Неделимые

      «Прости меня. Ну, прости! Сегодня утром я был сам себе противен. Я был жутко расстроен. А потом прослушал твое сообщение и так обрадовался. Я только одного хотел, как можно скорее выставить ее из своей квартиры!» «Минуточку! В котором часу ушла твоя девушка?.. О господи, она еще была там? Она была у тебя, когда я приехала?!» «Послушай, важно другое. Она совершенно ничего для меня не значит!» «Но ради нее ты рискнул нашими отношениями!» Я подавляю зевок. Усмехнувшись, вспоминаю себя на месте героини, обескураженной первой изменой своего незадачливого возлюбленного. Как ни стыдно признать, полтора века назад я, взрослая женщина, буквально накануне когтями и зубами выгрызшая у проведения вечную жизнь и предложение руки и сердца, поступила трусливее взбалмошной девчонки с экрана. Мизансцена, что я застала, раньше обыкновенного вернувшись с прогулки, была красноречиво однозначна: полураздетая горничная на коленях мужчины, без которого сама идея вечности теряла для меня смысл и всяческую привлекательность. Я готова была поверить в любое оправдание Жана, в самую немыслимую ложь. Всё – только бы не потерять его и свою наивную веру в нашу замешанную на крови интерпретацию сказочного «долго и счастливо». Меня не привело в чувства даже по неосторожности совершенное убийство. Я продолжала верить самым абсурдным россказням своего насквозь пропахшего чужими духами обожаемого супруга, который без предупреждений исчезал на целые ночи и бесстыдно засматривался на других женщин, походя выдавая мне одну безыскусную ложь за другой. Мне не хотелось мириться с изменами, и потому я упрямо делала вид, что никаких измен не существовало вовсе. А когда игры в «вечную верность» наскучили и мне, и Жану, я ни разу не позволила себе сорваться на крик или проронить при нем хотя бы одну слезинку. Так глубоко научилась прятать от него свою боль, что однажды на самом деле перестала ее испытывать. Боли не стало, ей на смену пришли сожаление и брезгливость, а я окончательно уяснила, что сказочным постулатам нет места в реальной жизни.              Усилием воли я заставляю себя сосредоточиться на происходящем в загруженном для меня сериале; как уверил меня Сережа, мировой классике в жанре ситкомов. Слипающимися глазами я наблюдаю за развитием и кульминацией разворачивающегося на экране конфликта. Не хочу обижать Сережу, но вынуждена признать, что герои и их проблемы навевают на меня скуку. Как ни стараюсь, меня не увлекает разыгрываемая на экране драма. Не вызывает ни симпатии, ни сопереживания пойманный на измене герой. Раздражает закадровый смех, поочередно сменяющийся разочарованными вздохами и негодующим гудением. Еще несколько минут я пытаюсь заставить себя пялиться в экран, но непроизвольно снова и снова скашиваю глаза в нижний правый угол монитора на цифры, обозначающие время, и наконец с облегчением захлопываю крышку ноутбука. Цифры подтверждают то, что уже сообщил сгустившийся в комнате сумрак: девять вечера, а, следовательно, у меня в запасе всего несколько минут, чтобы подготовиться к визиту… я зажмуриваюсь, вспоминаю день недели, вчерашнюю ночь, утренние события и неуверенно заканчиваю мысль – Жана? «Нет», – мысленно я тут же перебиваю саму себя. Жан измерял мне давление, когда я проснулась, а значит…              – Нет, ничего не значит, – вслух проговариваю я и, поставив ноутбук на прикроватную тумбочку, поднимаюсь на ноги. По сложившейся привычке замираю, прислушиваюсь к себе, стараясь уловить хоть какое-то движение, но ребенок – очевидно не менее упрямый, чем его родители и примкнувший к ним двухсотсорокасемилетний вампир – по-прежнему отказывается подавать признаки жизни.              Я напоминаю себе, что не чувствовать шевеление плода после двадцатой недели для первой беременности – норма. Заверения Жана подтверждает всеведающий интернет, но время идет и не приносит успокоения. Подойдя к окну, невидящим взглядом я окидываю погрузившийся в вечерние сумерки сад. Всё норма, думаю я. Вырасти у меня хвост и крылья, Жан и Сережа переглянулись бы и с серьезными лицами заявили, что ничего более предсказуемо-обыденного со мной не могло и произойти! По их словам, все изменения, произошедшие с моим организмом, естественны, закономерны, ожидаемы, а в будущем безо всяких сомнений обратимы. Моя забывчивость, сонливость, кардинально поменявшиеся рацион и вкусовые пристрастия, почти полностью утерянные вампирские способности – всё это, по утверждению Жана, не выходило из разряда «нормально» и «ничего страшного». «Происходит гормональное перестроение», – повторял он, но растерянные, как у жениха сериальной Рэйчел глаза, выдавали его с головой. Как и я, Жан понятия не имел о том, чтó представляет собой ставшее его мантрой понятие «норма» для вампирской беременности. Сережа, из сил выбивавшийся, чтобы меня поддержать, плечом к плечу вставал рядом с заклятым товарищем и всякий раз убеждал меня прислушаться к Жану. «Он замечательный доктор, Олечка, слушай его, ни о чем не переживай! Сколько раз Жан меня вытаскивал с того света! У него двести лет практики!» – таращил на меня глаза Сережа и, желая отвлечь, вываливал на нас с Жаном фантазии о том, каким чудесным будет наш с ним новорожденный «дампирчик». Неблагозвучный «дампир», книжный персонаж, как они объяснили мне, являлся плодом любви вампира и человека и обладал какими-то уникальными сверхспособностями. «Почитай, тебе понравится», – в один голос настаивали оба. Однако у меня не было никакого желания через силу вымучивать талмуды о Гарри Поттере и совсем не нравилось, когда мою дочь называли дампиром. Я устала от ситкомов и опостылевших легких романчиков, которыми пичкали меня заботящиеся о «душевном благополучии беременной женщины» Жан и Сережа. Мне хотелось освободиться. Читать то, что я хочу. Смотреть душераздирающие драмы и – назло всем надуманным страхам – самые кровавые фильмы ужасов. Не предупреждать каждое действие мыслью: «А как это скажется на моей беременности?» Вырваться хотя бы на пару часов из упорядоченной до минуты реальности.              