Цветок вишни на ветру

      Шинадзугава Санеми никогда не считал себя робким человеком. Его колючий характер обычно приводил к противоположной проблеме — он был слишком скор на язык. Но сейчас, когда он стоял перед этой юной девушкой и изо всех сил пытался произнести хоть что-то, то чувствовал, что будто бы оказался на неизведанной территории. Её глаза, сверкающие как звезды на ночном небе, казались ему одновременно завораживающими и пугающими. Он знал, что его привычная смелость, его ядовитые слова и резкие шутки сейчас не сработают. Вместо этого его сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться на свободу. Каждый раз, когда он пытался открыть рот, лишь вырывались непонятные звуки, а потом снова наступала тишина.       Камадо Незуко, казалось, не спеша наблюдала за ним. На её губах играла лёгкая улыбка, и это ещё больше давило на нервы.       Почему я не могу ничего сказать, — думал Санеми, путаясь в желании быть честным и страхом выглядеть глупо. В этот момент он осознал: возможно, в его жизни есть и такие моменты, где даже он, сильный и непреклонный, чувствует себя беззащитным.       Её глаза, большие и выразительные, словно притягивали его, заставляя неуверенно топтаться на месте.       Он ощущал, как внутренний конфликт разрывает его изнутри: желание быть смелым и открытым гнало его вперёд, в то время как внезапная неуверенность сковывала каждый его шаг. Она же тихо улыбнулась, и эта простая улыбка, наполненная теплом, затопила его как волна. Она чуть наклонила голову, как будто ждала его слов, но каждый его звук, казавшийся прежде таким очевидным, исчезал в бездне молчания. В его сознании бушевали мысли, как волны во время шторма. Он знал, что должен ей ответить, хоть что-то, что могло бы разрушить эту преграду, но слова терялись на губах, словно песок сквозь пальцы.       «Почему это так сложно?» — пронеслось у него в голове. Каждый миг тянулся, всё вокруг словно замерло. Он понимал, что именно в эти моменты, когда слов больше не хватает, достигается глубина настоящего общения. И, возможно, именно поэтому он не мог отвести от неё взгляда.       День прошёл достаточно спокойно, пока он не завернул за угол коридора Поместья Бабочки, стремясь поскорее закончить со своими делами и незаметно уйти, но как раз тут он столкнулся лицом к лицу с широко раскрытыми, блестящими глазами Незуко. Камадо Незуко — демоница в прошлом, а ныне сияющая девушка, рассыпающаяся в приветствиях и справляющаяся о здоровье человека, который когда-то хотел стать её палачом. Вот тут-то Санеми и растерялся.       Больше, чем когда-либо ли вообще, сейчас Санеми хотел лишь одного, чтобы земля под ним немедленно разверзлась и поглотила целиком.       Незуко, словно солнечный луч, разогнала мрак его мыслей, своим присутствием заставив забыть о страхах и предвзятости. Она не осуждала, не таила обиды. Вместо этого её глаза светились добротой и пониманием, как будто вся боль, которую она пережила по его вине, никогда не существовала.       Ты помнишь меня? Ты помнишь, что я с тобой сделал?       Незуко, казалось, искренне радовалась встрече, хотя в её взгляде мерцало нечто большее, чем простая доброта. Санеми чувствовал, как холодный пот выступает на его лбу, когда воспоминания о том, что произошло в прошлом, начали мучить его. Он помнил, как сжимал в руках меч, решая судьбу девушки, которая тогда была демоном и не слушал никого вокруг.       Он совершенно отчётливо помнил, как он схватил и выволок её, вместе с коробом в котором она пряталась от солнечного света, чтобы устроить публичную казнь. Он словно гончая, учуял её сразу, как только узнал о демоне на территории поместья. Он помнил все просьбы какуш не трогать короб, которые успешно игнорировал.       Он совсем не ощущал жалости, лишь всё возрастающее возбуждение, когда поднимал короб над головой, готовясь показать её всем. Сад Поместья под солнечными лучами был таким же ярким, как и его решимость. Каждый шаг к площадке казни отзывался в его сердце тяжёлым эхом, как громкоговоритель, возвещающий о решении, которое невозможно отменить.       — Как ваши раны? — щебеча спрашивает она. А он отчаянно желает стать невидимкой в этот момент.       Ты помнишь, как я пронзал тебя своим клинком? Ты помнишь, как я держал окровавленную руку перед твоим лицом, пытаясь спровоцировать?       — Эм… Прекрасно… — Санеми удаётся пробормотать лишь это. Чувствуя себя при этом неловко, и больше, чем когда-либо, желая, умереть на месте. Это определённо был его личный ад.       Улыбка на её лица была подобна свету, проникающему сквозь плотное облако его мыслей, и каждое слово, произнесённое ею, звучало как мелодия, вызывая в его душе смятение.       Как же мог он оказаться в такой ситуации? Ноги казались тяжёлыми, и каждое движение давалось ему с трудом. Отзвуки смеха и радости вокруг лишь подчёркивали его собственную изоляцию. Что если она посчитает его слабоумным? Эта мысль поразила его, как гром среди ясного неба. Он, бесстрашный воин, стоял здесь, потерянный и неуверенный.       Её горящие глаза, полные ярости и голода, он помнил до сих пор, а так же головокружительное чувство от возможности подтвердить свои убеждения. В то время он верил, что она окажется такой же, как и все демоны. Его опыт подсказывал ему, что так и будет. Ему было нужно, чтобы так и было.       Вот почему, когда она отказалась от его крови и отвернулась, она словно разрушила что-то в нём самом. Воспоминания о пережитом потрясении преследовали его. Она сделала то, чего он не ожидал, и внезапно её существование бросило холодную тень сомнения на его существование.       