бордели, наркопритоны, «Дома Зачатия», театры «Плати-и-трогай», торги живым товаром, кредитное рабство. Он будет сотрудничать с полицией и волонтерами, создаст Горячую Линию помощи, будет одним из тех, кто первым поднимет вопрос про контрацепцию и аборты для омег, — но все равно окажется, что этого будет недостаточно.       Патрульные выводят хозяев борделя, следом — рабов. Несколько бет, один альфа, четыре омеги — три девочки и один парень. Пятой, веселой и улыбчивой Джун, пытаются помочь медики в реанимобиле: у нее пробит череп, и только храбрость ее товарищей, пробравшихся в кабинет хозяев и вызвавших полицию, дала ей шанс на спасение.       Джош подходит к омегам и начинает им что-то объяснять — они не выглядят напуганными, нет, только чертовски усталыми, — а к Коннору обращается молодой патрульный:       — Это четвертый притон за месяц, — он натыкается на ледяной взгляд Коннора и тушуется, — в смысле, мне жаль, что так происходит, сэр. Ваши ребята… ну, не заслуживают такого. Думаю, вам нужно услышать, что наше начальство считает это преступной сетью; за это дело взялся очень опытный и талантливый офицер, лейтенант Андер…       — О, не бесите меня, — грубо прерывает его Коннор, едва сдерживая раздражение, — нужно быть откровенным ослом, чтобы не заметить, что в городе процветает подпольная торговля людьми. И это не «мои ребята» — это граждане этой сраной страны, — он со злостью выбрасывает окурок, ведет плечами. — Если вашему начальству нужен месяц, чтобы срастить «А» и «Б», отлично — мы в глубокой жопе.       Патрульный виновато опускает глаза, а Коннор испытывает укол злорадного наслаждения.       В тот вечер в группе спасенных омег оказываются Трейси и Грэйс; Норт знакомит их с Коннором несколькими днями позже, когда девушки уже расположились в Центре Временного Размещения.       — А, ты тот истеричный красавчик с недотрахом, — говорит Трейси, вальяжно раскинувшись в кресле, — мы уже виделись.       Трейси более прямолинейная и наглая, нежели Грэйс; Коннор сперва полагает, что они сестры, но потом видит, как девушки жарко целуются перед ужином и понимает, почему они постоянно ходят вместе.       Он выгибает бровь; Норт хрюкает.       — Прошу прощения?       — Я видела, как ты сорвался на того бедного мальчика-полицейского, — беззаботно отвечает Трейси, поглаживая коленку Грэйс, — и все местные говорят, что ты злобный и вспыльчивый, особенно по утрам. На лицо симптомы недотраха, — она еще и улыбается.       У Коннора дергается глаз; он встает, поправляет полы пиджака и сухо бросает:       — Надеюсь, условия Центра вас устраивают, — и уходит, хотя вслед ему летит:       — Да брось, я же не хотела тебя обидеть!..       Спустя пару дней Коннор обнаруживает Трейси и Грэйс в своем кабинете: Трейси болтает с Туном, Грэйс подшивает документы. На его немой вопрос девушки отвечают, что он, вообще-то, лишил их работы и теперь, как джентльмен, просто обязан взять к себе в команду, и возражения не принимаются — Маркус уже все одобрил.       У Коннор от злости челюсть сводит.       — В какую, — тихо спрашивает он, — команду?       Грэйс мило, почти невинно улыбается.       — В Команду Коннора, — говорит она; голос ее порядком выше голоса возлюбленной, — мы хотим работать с тобой. Я немного понимаю в финансах, потому что занималась этим в борделе, а Трейси возьмет на себя связи с общественностью: она прекрасно ладит с людьми, — мудазвонит только с теми, кто ей искренне нравится.       Коннор громко выдыхает. Он готов вспыхнуть и зайтись гневной тирадой, но вдруг бросает взгляд на Туна — вид уставший, сонный, — и на притихшего — и опять сопливого — Грэгмарри.       — Нам рук не хватает, — печально и чуть виновато гудит Тун, хлопая глазами, — а они веселые и бойкие, умные. Не ругайся, Коннор, но и тебе бы побольше отдыхать следовало, а то ты зеленый, как лягушка.       Коннор титаническим усилием заталкивает все свои комментарии поглубже.