Резким движением я задергиваю шторы. Темнота – густая и вязкая – заполняет пространство комнаты. Медленно-медленно я выдыхаю, готовясь к полюбившейся мне в последние две недели необъяснимо-притягательной странной и извращенной игре. Кто сегодня окажется за моей спиной? Как быстро я узнáю? Смогу ли угадать?.. Не поворачиваясь к двери, я закрываю глаза и начинаю обратный отсчет от ста.              Сто… Девяносто девять... Девяносто восемь... Девяносто семь... Я знаю, уверена, что придет Сережа. Принесет мне ужин. В честь завтрашнего праздника по-детски доверчиво подставит шею, прошепчет: «Для ребеночка» и искренне обидится на мое более чем оправданное категоричное «нет».              Восемьдесят пять... Восемьдесят четыре... Восемьдесят три... Ночь Жана была вчера. Он принес ужин. Измерил давление. Прилег вместе со мной посмотреть серию «Друзей» и довольно рассмеялся, когда я недвусмысленно дала понять, что настроена вовсе не на просмотр сериала.              Семьдесят пять... Семьдесят четыре... Жан и Сережа, они приходят ко мне каждый вечер. Приходят по очереди. Жизнь нашей ménage à trois упорядочена, предсказуема и протекает в русле неозвученных строгих правил. Мои мужчины аккуратно соблюдают очередность. Полусерьезно заключенный после шахматного поединка договор негласно стал нашей библией, конституцией, основным законом, средством выживания. Отношения Сережи и Жана подчеркнуто дружеские. Они не пытаются задеть меня или друг друга. Не нарушают негласное табу на обсуждение происходящего у меня в спальне. У обоих есть право последующей ночи. А я – чтобы не сломать систему, не порушить до основания хрупкий порядок вещей – не вправе не принять одного из них. Мы больше не ужинаем и не завтракаем втроем. После инцидента у пианино крайне редко собираемся все вместе. Каждый вечер я жду. Каждый вечер один из них приходит ко мне. Я знаю всё, что они мне скажут. Предугадываю каждое движение, последующее слово, замешательство, улыбку. Вся моя жизнь свелась к ним двоим. К соблюдению очередности, к моему неспрошенному согласию. Вся моя жизнь ограничена высоким забором с железными воротами. Прекрасная, восхитительная жизнь, в которой каждое мое желание предвосхищается, каждая потребность незамедлительно удовлетворяется. Прекрасная, восхитительная расписанная по минутам жизнь, проживая которую я чувствую себя заключенной, лишенной свободы воли и передвижения. Замурованной в собственном предательски изменяющемся теле, в изящно обставленной спальне, в богатой книгами библиотеке, в красивейшем саду с плодовыми деревьями. Я чувствую себя пленницей. А они приходят, заглядывают в мои глаза и, к моему сожалению, всё понимают.              Шестьдесят один... Шестьдесят... Пятьдесят девять... Пятьдесят восемь... Пятьдесят семь... Мы больше не ужинаем втроем, не завтракаем и не организуем совместный досуг. Последней попыткой вместе отметить праздник стал День рождения Жана, к которому мы готовились долго и тщательно. Я заказала первое нарядное платье для беременных и в качестве подарка от нас с Сережей – серебряный анатомически правильный скелет для возобновления оставленной Жаном в Смоленске бесячей «костяной коллекции». Стол накрыли в живописной беседке, которую мы с Сережей украсили шариками и гирляндой из светящихся разноцветных фонариков. Мужчины спустились в винный погреб и выбрали бутылку дорогого алкоголя. Для Сережи заказали роллы и пиццу, мне купили клубничный торт, для нас с Жаном заготовили кувшин крови. В тот по-апрельски прохладный безоблачный вечер сад благоухал душистыми ароматами цветения, закат полыхал радующими глаз оттенками красного и розового, а мы честно, но тщетно старались погрузить себя и друг друга в атмосферу праздника. Всем троим нам хотелось расслабиться, забыться, пусть только кончиками пальцев, но прикоснуться к истончившемуся до предела ощущению нормальности. Однако одного желания праздника оказалось мало. Вечер закончился, едва начавшись. Сережа захмелел с первого же бокала, сорвался, наговорил имениннику гадостей, случайно разбил бокал и, по-детски расстроившись, сбежал от нас, вернулся, залпом допил содержимое бутылки и остаток ночи провел в моей спальне в обнимку с унитазом. Я не велела ему убираться к себе, не ушла в свободную спальню и не пригласила Жана оказать страждущему медицинскую или дружескую поддержку. Всю ночь я терпела пьяного вхлам Сережу, боясь нарушить главную и единственную статью нашей неписанной «конституции»: еженощно у одного из них есть право до самого утра провести в моей спальне. Я не хотела привносить в наш упорядоченный, сложившийся мирок хаос, из которого не могли не родиться неудобные вопросы, потребовавшие бы от меня ответов и решений. Понимала, что чем дальше, тем неисполнимее прозвучало бы для меня требование: «Выбирай!» Стыд и леденящий ужас перед будущим – мои постоянные спутники – опечатывали губы печатью молчания, целиком и полностью подчинили меня себе, властвуют над каждым моим действием, контролируют каждое сказанное слово, каждую зарождающуюся в моей голове мысль. Объявление Константина Сергеевича: «Будет казнь» и последующее откровение из уст Жана: «Она ждет ребенка» явились для меня точкой невозврата, неумолимо жестоко вырвали из жизни, из профессии, не предложили ничего взамен и до неузнаваемости извратили само понятие «нормальность». Вырвавшись из клетки реальной, я не обрела ожидаемую свободу. Сама для себя выстроила новую тюрьму, решетками в которой служили мои страхи и слабости. Отдавала себе отчет, что наш образ жизни – странный, неправильный, противоестественный, но пока Жан и Сережа были согласны играть по заданным правилам, я готова была закрыть глаза на всё, что мне самой виделось чертовым извращением.              