Пока он стоит, мучаясь от воспоминаний, она кажется, лишь ярче сияет от радости, что с его здоровьем всё хорошо.       — Это прекрасно!       Санеми удивлён. Он смог разрубить Мудзана пополам, обезглавить Первую Верхнюю Луну, удержать в себе силой воли выпотрошенные внутренности, но в присутствии этой девушки он чувствует себя растерянным и совершенно уязвимым.       — Мне жаль — проговаривает он, всё ещё чувствуя смущение. — Мне рассказывали, что после поражения Мудзана были проблемы, — А я валялся бессознания.       Я был бесполезен. Я слышал, мы могли потерять всё, если бы не ты. Я слышал, ты рисковала всем, несмотря на то, что на тот момент уже стала вновь человеком. Я слышал, что ты снова сделала невозможное.       Она разражается безудержным смехом, как будто находится в компании старого друга. При этом в её глазах сверкает искорка, что заставляет забыть о тьме, которая окутывала всю её историю.       — Ну, по сути, я проспала целых два года! По сравнению с этим, это ничто! А мой брат был без сознания около месяца! Мы смеялись недавно над тем, как жизнь прошла мимо нас, пока мы пребывали в своих собственных мирах.       Санеми встревожен, но она так искренне смеётся, как будто шутить и разговаривать с ним — самая естественная для неё вещь в мире. Несмотря на её кажущуюся непринуждённость, Санеми старается оставаться невозмутимым.       Незуко, кажется, светится невероятно ярче, когда продолжает:       — Я люблю спать!       Её голос звучит, как музыка, которой присуща игривость детства, раскрывающая всю прелесть мгновения. Она закатывает глаза, представляя мир своих сновидений, где невзгоды и тревоги не властны.       Это похоже на изменение наклона земли или яркий луч света, пробивающийся сквозь тёмные дождевые тучи.       Санеми чувствует, как у него перехватывает дыхание. Улыбающееся лицо Геньи встаёт в памяти, и видение ощущается как теплые лучи солнца.       Я люблю спать, потому что во сне не чувствую голода.       Санеми ощущает, как сердце стучит в унисон с каждым новым осознанием. Он вновь и вновь прокручивает в голове моменты, которые они провели вместе. Слова Геньи звучат как мелодия, витающая в воздухе, пробуждая в нём глубокие чувства, о которых он едва осмеливался думать.       В душе Санеми расцветает тепло, которого он не чувствовал с тех пор, как… С тех пор, как всё стало тусклым и серым; с тех пор, как всё в его жизни вышло из-под контроля и превратилось в безумный танец смерти. Кажется, что всё напряжение испаряется из его тела, как вода под солнцем. Столкнувшись с лучезарной улыбкой Незуко, он удивляется, как раньше этого не замечал.       Её светлый взгляд наполняет его сердце надеждой, словно лучик солнца пробивается сквозь тучи после долгой метели. Эта простая радость, которую она излучает, становится для него лучом спасения в мрачном мире. Он забывает о своих страхах и потере, о том, что его душа запечатана в вечном горе.       Как же она похоже на Генью.       Санеми замирает, охваченный тёплым чувством, и его рука, словно по собственной воле, начинает двигаться.       Забинтованные пальцы его искалеченной руки медленно и нежно касаются волос Незуко. Он ощущает их тепло и мягкость, словно шёлк. Затем он медленно проводит ладонью вниз, обхватывая её щёку. Его оставшиеся пальцы касаются молочной кожи, и он наслаждается теплом её кожи, нежно поглаживая её лицо, полное того же тепла и жизнерадостности.       В этот миг ему кажется, что они одни во всём мире, что весь хаос и ненависть исчезают, уступая место спокойствию и гармонии. Время как будто останавливается, и он может позволить себе забыть о войне и страданиях, о боли. Незуко, с её невинной улыбкой и яркими глазами, заставляет его сердце биться чаще. Санеми ощущает лёгкую дрожь, пробегающую по его телу в ответ на присутствие Незуко. Он не может сдержать улыбку — тепло, нежность и жизнь, которые она приносит в его жизнь, становятся спасением, на которое он так долго надеялся.       Когда он в последний раз прикасался к кому либо подобным образом?       В глубине души Санеми пробуждается далёкое воспоминание о матери, которая вот так же нежно касалась его лица, утешала братьев и сестёр, успокаивала Генью, когда тот плакал от голода. Он думал, что такая нежность была утрачена вместе с пеплом его прошлой жизни. Кожу его руки покалывало, но он не сожалел о том, что прикоснулся к этой девочке.       Незуко, казалось, была поражена его поступком. Она лишь молча смотрела на него, словно пытаясь разглядеть что-то в его глазах. Санеми охватило лёгкое недоверие к её терпению к его прикосновениям. Она не отшатывалась, не отворачивалась и не вздрагивала, когда он позволял себе эту милость. Выражение её лица было непроницаемым, а тело оставалось неподвижным. Санеми не был уверен, что сделал, чтобы заслужить такую милость.       Мгновение казалось бесконечным. Но это было лишь мгновение. Когда он наконец снова сделал вдох, время возобновилось, рассеивая волшебную дымку.       В завершение Санеми нежно коснулся подбородка девушки большим пальцем, затем опустил руку и, наконец, повернулся, чтобы продолжить свой путь.       — Береги себя, — произнёс он, поднимая руку в прощальном жесте, и ушёл, не оглядываясь. Он был уверен, что если обернётся, то не сможет устоять перед искушением задержаться ещё ненадолго, чтобы насладиться светом этой девушки, который был отражением всего, что он любил и потерял.       Он не видел, как Зеницу, кипя от ревности, наблюдал за ним, а Незуко, резко развернувшись и прижав руки к груди, смотрела ему вслед. И на лице её расцвёл румянец.