***

      Совсем простыми словами, он покупает землю. На деньги — почти все — Манфредов. С помощью Профессора, мисс Пирр, Фицца, мамы Норт, парочки знакомых бет и тех, кому может доверять; он рискует так, как никто, наверное, до него. Но по-другому нельзя.       Маркус, делая круглые (от страха) глаза, принимает предложение альф — да, психологи, да, терапевты, да, центры реабилитации, да, творческие студии, — но с одним условием: он сам будет выбирать места.       Он плетет что-то про экологию, про уровень стресса, про «гармонию и единение с природой», и к его придури относятся снисходительно; Маркус тычет пальцем на заученные на карте точки — по большей части полузаброшенные пригороды и бывшие подсобные помещения заводов, — и уже на следующий день компании-подрядчики заключают с новоиспеченными собственниками долгосрочные контракты аренды; удивительно, но по какой-то (какой же?) причине никто из них не захотел свою землю перепродавать.       — Нам конец, — бормочет Маркус, а Коннор довольно потирает руки: это первая его ловушка, и он ждет, когда же она захлопнется.

***

      Коннору выстраивать отношения с людьми… непросто. Мягко говоря.       Его принимает Маркус, любит Норт, ценят Джош, Саймон и Хлоя, уважают члены его Команды; и, как бы, все. Где-то на горизонте есть еще брат и его жена, но с ними он общается крайне редко; про маму он предпочитает не вспоминать — все еще больно.       Коннору почти не бывает одиноко, скучно или тоскливо, — он постоянно работает, постоянно учится, постоянно чем-то занят. И все-таки он понимает, что, наверное, ему стоит попробовать сблизится с кем-то… по-особенному. Хотя бы ради здоровья.       Ситуация усугубляется еще тем, что вокруг него начинают формироваться все новые и новые пары: Маркус и Саймон, Джош и бета-юрист Глори, Трейси и Грэйс, Хлоя и ее «безумно-богатый-альфа-с-прибабахом». Даже Норт бегает на свидания к какой-то боксерше; а Тун вообще начал ухаживать за Бэт, и та, как ни странно, его неловкие попытки в романтику с удовольствием принимала, — короче, на Коннора давили немилосердно.       Его тело незнакомо (да ладно?) с похотью, но иногда у него тяжелеет в паху, тянет живот и наливаются соками чресла. Иногда ему хочется бесстыдно потереться промежностью о чье-то бедро; иногда он видит очертания острых сосков сквозь ткань собственной рубашки; иногда он сидит на совещании или ужине, а в голове одно: ебля, ебля, ебля.       Он ходит на свидания — с омегами, бетами, даже с несколькими альфами, — и в конце концов понимает, что с ними — с людьми — ему откровенно скучно. У него в жизни, кроме работы, почти ничего нет, и порой им банально не о чем поговорить; те же, с которыми он встречается, либо фанатично преданы борьбе за права омег, либо смотрят ему в рот, относятся к нему как к трофею и пытаются уложить в постель.       И вот тут, кстати, был еще один заскок.       Коннор испытывает возбуждение; Коннор испытывает томление; Коннор не кончает.       Руками сам с собой — пожалуйста. Вибраторы, фаллоимитаторы, пули — легче легкого. А вот с партнером — женщина или мужчина; альфа ли, омега или бета; Коннор сверху, Коннор снизу, петтинг, дрочка, пальцы, язык, что, блять, угодно, — никак. И хоть ты тресни, но никак.       Люди недоумевали; люди негодовали; люди предлагали ему лечиться. Коннор досадливо кривил губы, оставлял сморенного оргазмом партнера нежится на простынях и шел заканчивать сам, ненавидя весь свет; изливался в руку, остервенело двигая бедрами, обреченно стонал и шел выгонять гостя прочь.       Естественно, ни о каких отношениях речи идти не могло.       Позже окажется, что он просто слишком много думал — о работе, об ответственности, о благополучии ближних, о вине, о долге, о судьбе, о чем угодно, — и никогда не мог расслабится.       И только один человек сможет это понять и принять.