Пятьдесят… Сорок девять… Сорок восемь… Сорок семь… Сорок шесть… По очереди, будто соревнуясь – кто первый, они приходят ко мне и днем. В дневных визитах нет строгой очередности. Кто успел, тот и «танцует» даму. Они находят меня в самых укромных уголках сада, нарушают уединение библиотеки, просят сыграть им на пианино, предлагают раскачать на веревочных качелях, приносят еду, кровь, исполняют мои капризы, стóит лишь попросить. Лишь изредка я требую хотя бы немного приватности. Чаще – смиренно принимаю их общество. Я не хочу ни ссориться, ни обижать. Слишком зависима от них, слишком привязана, слишком люблю, чтобы несколько раз подряд выдержать разочарованный взгляд и едва слышное: «Извини». Оба они оккупировали меня заботой, взяли в плен, по рукам и ногам опутали переживаниями и тревогой за меня и нашу нерожденную малышку. Постоянным контролем почти лишили субъектности. В ответ я заставляю себя благодарить и быть благодарной. Вымучиваю улыбки. Придумываю всё новые темы для разговоров. Делаю всё, чтобы не остаться в тишине – породительнице опасных мыслей и нарастающего раздражения.              Тридцать три… Тридцать два… Тридцать один… Моя жизнь здесь прекрасна и восхитительна. Исполнена покоем, праздностью и довольствием. Всё чаще я ловлю себя на странной, в чем-то пугающей мысли, что последние полтора века привиделись мне в предсмертной агонии. Я будто вернулась в прошлое, в отчий дом, в сад своего детства, никогда не была ни беременной, ни вампиром; задремала в одной из беседок и увидела абсурдный, сюрреалистичный сон, от которого вот-вот проснусь и побегу в дом к гувернантке пить свой вечерний чай. С моими мужчинами или одна я бываю здесь по-настоящему счастлива – в тени плодовых деревьев, в кресле-качалке возле искусственного прудика, в любимой библиотеке, в моей изящно обставленной в стиле прованс спальне. Чувствуя себя отбывающей срок арестанткой, я привязалась к этому месту. Как и прогнозировал Жан, дождавшись смены сезонов, пуще прежнего влюбилась и в сад, и в усадьбу – белоснежную, воздушную, отчего-то напоминающую торт «Полет», который в прошлом месяце, по моей просьбе, купил мне Жан. Будучи в изоляции от цивилизации, людей, проживая жизнь, ограниченную высоким забором, ограждающим участок, я на самом деле счастлива каждый божий день, когда выхожу в сад и полной грудью вбираю в себя пьянящий свежестью и сладкими ароматами воздух. Хочу, но не решаюсь спросить у Сережи, может ли стокгольмский синдром возникнуть по отношению к месту?              Двадцать шесть… Двадцать пять… Двадцать четыре… Жду. Прислушиваюсь. Слышу тихие шаги, приближающиеся к моей двери, и привычно, но безуспешно напрягаю обоняние. Ничего. Мои сверхспособности отданы в жертву раздавшейся талии и животу, который уже невозможно скрыть даже под свободной одеждой. Я замираю, гадая, кто за моей спиной. Шаги быстрые, поступь легкая, немного нервная. Черт, это должен быть Сережа, но может быть любой из них. Слышу цоканье коготков по паркету, и, судя по последующим сразу за ним звукам, вернувшийся с прогулки Роберт запрыгивает на мою разобранную постель. Я улыбаюсь и сдерживаю желание развернуться до окончания «игры» со своими атрофировавшимися органами чувств, чтобы подозвать и приласкать своего любимца.              Девятнадцать… Восемнадцать… Семнадцать… Мой Роберт со мной полтора месяца, а по ощущениям – был всегда. Достался мне не по праву наследования, а, как мне нравилось думать, по зову души. Появился неожиданно, в день смерти человека, который должен был стать его новым владельцем.              Хозяин умер в середине апреля, через пару дней после Дня рождения Жана. Скончался вечером, скоропостижно, от сердечного приступа, а утром того же дня в дом привели собаку. Из окна спальни я наблюдала, как ее ведут по садовой дорожке к парадной лестнице – породистого, до лоснящейся шерсти вычесанного, великолепного сеттера, как две капли воды похожего на героя фильма «Белый Бим Черное ухо». «Мой отец держал сеттеров и борзых. Только рыжих, ирландских», – восторженным шепотом поведала я Сереже и Жану. «Наверное, планирует заняться охотой?» – чуть нахмурившись, предположил Сережа. «С его одышкой и цветом лица я вел бы себя осмотрительнее и воздержался от длительных походов в лес», – произнес пророческое предупреждение Жан.              