На вкус как Май

Тёплые, как июльский день, пальцы касаются порозовевших нежных щёк, сминая их, и жаркий полдень искусанных шершавых губ накрывает приоткрытые в удивлении губы Хёнджина. Тот дёргается, смешно ударяясь затылком о стену, и очки в тонкой оправе немного сползают с носа, но почему-то никто в комнате, пропитанной бронзовым майским солнцем, не смеётся. В его сладких вечерних лучах посреди опустевшего школьного класса слышно лишь тихое дыхание. Жарко. Хёнджин цепляется пальцами за плотный лацкан чужого пиджака и мычит в поцелуй. Голодный. Горячий. Чонин зло кусает его за губу, вжимая в тёплую от заката стену крепче. Чтоб не рыпался. Его колено скользит по внутренней стороне худых бёдер, раздвигая длинные ноги и задевая мягкий член. — Мх! М-м… — Хёнджин всхлипывает, дёргаясь в его хватке. Большие ладони пролезают в расстёгнутый пиджак и сжимают тонкую талию под тканью рубашки, соприкасаясь средними пальцами на пояснице. Хёнджин очень худой. Большими пальцами Чонин поглаживает его рёбра. Хван от этого неожиданно вздрагивает и будто обмякает в уверенных руках, разъезжаясь в ногах и оседая, как новорождённый оленёнок. Сопротивления ноль. Делай, что хочешь. Чонин недовольно рычит и, как какую-то вещь, неаккуратно толкает хёна в сторону, почти швыряя на ближайшую парту тощей задницей. Хёнджин ахает, вцепляясь в её край тонкими пальцами со следами акрила и по инерции отлепляется от жадных губ. Чонин тут же тянется укусить их снова, но Хёнджин отворачивается, всхлипывая, и упирается руками в широкие плечи. Пусть Чонин и главный нападающий их школьной команды по футболу, но нельзя же так, прямо в школе… — Хватит! — шепчет своим мягким хрипловатым голосом Хван и поднимает на тонсена слезящееся озеро глаз. — Что ты делаешь?! Теперь он точно, как оленёнок. Весь такой тонкий и изящный, совершенно беззащитный глупыш. Одна сплошная плавность в текуче-худом теле, вытянутых пальцах и ладонях, вечно измазанных краской после кабинета искусств, в мягких линиях длинных тёмных волос, даже в тёплом характере и любви к литературе. Спортсмену и задире, что младше этого существа на год, лучше репетитора по этому предмету было не найти. Хёнджин знал много стихов наизусть, половину слов из которых ему приходилось терпеливо объяснять младшему. И тот слушал. Ласковый вкрадчивый голос, звучавшую в каждом предложении любовь к тому, о чём Хёнджин говорил. Чонин смотрел на него как на нечто с другой планеты. Нечто неземное, эфемерное и прекрасное. Но сейчас тело, прижатое к парте, было вполне реально. Чонин больше не пытается его поцеловать, зло дыша, но узкой талии из рук не выпускает. Слишком долго он ходил кругами. Вчера эта прелесть целовалась в коридоре с какой-то девкой, Чонин их видел. Та овца затолкала Хёнджина за дверь мужского туалета, а Чонин, пробив кулаком его хлипкую дверь, вылетел пулей из школы. Он даже на важных матчах не бегал так быстро, как вчера. И всё из-за хёна, дрожащего сейчас в его руках. — Что я делаю? — ядовито тянет губы Ян. — То, что тебе нравится, грязная шлюха. Его большая ладонь вмиг оказывается на чужой ширинке, неотвратимо грубо сжимая мошонку, и Хёнджин беззвучно давится вздохом. Сжатая рука дёргается вверх, и тот складывается пополам, утыкаясь лбом в чужое плечо. — А-ах… — Нравится, хён? — вторая рука снова сжимает его щёки, — Так делала нуна вчера, м? — ладонь на члене снова дёргается, и Хёнджин сжимает широкое запястье двумя руками, почти плача. — Мх… Ха… — только и может сказать он с зажатыми щеками и глупо вытянутыми губами. — Это всё, что тебе нужно было? Немного поцелуев, подёргать за член и уже пары слов связать не можешь? Дрянь. Чонин брезгливо отталкивает от себя чужое лицо, морщась и убирая вторую руку с помятых брюк. Хёнджин тяжело дышит