***

      В глубоком мягком кресле с высокой спинкой, под холодным светом студийных софитов, строгая, прямая, надменная — Анна М. Пирр.       Интервьюер не может сдержать внутренней дрожи; он говорит:       — Мисс Пирр, Ваша новая коллекция бесподобна. Революционна. Монументальна.       Пирр заторможенно кивает; ее мысли далеко.       — Вам дали самые высокие оценки, — журналист пытается поймать ее блуждающий взгляд, — Вы перевернули историю моды. Это не просто одежда, — это настоящее искусство. Не для простых людей.       Пирр вдруг хмыкает.       — Да, — говорит она, — не для простых.       Интервьюер чуть растерян, но продолжает гнуть свою линию:       — Вы не дали ей названия, но между собой, в мастерских, вы называли ее «Мосты». О чем Вы думали?       Пирр вздрагивает. Сегодня она разговаривала с врачом; сегодня Бог решил над ней в очередной раз посмеяться. Ей вдруг становится одновременно горько и весело: она щелкает пальцами, и перед ней ежесекундно возникает пепельница.       Она прикладывает к губам мундштук, затягивается и говорит:       — О чем я думала? О ногах, — оскал злой, торжествующий, — о дьявольски длинных, безупречных ногах одного дерзкого, нахального омеги, — вот о чем я думала.       Ведущий замирает. Пирр продолжает:       — О великом, скажете вы? О равенстве, о свободе и справедливости? Черта с два: я думала о том, что отдала бы все — годы, карьеру, деньги, мировую славу, всю свою никчемную жизнь, — лишь бы оказаться между этих ног. Лишь бы узнать вкус; лишь бы услышать дыхание. Вы меня понимаете?       Глаза интервьюера мечутся от остолбеневшего оператора к побледневшему режиссеру; он не знает, что делать. Но Пирр продолжает говорить: это ее монолог, это ее исповедь.       — Они думают, что их держали в неволе потому, что они оказались слишком слабы или глупы, чтобы сопротивляться; они думают, что их спасение — в упорной работе. Боже, какая нелепость; день, когда они поймут, какой силой они обладают, станет страшнейшим для нас, их угнетателей, в истории, — а им, поверьте, хватит милосердия нас простить и утешить.       Журналист поджимает губы и шепчет:       — О чем Вы?..       Пирр вскидывает глаза:       — Красота. Сокрушительная, природная красота, дразнящая и недоступная, хуже наркотиков, веры и мечты, — негромко произносит она, — надменность и чистый эгоизм, но не налетом, не маской, а высокогорным родником из самых глубин мироздания, — вот такие они. Мятежные, своевольные, неуловимые; свободные по праву рождения. Вы понимаете меня? Вы слышите меня?       Интервьюер мнется и краснеет; он молод. Но вот у режиссера сердце колет: он вспоминает ночь «встречи», вспоминает запах кожи, дыхание и огонь, охвативший его изнутри; и сосущую пустоту, следующую после.       Пирр говорит:       — Ты к его ногам готов положить все богатства мира, готов свернуть горы и расколоть небо, лишь бы он был рядом; а ему на тебя плевать, — у него теперь ветер и звезды, он теперь никому не принадлежит, грезит и бежит прочь от всего. И все твои мнимые сокровища и достижения — ничто; не удержать его, не подкупить. Ничего ему твоего не надо.       Она смотрит куда-то в сторону; лицо ее искажается болью.       — Моя коллекция — это позор. Это клетка; это попытка поймать, заклеймить, попытка к себе привязать. Так, чтобы он не заметил; так, чтобы твои грязь, жадность и похоть его не замарали, а остальные видели — это мое, мое, мое.       В студии стоит тишина. Пирр усмехается.       — А он ни разу не надел.

***

      Все решают формулировки. И один маленький, но хитрый пунктик, который он, Коннор, лично добавил к контракту.       Они открывают три Центра Временного Размещения, реабилитационное и творческое пространство, головной офис.       («Ты замечал, что здание офиса похоже на член: небоскреб и две пристройки по бокам?..»)       Альфы платят аренду, приглашают своих специалистов на работу, получают от них откаты и проценты; Коннор, который почему-то думал, что его пронесет, начинает ходить к психотерапевту (два раза в неделю) и к сексологу (вариантами был он, гипнотизер и музыкотерапевт; Коннор еще легко отделался).       Так проходит годик, а потом раз — и альфы не выполняют тот самый хитрый пунктик. И — попадос. Неустойка, проценты, разрыв арендного контракта (еще одна неустойка; Коннор на нее разрешил Трейси открыть ночной клуб), долгие консультации с юристами, два выигранных судебных разбирательства, и вуаля — у Маркуса политическая и финансовая независимость.       Именно в этот момент альфы догадываются, чьих это рук дело; именно в этот момент Коннор приобретает вес.       И плевать, что «хитрый пунктик» был изначально невыполнимым. Договор надо было внимательнее читать. Но зачем, если его составляют «легкомысленные и туповатые» омеги, не способные позволить себе хорошего юриста и адвоката?..       Дальше — еще проще. Оформить ПАО на имя Маркуса, выступить новым арендатором (с последующим выкупом земель, разумеется), перезаключить контракты со специалистами и организациями, готовыми работать с новой «верхушкой». Дать некоторую творческую свободу инвесторам — донельзя, между прочим, впечатленным результатами, — и выставить акции на биржу.       Деньги, уважение, независимость и перспективы — все у них в кармане.       Коннор… сделал это. Они свободны. Они, наконец, свободны.       Конечно, альфам в костюмах это не нравится; иски в суды сыплются один за одним. Но Коннор знал, что так будет; он даже предвкушал. Брат заранее подкинул ему пару пикантных историй, предварительно обезопасив себя, и Коннор со своей Командой и штатом юристов пару месяцев развлекался тем, что подавал встречные иски — на оскорбление личности, нарушение прав, присвоение интеллектуальной собственности и прочую лабуду, которая вызывает общественный резонанс; это-то ему и надо.       Они пьют три дня, а потом он отсыпается неделю. Маркус держит свое слово, и Коннор получает свои три процента; теперь ему хватит денег не только оплатить учебу, но и позволить себе что-то веселое. Он долго думает и решает, что хочет машину. Новенький красный Dodge Challenger, да. Звучит великолепно.       У Коннора еще уйма планов; когда он выбирается из постели, он вызванивает Фицца, выслушивает его поздравления и говорит:       — А теперь давай подумаем об инвестиционных и структурных облигациях, — и наслаждается повисшей паузой.

