Сборник драбблов по Андромионе

Пейринг: Андромеда / Гермиона Золотой свет, густой, как сироп, заливал спальню Андромеды. Гермиона закрыла за собой дверь, облокотившись на нее спиной, словно отсекая этим жестом весь внешний мир: Министерство, Уизли, счастливые ожидания, давящие на плечи. Перед ней стояла Андромеда в платье цвета ночного неба перед грозой, и в ее глазах читалась та же смесь тоски, надежды и упрека. Ничего не было сказано. Гермиона сбросила мантию на пол, не отрывая взгляда. Она подошла, и их губы встретились не в поцелуе, а в сражении — отчаянном, соленом от готовых пролиться слез. Это был поцелуй-прощание, поцелуй-воспоминание, поцелуй-боль. Руки Гермионы дрожали, когда они нашли застежку на спине платья. Не магия, нет. Ей нужна была эта медлительность, этот тактильный ритуал. Одна застежка, вторая, третья… Шелк с глухим шорохом пополз вниз, открывая плечи, спину, изгиб талии. Платье упало к ногам. Под ним — лишь тончайшие кружевные трусики и отсутствие лифчика. Андромеда стояла, позволяя себя созерцать, дыша чуть учащенно, ее грудь высоко поднималась. — Гермиона… — прошептала она, но та пальцем прикоснулась к ее губам, заставив замолчать. «Не сейчас. Не словами». Руки Гермионы скользнули по бокам, обняли ее за талию и притянули вплотную. Она зарылась лицом в шею, в место, где бьется пульс, и вдохнула, пытаясь вобрать в себя этот запах — лаванду, старые книги, ее неповторимую кожу — навсегда. Потом ее губы пошли вниз. Нежные, исследующие поцелуи на ключице, на верхней округлости груди. Она ладонью взяла одну грудь, почувствовав, как сосок тут же затвердел у нее под пальцами, отзываясь на прикосновение. Ее большой палец медленно, почти лениво провел по ареоле, вызвав у Андромеды тихий стон. Только тогда Гермиона опустила голову и взяла этот темный, налившийся бутон в рот. Не сразу, сначала обвила его кончиком языка, чувствуя, как все тело Андромеды вздрогнуло. Потом губы сомкнулись, затягивая, а язык закрутился вокруг, вызывая волну жара, побежавшую по коже. Она прикусила сосок — нежно, но достаточно, чтобы вызвать острую, сладкую боль, и Андромеда вскрикнула, вцепившись пальцами в ее волосы, уже не для того, чтобы направлять, а чтобы удержаться. — Да… вот так… — вырвалось у старшей ведьмы, голос низкий, хриплый от желания. Гермиона переключилась на другую грудь, уделяя ей столько же внимательного, почти церемонного поклонения. Ее руки в это время скользили вниз, по узкой спине, останавливаясь на упругих ягодицах, сжимая их, притягивая бедра Андромеды к своему все еще одетому телу. Через тонкую ткань трусиков она чувствовала жар и влажность. — На кровать, — наконец выдохнула Гермиона, прерывая поцелуй. Ее голос звучал глухо, налитый страстью. Они двинулись к массивной кровати с балдахином не как две взрослые женщины, а как пьяные, спотыкаясь, не разрывая контакта. Гермиона отводила ее назад, продолжая целовать ее плечо, челюсть, уголок губ, пока коленки Андромеды не наткнулись на край матраса. Та села, а Гермиона опустилась перед ней на колени. Теперь их глаза были на одном уровне. Гермиона смотрела на нее — раскрасневшуюся, с разметавшимися темными кудрями, с губами, припухшими от поцелуев, — и в ее груди что-то оборвалось от боли и красоты этого момента. Ее руки легли на колени Андромеды, и пальцы, такие уверенные и ловкие, поползли вверх по внутренней стороне бедер. Медленно. Невыносимо медленно. Кожа там была как бархат, самая нежная на свете. Гермиона чувствовала, как под ее пальцами мышцы напрягаются в ожидании. Она наклонялась вперед, целуя то одно бедро, то другое, дыша горячим воздухом так близко к тому месту, где кружевная ткань уже была темной от влаги, но не касаясь его губами. Это была пытка. Сладостная, мучительная пытка. — Герми… перестань… не могу… — стонала Андромеда, запрокидывая голову. — Можешь, — тихо, но властно ответила Гермиона. — Ты все можешь. Ее пальцы наконец добрались до края кружев. Она зацепила его и, не отрывая взгляда от лица Андромеды, потянула вниз. Та помогла ей, приподняв бедра, и последняя предательская ткань соскользнула на пол. Теперь ничто их не разделяло. Гермиона снова прильнула губами к ее животу, затем опустилась ниже, оставляя влажный след поцелуев на лобке, на верхней части бедер. Ее пальцы осторожно раздвинули половые губы, обнажив нежную, влажную, пульсирующую плоть. Андромеда вздрогнула всем телом. Гермиона замерла, наблюдая, как сокращаются мышцы, как блестит на свету ее сок. Она дышала на ее самое сокровенное место, чувствуя исходящий от него жар, но не касаясь. — Я помню, как ты