и роняет голову с покрасневшим лицом на грудь. В бронзовых лучах крадущегося вечера его очки с дребезгом падают на пол пустого класса. Сердце тоже. Когда Чонин отходит, застыло ухмыляясь одним уголком рта, его хён громко всхлипывает, закрывая дрожащими руками лицо. Его крупные слёзы, как дождь весной, обрушиваются внезапно. Он почти воет, рыдая, и эти жалкие звуки заставляют Чонина замереть и разозлиться сильней. Он наступает на разбитое стекло линз, вторгаясь в пространство ссутулившегося Хвана снова. То, как он искренне плачет, пытаясь сделать вдох, заставляет сердце младшего колко сжаться. — Хён. — серьёзно произносит он, хмуро глядя на беспорядочно упавшие вниз чёрные волосы. Он тянет руку, заправляя пряди за чужие аккуратные уши. Волосы мягкие. Очень мягкие. Как и сам Хёнджин. Чонин гладит его по голове, и тот затихает. — О-она мне не нравится! — шмыгает Хван милым носом. — Мне вообще девушки не нравятся, я… Чонин поднимает брови, замирая с ладонью на шелковистой макушке. А затем хмыкает. Рука спускается на мокрую щёку, и он приближается, вставая между длинных ног. — Вот как. — большой палец поглаживает нижнюю пухлую губу, и Хёнджин замирает дикой ланью в свете фар. — Значит, члены любишь? Старший вспыхивает и быстро мотает головой. Этот мальчишка… — Знаешь, у меня есть один. Чонин хватает узкую прохладную ладонь и прижимает к своему паху. А затем потирается. Глаза Хвана расширяются в ужасе: он чувствует всё. Его бьёт мелкая дрожь, плюшевые губы приоткрылись, румянец залил лицо и длинную шею окончательно. Чонину хочется оставить на ней синие цветы. — Нравится? Хён стыдливо поджимает губы, пытаясь отлепить руку, как луговой чертополох от одежды, и Чонин, не отпуская чужого лица и руки, ухмыляется шире. Он оглаживает прижатой к своим брюкам изящной ладонью яйца и всю длину начинающего наливаться кровью члена. Глаза хёна под широкими бровями забавно округляются, а розовые губы дрожат. — Я мог бы тебя им трахнуть. — Чонин! — почти пищит Хван. — Ах, прости, хён. «Войти в твои чресла» будет поэтичней? — хитро скалится Ян, толкаясь в руку. Он тихо стонет — эта игра заводит не на шутку. — П-прекрати! — Почему, хён? Тебе не нравится? — Чонин наклоняется ближе, вдыхая запах шампуня старшего, продолжая гладить пальцем податливые губы. Он скользит на кромку милых зубов и глубже, во влажный рот. — Разве ты не этого хотел, занимаясь со мной в пустом классе, читая стихи про любовь, глядя мне в глаза? Едва облизнувшись, змей искуситель поднимает чужой подбородок и сминает нежные губы Хёнджина вновь. На вкус, как май. Как юность. Тот больше не сопротивляется, трогательно обнимая широкие плечи, и Чонин улыбается в поцелуй. Так-то лучше. Он прикусывает нижнюю, а затем верхнюю губу, на щеке трепещут бабочки чужого замирающего дыхания. Чонин снова прижимает худого хёна к себе, чувствуя под грудью чужие рёбра, а ртом дрожащий выдох. Неудобно согнувшись, он лижет длинную солёную шею, и его хён мягко стонет, сжимая в пальцах пиджак школьной формы. Милый. Невозможно милый. Хочется его сожрать, и Чонин себе в этом не отказывает. Белые зубы, недавно освободившиеся от брекетов, кусают нежную кожу, неумело оставляя красные пятна. Хёнджин под ним стонет и шумно дышит над ухом. Ладонь снова ползёт меж его худых ног, по внутренней стороне бёдер и обхватывает полутвёрдый член. — А-ах! — длинные пальцы сжимают плечи сильнее. — Хороший хён, такой чувственный. — Чонин сжимает член сильнее. — Только для меня, правда? — Д-а! А-а… — его стон ловят чужие губы, пока нетерпеливые руки расстёгивают ширинку и достают бесяще-идеально заправленную рубашку из брюк. Чонин дёргает её вверх, а затем и тощий таз, приподнимая его с края парты, чтобы стянуть штаны. С расстёгнутой молнией и выправленной