В следующий раз пса я увидела из окон библиотеки, когда приходящая прислуга – уже без собаки – покинула дом. Одетый по-походному, будто помолодевший Роберт Николаевич, держа сеттера на поводке, направился к выходу и скрылся за воротами. Жадным взглядом я проводила собаку, вдруг осознав, как мало событий – значимых и не очень – осталось в моей жизни с тех пор, как меня привезли в дом Сережиного детства и юности. Если поначалу недостаток переживаний оказывал на мою психику исключительно благотворное влияние, со временем мне стало откровенно скучно. Я привыкла к большому количеству людей, многозадачности и насыщенности жизни вузовского профессора и руководителя театральной студии, которую своими руками сделала гордостью универа. Как бы мне ни хотелось обратного, я чувствовала себя так, будто мне перекрыли кислород, лишили чего-то важного, что держало меня в тонусе, привносило в каждодневную рутину смысл и наполненность. Словно елочная игрушка, которую по окончании яркого и шумного празднества, убрали в коробку, обложили ватой и спрятали в темноте кладовки, я оказалась в событийном вакууме, где меня уберегали от всего, что могло бы взволновать или расстроить. Появление собаки взбудоражило меня, заставило очнуться, пробудило от затяжного сна наяву. Мало чего в этой жизни я ждала так же сильно, как возвращения в не принадлежащий мне дом чужого пса. Сережа, который, как выяснилось, недолюбливал собак, дулся. Жан не мог скрыть улыбки. А я вышагивала по гостиной – вперед и назад, вперед и назад, выходила в сад, маялась снаружи и внутри дома, бралась за книгу, усаживалась за пианино, но тут же бросала и вновь принималась бродить неприкаянной тенью, не могла найти себе места, пока не услышала приближающийся заливистый лай. Мне нравились собаки, что не было секретом для знающего меня полтора века Жана. Нравилось почти всё – веселый нрав, холодный нос, мягкая шерстка, преданность, ум. Не нравилось только одно – скоротечность их жизни. Каждый раз, умирая, любимое животное забирало частичку души. Только один раз задала я Жану терзавший меня вопрос: можем ли мы обратить животное не своего вида? Жан ответил однозначным «нет» и окончательно отбил у меня желание привязываться к кому бы то ни было – собакам, лошадям, людям… Моих душевных сил не хватало на еще одну болезненную утрату. Цена вечной жизни по определению не могла не быть высокой, и я смиренно приняла все выдвинутые условия и ограничения.              Вернувшийся вместе с сеттером Роберт Николаевич выглядел осунувшимся и усталым. Привыкнув быть невидимкой для хозяина дома, чуть ли не бегом я спустилась по лестнице и подозвала спущенную с поводка собаку. Радостно виляя хвостом, пес подбежал, лизнул меня в протянутую ладонь, и со смесью радости и ужаса я поняла, что снова влюбилась. Горячо, страстно и с первого взгляда. Очарованная прекрасным, несомненно умным животным, я отвлеклась и не сразу заметила, что с нашим хозяином творится что-то неладное. Только услышав громкий характерный хрип, я вздрогнула, взглянула на его белое лицо с синюшными губами и на весь дом прокричала имя бывшего мужа. Воспользовавшийся вампирской сверхскоростью Жан оказался рядом со мной уже в следующее мгновение. Взволнованный, он пытался меня осмотреть, отгонял собаку, поминутно причитал и отказывался вникнуть в мои слова, пока прибежавший на крик Сережа грубо не оттолкнул его от меня. К моему ужасу, они попытались сцепиться, но я заорала так, что, как оба уверяли меня после, во всём доме задрожали стекла. Жан наконец понял, чего я от него добиваюсь, но оказалось поздно. «Почему ты даже не пытаешься его реанимировать?!» – вскрикнул Сережа, но тут же сник, очевидно прочувствовав неуместность и несвоевременность претензий. «Быстрая смерть в его случае – благо», – резюмировал Жан и, взяв мою руку, вложил ее в ладонь Сережи. «Уведи, ей не место рядом с покойником», – коротко приказал он и вновь склонился над телом.              Только оказавшись в комнате, я сообразила, что не успела выяснить кличку пса. На ошейнике было написано слово «Вознаграждение» и номер мобильного телефона, по которому я совершенно точно не собиралась звонить. Я хотела эту собаку и в сложившихся обстоятельствах не планировала возвращать ее прежним владельцам. Поэтому, когда Жан поднялся к нам, чтобы забрать Сережу, я постаралась привести самые убедительные аргументы, почему сеттера безопаснее будет оставить мне. «Если заводчикам позвонить, мы рискуем раскрыть себя. Мои внушения ненадежны. Как вы объясните наше присутствие в доме мертвого человека?! И самое главное, мы никак не можем обнародовать факт этой самой смерти! Нам некуда будет податься! Если вам плевать, то мне не всё равно, в каких условиях вынашивать ребенка!» – без предисловий вывалила я на них все пришедшие на ум «козыри», а Сережа, не проживший со мной или неподалеку от меня сто пятьдесят лет, рискнул выдвинуть, как нам с Жаном было очевидно – напрасные, контраргументы. «Оля, мы не можем держать собаку. Мы здесь не навсегда и скрываемся от убийц! Нам нужно думать о том, куда деть мертвеца, а ты…» – затараторил он, но был остановлен спокойным голосом Жана. «Оля не отдаст собаку. Я знаю этот взгляд. Она ее хочет, и она ее получит, даже если для этого придется зарыть тебя, мой дорогой Серж, рядом с почившим Робертом Николаевичем, – категорично заявил он и подтолкнул Сережу к двери. – Найди лопату, а я подыщу подходящее место». «Не ходи на похороны, – уже у выхода сказал мне смирившийся с поражением в споре Сережа. – Это не лучшие впечатления для беременной женщины». «В кои-то веки я с ним согласен, – откликнулся Жан и, погладив по голове пса, устремился вслед за Сережей. – Придумай собаке имя, раз уж он будет с тобой жить». «С нами! – зная, что он прав, вдогонку крикнула я. – Он будет жить с нами!» Смиренно Жан пожал плечами и вышел, а я взглянула на умильную