любишь, — прошептала Гермиона, и в ее голосе прозвучала агония. — Я помню все. И только тогда, когда Андромеда уже была на грани, готовая умолять, два пальца Гермионы — указательный и средний — мягко, но уверенно скользнули внутрь. Андромеда вскрикнула, ее тело выгнулось дугой. Гермиона вошла глубоко, до самого основания, и замерла, давая ей привыкнуть, чувствуя, как внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг нее. Потом она начала двигаться. Не быстро, а с глубинным, выверенным ритмом, скручивая пальцы внутри, находя то самое место, от которого у Андромеды перехватывало дыхание. Большой палец ее свободной руки лег на бугорок клитора, но не тер его, а лишь нежно, едва заметно водил по кругу, синхронизируя движения с толчками пальцев внутри. — Смотри на меня, — приказала Гермиона, и Андромеда, сквозь туман наслаждения, открыла глаза, встретив ее взгляд. — Я здесь. Я с тобой. Это было слишком. Слишком интимно, слишком глубоко, слишком болезненно-прекрасно. Волна нарастала из самой глубины живота, горячая, неостанавливаемая. Андромеда пыталась бороться, оттянуть момент, продлить его, но тело ее не слушалось. Спазмы стали сильнее, чаще. Ее пальцы впились в покрывало, рот открылся в беззвучном крике. — Отпусти, — прошептала Гермиона, и ее голос прозвучал как разрешение. — Отпусти ради меня. И она отпустила. Оргазм накрыл ее не взрывом, а мощной, всесокрушающей волной, вымывающей из тела все — мысли, печали, реальность. Ее внутренности сжались вокруг пальцев Гермионы с такой силой, что та едва не вскрикнула сама. Андромеда билась в конвульсиях наслаждения, из горла вырывались сдавленные, хриплые звуки, слезы текли из закрытых глаз. Гермиона не останавливалась, мягко продлевая пик, пока последние судороги не отступили, оставив тело безвольным и дрожащим. Она медленно вынула пальцы, блестящие на свету, и машинально облизала их, не отрывая взгляда от лежащей женщины. Этот вкус — солоноватый, уникальный, вкус Андромеды — она хотела запомнить навсегда. Потом она легла рядом, на спину, глядя в темноту балдахина. Ее рука нашла руку Андромеды и сжала ее. Время текло медленно, как патока. Дыхание успокоилось. Синие сумерки окончательно победили золотой свет. Андромеда пришла в себя. Она повернулась на бок, к Гермионе. Ее лицо было размытым, умиротворенным. Любовь, нежность и жгучая благодарность переполняли ее. Она хотела отдать той же монетой, стереть сосредоточенную скорбь с лица любовницы. Ее пальцы потянулись к подолу душераздирающе практичного коричневого свитера Гермионы. — Теперь ты, — прошептала она губами, еще влажными от поцелуев. — Дай мне… Но ее запястье поймала твердая, холодная хватка. Гермиона не смотрела на нее. Она смотрела куда-то вдаль, через стены, через время. — Нет, — прозвучало тихо и мертво. — Мы не можем больше, Энди. Андромеда замерла, не веря ушам. Сердце, только что бившееся в унисон с ее пальцами, вдруг упало в ледяную пустоту. — Что?.. — Мы расстаемся. Это… все. Гермиона поднялась с кровати. Движения ее были резкими, механическими. Она не поправляла одежду, просто накинула мантию и взяла сумочку. У двери она обернулась. И Андромеда увидела в ее глазах не просто печаль. Она увидела настоящую, неподдельную муку. И смерть. Смерть чего-то, что было дороже жизни. — Прости, — бросила Гермиона, и это слово прозвучало как последний залог в их молчаливом договоре. Дверь закрылась. Тишина, воцарившаяся в спальне, была плотной, физической, давящей на барабанные перепонки. Андромеда сидела на краю постели, на простыне, еще хранившей запах их смешавшихся тел, и смотрела в пустоту. Первая слеза упала на ее собственную руку. Потом вторая. Она не рыдала. Она просто тихо разрушалась изнутри. Она знала. О, как она знала. Ее взгляд упал на ночной столик, где лежал вчерашний «Ежедневный пророк». Она не стала призывать его. Просто протянула руку и взяла. На первой полосе сияли улыбки Рона и Гермионы. А чуть ниже, уже не таким крупным шрифтом, но для нее кричаще очевидным, стояло: «Семья героев войны ждет пополнения: Гермиона Грейнджер-Уизли на четвертом месяце». Газета выпала из ослабевших пальцев. Она упала на пол рядом с темно-синим платьем и крошечными кружевными трусиками — немыми свидетелями их последнего, отчаянного прощания. Андромеда обхватила себя руками, но это не согревало. Холод шел изнутри. Она сидела в центре роскошной, пустой комнаты, в доме, где жили только призраки ее прошлого, и чувствовала, как осколки их с Гермионой «навсегда» медленно, неотвратимо прорезают ей душу, оставляя раны, которые, она знала, уже никогда не затянутся.