рубашкой они слетают с худеньких ног сами, оставаясь драпировкой на щиколотках. Вслед за ними отправляются и серые трусы в клеточку. Чонин не забывает и про свою одежду, скидывая с плеч пиджак и чувствуя на плечах касания хёна куда лучше. Ещё немного и будет правильно: кожа к коже. Пуговица и ширинка расстёгнуты, и отглаженные брюки застревают где-то на бёдрах. Всем плевать. Чонин пробирается ладонями под тонкую рубашку, обжигая Хёнджина раскалённым утюгом, и тот стонет в его рот, что снова утянул хёна во влажный поцелуй. Губы Хёнджина для этого созданы, не иначе. Если бы Чонин мог писать стихи, он бы писал их о губах Хёнджина. Ян жадно притягивает к себе хёна за талию. Плавный. Податливый. Горячие влажные члены соприкасаются, и Чонин со стоном обхватывает оба рукой. Он наклоняется к уху, скрытому длинными волнами гладких волос. — Т-ш, тише, Джинни-хён. Ты же не хочешь чтобы кто-то вошёл и увидел, как ты выгибаешься стонешь в моих руках, как какая-то блядь, м? — Н-нет… Я не… Я люблю тебя! — Любишь? — Чонин выгибает бровь, соприкасаясь с чужими губами, но не целуя. Дразня. Хён очень уж забавно сам к ним тянется. — Расскажешь мне стих об этом? Или поэму? — большой палец проходится по щели уретры, и Хёнджин вздрагивает, цепляясь за младшего. — Мх-м… П-позже… — Это верно. — Чонин скользит языком в манящий рот и отстраняется с чмоком. — И я тебя, хён. Рука приходит в движение, и Хёнджин плаксиво жмурится. Смазки недостаточно. — Давай, хён, и я тебя поучу, — шепчет он в ухо. — повторяй за мной. Потемневшие карие глаза на раскрасневшемся прекрасном лице ловят каждое движение Чонина. Тот, напрягая челюсть, собирает слюну, а затем медленно, не разрывая зрительного контакта, сплёвывает, высовывая язык. Густая капля стекает по кончику и падает точно на зажатые в руке головки членов. Одним плавным движением Чонин растирает её по всей длине. Хёнджин со вздохом ломает брови. Его очередь. Он, нерешительно прикусывает губу. Но, чувствуя поступательные движения чужой ладони на члене, всё же повторяет за Чонином. Тот не спускает с него глаз. Пухлые раскрасневшиеся губы, розовый язык меж белых небольших зубов, и густая капля. Немного мимо — на ладонь. Ян усмехается. — Вот так, умница. Рука одобрительно приходит в движение, сжимая налитую кровью плоть под сдавленные стоны. Чонин большим пальцем растирает чувствительную головку, и Хёнджин доверительно прижимается к нему крепче. В розоватых лучах закатного солнца страсть захватывает их, как дикий горный поток, струясь по венам. Они целуются снова, голодно сталкиваясь зубами. Одно дело дрочить тайком ото всех дома, и другое так — чувствуя тепло другого человека, с его языком где-то в глотке. Жарко. Чертовски жарко для нежного майского вечера в опустевшей школе. Рубашка измялась, колени подкашиваются, и Чонин снова толкает хёна на край парты. Облизнувшись, он встаёт шире, на сколько позволяют так и не снятые штаны, и дрочит им быстрее, задевая длинными пальцами мягкие яички. Хёнджин, забывшись, грызёт его шею, бестолково обслюнявливая воротник рубашки. Под влажно пошлые звуки плоти, Чонина затапливает горячая нежность, и он, прекратив свободной рукой сминать узкую талию, вплетает её в чёрные волосы под своей щекой. Поощряет покусывающего шею зверёныша. Чужой член в руке едва пульсирует. — Вот так, Джинни-хён, давай. Хёнджин стонет в мокрую кожу, прошибаемый мелкой дрожью, и рвано выдыхает в широкую грудь, обмякая. Чонина ведёт, и он, толкая языком щёку, дрочит себе быстрее. По сперме хёна. Минута, и он кончает следом, пачкая чужую рубашку. Нос утыкается в тёмную макушку и едва сползает до уха. — Ещё раз увижу тебя с кем-то и сделаю так при всех. Чонин ухмыляется, замечая, как у кивнувшего Хёнджина от этих слов едва дёргается член.