собачью морду и, осененная идеей, которая показалась мне единственно правильной, позвала его: «Роберт?» С интересом пес посмотрел на меня и подошел ближе, а я погладила его и пришла к выводу, что кличка приживется. Позже, услышав придуманное мной имя, Жан назвал его кощунством, Сережа насупился и тяжело вздохнул, но оба они сразу поняли, что спорить со мной не имеет смысла. Так Роберт Николаевич нашел последнее пристанище в своем великолепном саду под раскидистым яблоневым деревом, а названный в его честь лохматый тезка поселился в моей комнате. Мужчины приняли как данность постоянное присутствие собаки в их реальности и в моей спальне и, как ни в чем не бывало, продолжили соблюдать очередность своих визитов. Роберт, как умеют только собаки, радовался каждому новому дню и счастливо вилял хвостом, попеременно встречая на пороге то Жана, то Сережу. И хотя Жану мой пес откровенно благоволил, Сереже – к его нескрываемому неудовольствию – так же неизменно доставались слюнявые собачьи поцелуи и пачкающие одежду объятия.              Девять… Восемь… Семь… Шесть… Недовольное сопение за моей спиной из-за «нахального поведения» собаки выдает Сережу с головой. Я чувствую запах крови. Ощущаю более тонкий аромат какой-то человеческой еды, и от этого запаха у меня урчит в животе. Мне по-прежнему непривычно и странно употреблять в пищу что-то помимо крови, но я отбрасываю прочь лишние мысли и, сделав окончательный выбор, подвожу итог своей игре: «Сережа».              Пять… Четыре… Три… Человек за моей спиной пристраивает на кофейный столик поднос с принесенной снедью и в несколько шагов преодолевает расстояние между нами. Будто добровольно принимая участие в моей игре, пришедший ко мне мужчина молчит. Осторожно и нежно касается моих волос. Подходит ближе, наклоняется и, желая привлечь внимание, дует в затылок.              Два… Один…              – Сережа! – выпаливаю я, и он разворачивает меня к себе. Привыкшие к темноте глаза с легкостью различают черты улыбающегося лица, отросшие черные волосы, густыми прядями спадающие на лоб. – Сереженька.              Улыбнувшись в ответ, я подставляю губы для поцелуя – сперва легкого, невесомого, трогательно целомудренного, но уже в следующую минуту – напористого, властного, неописуемо чувственного. Покорно, безропотно мои губы подчиняются натиску его губ, раскрываются с приглушенным стоном; языки сплетаются в древнем, как мир, парном, кружащем голову танце. Я запускаю пальцы в его мягкие волосы, которые давно пора снова постричь. Его руки уже торопятся освободить меня от одежды, дергают вниз молнию платья, когда громкое тявканье заставляет нас обоих вздрогнуть от неожиданности.              – Ненавижу этого ревнивого брехуна! – в сердцах говорит Сережа и выпускает меня из объятий. – Но твой ревнивец прав. Тебе нужно хорошо и вовремя питаться.              Бесцеремонно, по-хозяйски он включает свет, отодвигает для меня стул и, вдруг посерьезнев, поворачивается ко мне и пытливо заглядывает в глаза.              – Олечка, я знаю, что я достал, но в честь завтрашнего праздника? Это же для ребеночка, – произносит он заготовленную речь, каждое слово которой я могла предсказать задолго до его прихода. Медленно, не сводя с меня глаз, он оттягивает ворот футболки и подставляет мне шею с пульсирующей веной, при виде которой мне сразу хочется потупиться и трусливо сбежать.              К своему стыду, я хочу его кровь – горячую, молодую, Сережину. Он видит желание в моих глазах, приближается, доверчиво улыбается и не реагирует на мое уже, кажется, сотое «нет».              – Я не буду пить твою кровь, Сережа, – облизав пересохшие губы, говорю я и, словно за оберег, хватаюсь за бокал с принесенной им кровью, которую днем добыл для меня Жан. – Достаточно. Ты…              Я не успеваю договорить. Мягко, но уверенно он забирает из моих рук бокал, аккуратно пристраивает его обратно на поднос. Протянув руку, выдергивает из моих волос винтажную шпильку с инкрустированным рубином и, прежде чем я успеваю сообразить, чтó он делает, как когда-то чиркает острым концом по своей ладони.              – Я не заставляю тебя пить много, – лишь чуть сморщившись от боли, проговаривает Сережа и подносит окровавленную ладонь к моему лицу. – Как десерт. Аперитив. Олечка, это мой первый подарок. И не говори мне, что дарить заранее – плохая примета. У нас с тобой только хорошие приметы.              – Ты сошел с ума, – констатирую я, но он качает головой и поворачивает ладонь так, чтобы капли крови не упали на пол.              – Оля, сейчас мы уляпаем твой паркет! – осуждающим тоном говорит он, и пораженная нелепостью его замечания я не нахожусь с ответом.              «Всё неправильно. Странно, страшно, катастрофически непристойно», – думаю я. Невольно засматриваюсь на него – в ярком искусственном освещении его ларимаровые глаза приобретают насыщенный ярко-синий цвет и сапфировый блеск. Чарующие глубоким оттенком лазури, синие-синие, они кажутся мне едва ли не вершиной творения – совершенными настолько, что, заглянув в них, я чувствую комок в горле и не могу совладать с вожделением. Мои пальцы стискивают его запястье, он сам придвигает руку к моим губам, и я припадаю к ранке, как будто в попытке вобрать в себя, завладеть его красотой. Языком я провожу по раскрытой для меня ладони, на мгновение отстраняюсь, выпуская клыки, и губами приникаю к окровавленной коже – больше целу́ю, чем пью. Это странное действие пронизано каким-то особым, извращенным эротизмом – интенсивным, неконтролируемым, бесстыдным. Порыв Сережи – сублимация его чувств ко мне, абсолютного, необъяснимого доверия и, как видится мне в этот момент, почти животной похоти.              – Жан разрешил тебе..? – тяжело дыша, Сережа отбрасывает шпильку на стол и, пачкая меня кровью, раскрытой ладонью проводит по моему лицу – от щеки по губам к другой щеке. – Жан…              – Зачем Жан?! Только не сейчас! – взмаливаюсь я, слизываю с губ капельки крови и скалюсь в потолок, отклонившись в его руках. Целу́ю в губы – порывисто, настойчиво, на грани с грубостью, тяну за собой к кровати. Прикрикнув на собаку, я сгоняю ее с одеяла, толкаю Сережу в грудь и довольно улыбаюсь, когда он, не сопротивляясь, падает на постель. – Мы осторожно. Очень осторожно…              Безжалостно я хватаюсь за край простыни и, без усилий оторвав длинный кусок ткани, медленно-медленно обматываю ладонь Сережи.              – Не забудь, ее надо продезинфицировать, – шепотом говорю я и через голову стягиваю платье. Около минуты мне требуется, чтобы побороть смущение. Я не могу привыкнуть к своему телу, ощущающемуся чужим, громоздким, неповоротливым. Большой живот, набухшие налитые груди – всё это как будто не я, кто-то другой, одолживший мне на время свою оболочку, словно дал поносить мешковатую и некрасивую одежду. Со страхом, ожидая заметить скрываемое отвращение, я заглядываю Сереже в глаза и растерянно улыбаюсь, не увидев в них ничего, кроме привычного, согревающего обожания.              – Иди ко мне, – зовет он и протягивает мне руки.              Прежде чем выполнить его просьбу, я выскальзываю из трусиков и в одних чулках и бюстгальтере – как ему нравится – забираюсь к нему на кровать. Его руки скользят по моей коже, ловкими пальцами музыканта он расстегивает крючочки и высвобождает мою грудь из кружев и шелка. Притягивает к себе, целует губы, шею, одну грудь, вторую, опускается ниже, осторожно-осторожно он проводит языком по моему выдающемуся вперед животу, послушный моим желаниям, останавливается, стóит мне попросить его, и замирает, позволяя себя раздеть.              Языком я провожу по его шее, захватываю губами, прикусываю мочку уха, шепчу, что хочу его, что готова, и в следующее мгновение он приподнимает меня, дотрагивается пальцами между ног и, убедившись в истинности моих слов, усаживает сверху, не дожидаясь просьбы – как нравится мне – переплетает свои пальцы с моими, шепотом говорит, что любит, и позволяет мне взять контроль на себя. Пока он во мне, я чувствую себя молодой, наполненной, пьяной от любви и всеубыстряющегося ритма движения наших тел. Я ощущаю в себе неведомый прежде вкус к жизни, как будто он продолжает поить меня своей кровью, жертвует мне и малышке свои силы, энергию, отдает всего себя. А я не могу остановиться, жадно пью и пью из вожделенного источника эликсир молодости и бессмертия, тороплюсь, ловлю одну волну удовольствия за другой, увлекаемая ими поднимаюсь всё выше и выше, со стоном наслаждения в предвкушении оргазма в последний раз двигаюсь вверх и вниз, вскрикиваю на самом пике и удовлетворенная, счастливая опускаюсь Сереже на грудь.              – Ты не можешь быть настоящей, – мгновение или вечность спустя слышу я его шепот. – Ты – Снегурочка с фотографии. Снишься мне, как снилась в детстве. Всё это нереально. В жизни не бывает, не может быть так хорошо…              – Я настоящая, Сережа, настоящая, – так же шепотом откликаюсь я, обнимаю его, прижимаюсь – близко-близко, кожа к коже, прислушиваюсь к восстанавливающему размеренный ритм сердцебиению. – Я знаю, как всё странно, хороший мой. Знаю, как неправильно. Мне хочется проснуться. Понять, что всё сон. Как бы я ни любила это место, эту собаку… Как бы я ни любила вас с Жаном, я хочу проснуться. Открыть глаза, понять, что я дома, в своей комнате, что пора собираться на работу. Я устала, Сережа. Так устала чувствовать себя тварью и шлюхой!              – Оля! – намотав на ладонь мои волосы, он тянет мою голову назад, чтобы видеть глаза. – Если еще раз я услышу, как ты называешь себя…              – То чтó?! – не дослушиваю я и повышаю голос. – Перестанешь со мной спать?! Бросишь?! Уедешь из чертового вертепа?!              – Олечка, – сбавив тон, смущенный собственной несдержанностью, улыбается мне Сережа, выпускает мои волосы и, наслюнявив палец, стирает с моего лица свою кровь. – Прости, я не знаю, что такое вертеп. Но догадываюсь по смыслу. Нет, я не брошу тебя и не уеду. Ты не виновата, что мы оказались здесь, отрезанными от всего мира. Не ты придумала то пари. Не ты появляешься по вечерам в наших спальнях. Ты никакая не шлюха. Наоборот. Слишком правильная, и это не дает тебе жить. Расслабиться. Получать удовольствие. Если мы приходим к тебе, если согласились со всем, то… значит, мы можем так жить. Значит, таков наш выбор. Знаешь… в моей картине мира нет правильного и неправильного. Можешь считать, что я слишком молод и бунтую против догматов, но… я знаю, что я прав. Жизнь забросила нас сюда. И что мы могли поделать? Я не уйду и не брошу тебя. Он не уйдет и не бросит. А ты… знаешь, я счастлив, что именно я отец ребенка, потому что это добавляет мне очков. Знаю, как это звучит, но… его ты не бросишь, и я это отлично понимаю. Он – часть тебя, твоя кровь, плоть, тень, отражение. Вы сами не замечаете, как похожи. Жесты, фразы, улыбки. Он будто достался мне с тобой в комплекте. Понимаешь меня? Я вижу, знаю, как много он для тебя значит. И если бы перед тобой встал выбор… по-настоящему встал, ты выбрала бы его. Для меня это очевидно, Оля. Как бы я ни хорохорился, ты выбрала бы его. А он… чертов придурок, уверен, что именно он – третий лишний. Но куда ты без своего Жана? И куда я без тебя?              