***

      Запрос на имя Коннора по инициативе поиска биологического родителя так и не приходит, — зато однажды самому Коннору становится интересно, кем же была его мать.       Он находит ее до обидного быстро. Они, вообще-то, дьявольски похожи: тонкий грациозный стан, длинные ноги, светлая кожа, смоляные кудри, темные глаза. На сайте ее фотография в традиционном красном одеянии; Коннор пытается найти что-то об ее родителях или опекунах, но информации нет.       Она была этнической гречанкой; у нее было четверо детей — три омеги и один альфа. Он, Коннор, второй.       Ее звали Кирка. Символично.       Глядя на ее годы жизни, Коннор почти безразлично отмечает, что все равно бы не успел: ему едва исполнилось девять, когда ее не стало.

***

      Подписание документов, составление актов, выверка договоров и прочая ерунда занимают очень много времени; кажется, они сидят в этом душном кабинете уже целую вечность.       Норт, например, уже полчаса как свалила под предлогом «немного размять ноги», но Коннор ее не винит: сам бы так сделал, честное слово.       Маркус то и дело о чем-то шепчется с Гилбертом Вудом, их новым старшим юристом; Большой Дядька и несколько прилипал (они три раза называли свои должности, статусы и ранги; ни слова в голове не осталось) делают очень-важные-лица; Коннор же бесцельно разглядывает пейзаж за окном, почти ни о чем не думая — он плохо спал, и потому несколько рассеян.       Наконец Маркус ставит финальную подпись, Большой Дядька все несколько раз перепроверяет, важно кивает и вдруг поворачивается к Коннору:       — Теперь Вы, — и протягивает ему документ.       Коннор скашивает глаза на Гилберта (он не идиот — подписывать то, что не читал, верх тупизма), но тот лишь улыбается; Коннор быстро и небрежно царапает свое имя, потягивается и уже собирается дать деру, как ему говорят:       — Полное имя, юноша, — и смотрят строго-строго, с укором.       Закон приняли недели три назад, но Коннор так и не решил, как назовется: всю жизнь он был просто Коннором, и становится кем-то еще ему было… неуютно. Видимо, напряженная работа мысли отражается у него на лице, потому что один из прилипал елейным голосом щебечет:       — Не стоит так переживать, молодой человек, — он сверкает маленькими темными глазками, — всегда можно, отдавая дать уважения многовековым традициям, взять фамилию отца. Вы же, если память не изменяет, отпрыск мистера Г…       — Нет, — жестко прерывает его Коннор. Одаривает ледяным, уничтожающим взглядом. — Нет.       Пару минут он размышляет, а потом, вдохнув, тянется к ручке. Стержень легко скользит по бумаге, а вот Коннор, словно перед прыжком в воду, напрягается: ему кажется, будто на плечи ему опускается новая, доселе невиданная ноша — быть человеком.       Большой Дядька некоторое время скептично рассматривает его каракули, но все-таки благосклонно кивает:       — Приятно иметь с вами дело, джентльмены. К слову, всегда хотел с Вами, мистер Маркус Манфред, познакомиться, — они жмут руки, — и про Вас, мистер Коннор Аркей, наслышан.       И Коннор Аркей ухмыляется.