Я слушаю его. Молчу. Не могу подобрать слов, чтобы заверить в том, что он ошибается. Я люблю его. Люблю по-настоящему, искренне, но… как же он прав! Жан – кровь, плоть, тень, отражение – на самом деле идет со мной «в комплекте». Кто я, куда я без него? Но и куда я без моего Сережи? Без его тихого мелодичного голоса, без улыбки, которая заставляет меня чувствовать себя лучше, чтó бы ни случилось, как бы скверно ни было на душе? Я не представляю жизнь без ларимаровой синевы его самых красивых на свете глаз. Жан и Сережа, они нужны мне, оба, каждый по-своему, одинаково сильно. И, боже правый, как же эгоистично это звучит!              – Сережа, я делаю больно вам обоим, – сдавленным голосом говорю я, отчаянно стараясь удержать слезы. – Пусть я чертова извращенка, дрянь и шлюха, но я не хочу причинять вам боль! Вы оба заботитесь обо мне, а я…              – А ты – делаешь нас счастливыми. Услышала меня? – перебивает меня Сережа. Долго и пристально смотрит в глаза и, только дождавшись моего кивка, продолжает. – Оля, я повторю, чтобы ты запомнила. Никто не считает тебя шлюхой. Миллион раз я говорил тебе, что ты не виновата в моей настырности. Ты четко и ясно дала понять, что не готова, не хочешь заводить серьезный роман. Да еще со своим студентом! Вспомни, сколько раз ты мне отказывала. Я хотел быть с тобой, и я счастлив тем, что имею. Да, если бы его не было в твоей жизни, я не расстроился бы, но! Я готов мириться с его присутствием. Знаешь, чего я по-настоящему боюсь? Что надоем тебе. Что ты наиграешься в любовь и выкинешь меня, как котенка. Думаешь, за каким фигом я хочу, настаиваю, чтобы ты пила мою кровь?! Я хочу, чтобы ты хотя бы немного от меня зависела. Хочу дать что-то такое, что удерживало бы тебя. Привязать к себе, если хочешь, подсадить, как на наркотик.              – Сережа, ну что за бред ты… – начинаю я, но он грубовато прижимает палец к моим губам, показывая, что не договорил.              – Прости, но я скажу всё, что хотел. Я не смогу снова жить, как твой сосед или друг. Пусть через ночь, но быть с тобой – для меня счастье. Засыпать рядом. Просыпаться. Если ты хочешь и позволишь мне, заниматься с тобой любовью. Видеть, как внутри тебя растет наш ребенок. Пожалуйста, не отбирай у меня это всё! Ты нужна нам обоим. Мы почти не говорим с ним на эту тему, но, рёбаный йод, Оля! Он ни за что тебя не оставит. Он ждет рождения ребенка, – кусая губы, Сережа замолкает и болезненно морщится. – Он ведь считает себя его отцом, так? И у него есть такое право. Вся ваша история дает ему право считаться отцом нашей с тобой дочери. Всё очень запутанно. Слишком сложно для меня. Но! Но, Оля. Но! Никуда я не денусь. Мне плевать, кто и что думает. Плевать, как я выгляжу со стороны! Есть данность: ты позволяешь мне быть с тобой. И мне этого достаточно. Сейчас – да. Я не знаю, что будет с нами дальше. Просто прекрати себя мучить. Живи здесь и сейчас. Говорю в последний раз. Олечка, ради тебя я готов спать в одной кровати с собакой. Это наивысшее проявление моей любви! А серьезно… я люблю тебя и нашего дампирчика, маленькую лялечку, больше всего на свете и, чтобы быть с вами, без шуток готов абсолютно на всё!              – Господи, никаких лялечек и дампирчиков! – вскидываюсь я, радуясь возможности сменить тему. – Дампир – выдуманное существо! И пожалуйста, прекрати вслед за Жаном называть нашу дочь лялечкой! Вот увидишь, это жуткое слово приживется, как имя! Ты хочешь, чтобы твою дочь звали Лялей?!              – Типа в твою честь? – улыбается он, и я отнюдь не шутливо бью его по плечу.              – У меня другое имя, Сережа, – с напором говорю я.              – Точно, Лёлечка, – со смехом произносит он и прикрывается от меня руками. – Шучу, перестань меня бить! Тебе нужно поесть и пораньше лечь. Завтра длинный и насыщенный день.              – Тогда сходи в ванную и обработай ладонь. И я серьезно тебя прошу, никогда так больше не делай! – откликаюсь я, но в последний момент удерживаю его за руку. Привстав, всем телом подаюсь вперед и прижимаюсь лбом к его ключице. – Сереженька, я тоже тебя люблю. Мне стыдно, что я втянула тебя… что… я… просто… я… Сереженька, я так боюсь тебя потерять!              Резко выдохнув, он поднимает за подбородок мое лицо, смотрит, не отводя взгляд, серьезный, бледный, сосредоточенный, и вдруг счастливо улыбается, нежно-нежно, ласково-ласково. Я прикрываю глаза, жмурюсь, как будто под яркими солнечными лучами, и чувствую на своих губах его мягкие, теплые губы.              – Я здесь, с тобой, – шепотом, губы в губы, клянется он, – никуда не денусь. Обещаю.              Первая я разжимаю объятия, поднимаюсь и тянусь за наброшенным на стул халатом. Улыбаюсь, когда он, поднявшись следом, обходит кровать, обнимает меня со спины и нежно целует в шею.              – Что? Завтра прямо-таки насыщенный день? – посмеиваясь, уточняю я. – Есть, чего ждать?              – Надеюсь, – на выдохе говорит Сережа и осторожно, раскрытыми ладонями гладит мой живот. – Очень-очень на это надеюсь. Что у нас всё получится и тебе понравится. Клининг перенесли на послезавтра. И… Жан не сказал мне. Сколько тебе исполняется?              – Иди-ка ты… в ванну, Сережа! – отмахиваюсь я и невольно напрягаюсь, вновь задумавшись о том, не зря ли согласилась с их просьбами отметить мой День рождения. Меньше всего я хочу повторения «праздника» Жана. Настолько отвыкла считать день своего рождения особенным, что не чувствую ни малейшей потребности ни в поздравлениях, ни в подарках. Особенно сейчас, когда мои жизнь и вечность висят на тоненьком волоске. Не странно ли, будучи приговоренной к смерти, с подорванным беременностью здоровьем, лишившись сил и былого самообладания, закатывать вечеринки вместе с двумя откровенно не жалующими друг друга любовниками? Если бы год назад меня спросили, как я буду справлять сто девяносто первый День рождения, я с полной уверенностью ответила бы: «Никак» или «Как обычно». Десятилетиями первый день лета воспринимался нами, как самая обычная, ничем не примечательная календарная дата, а Жан вспоминал о дне и месяце моего рождения исключительно на кладбище, когда уважительная причина вынуждала его навестить ту из моих могил, на памятнике которой была высечена частично соответствующая действительности дата: первое июня 1925 года. Гранитную плиту с именем Дарьи Николаевны Салтыковой – удачная подкол-отсылка к незабвенной «Кровавой барыне» от безымянного хранителя, состряпавшего мне документы, – поставили в 1960 году, когда я сменила робу рабочей Авиационного завода № 475 на условную мантию университетского профессора. У меня не было потребности в празднике, однако мои мужчины настаивали на своем весь май, и в конце концов я не выдержала и уступила их навязчивым уговорам.              Я помогаю Сереже обработать царапину, оставленную злополучной шпилькой, и вместе мы приступаем к ужину.              – Сережа, – не прерывая трапезы – немного жестковатого мяса по-французски и риса от выписанного из самой Франции шеф-повара Жан-Клода Де Шамма, покупной лимонный пирог на десерт и бокал крови – зову я. – А скажи мне, ты что-то знаешь о стокгольмском синдроме?              Он думает совсем недолго и, просияв, говорит не тоном ученика, который отвечает скучный урок, но с интонациями университетского профессора, увлеченно читающего лекцию по любимому предмету.              – Ну… я знаю, что его не признали болезнью, не включили в DSM-5, где указаны психические расстройства. По сути, это травматическая связь. Грубо говоря, сопереживательная привязанность жертвы к абьюзеру. Эмоциональная реакция человека, который находится в стрессовой ситуации. Его психика пытается адаптироваться к невыносимой и пугающей реальности. Приспосабливается к ней. Включаются механизмы выживания. И тогда жертва начинает видеть в агрессоре положительные черты. Привязывается к нему. Сопереживает. Кстати, многие психологи не признают это состояние за отдельный, самостоятельный синдром. А пример… В памяти всплывает диснеевский мульт «Красавица и Чудовище». Чудовище держит Белль в плену, а она, заложница, проникается к нему романтическими чувствами. Не уверен, что в жизни всё закончилось бы хэппи эндом.              Заслушавшись, я улыбаюсь и через столик протягиваю ему руки.              – Тебе нужно получить диплом, Сережа. Музыка никуда не денется. А психология тебе по-настоящему интересна, это видно. Сейчас у тебя полно времени, есть неограниченный доступ к интернету. Не бросай учебу. Хочешь, я помогу тебе оплатить курсы? Любые, какие выберешь. Не думай, что я кидаюсь подачками или даю в долг. Рассмотрим это как инвестицию в образование папы моей дочери? Мне кажется, будет здорово, если ее отец будет не только отвязным крутым рокером, но и дипломированным специалистом. А еще лучше, если ты решишь специализироваться на детской психологии. Будет кому учить меня, что нужно делать и чего не делать категорически, чтобы с младых ногтей не ломать ребенку психику. Иметь возможность подождать, пока подрастет! Не смотри так, ты же сам пошел в вуз и сам выбрал направление. Даже Жан признает, что это твое, – убежденно говорю я. Чуть смущенно он пожимает плечами и отвечает на мое пожатие.              – Если честно, я больше хотел бы сосредоточиться на музыке. Но, наверное, ты права. Я отчаянно сопротивлялся, но психология мне интересна. Так, что не получается скрыть.              – Какой же ты у меня глупый. Не нужно от меня ничего скрывать. У тебя нет причин это делать. Тем более, скрывать очевидное, – мягко говорю я и возвращаюсь к своей тарелке. Не хочу, но продолжаю думать о природе и сущности стокгольмского синдрома. Пристально смотрю на Сережу и наконец решаюсь задать вопрос, который мне самой кажется до чертиков странным. – А скажи мне, раз уж ты так подкован в теме, может ли быть стокгольмский синдром по отношению к месту?              Засмеявшись, Сережа отпивает сок из своего бокала и закатывает глаза к потолку. На мгновение я чувствую себя круглой дурой, но он улыбается мне, и неприятное ощущение оставляет меня, будто его и не было.              – Олечка, дело не в стокгольмском синдроме, – поясняет свой смех Сережа. – Дело в самом месте. Подростком я проводил здесь практически все каникулы и каждый раз обливался слезами, когда приходила пора уезжать. Это очень хорошее место. К нему невозможно не прикипеть. Вот и весь твой «синдром». И потом, у тебя не может быть стокгольмского синдрома, ты здесь не в плену. Олечка, ты свободна! Да, есть ваши ублюдочные хранители. Да, тебе нельзя находиться на людях и попадать под камеры наружного наблюдения. Но! Здесь тебя удерживают далеко не силой. Будем честны, тебя держат комфорт, восхитительный сад, красивейший лес и усадьба твоей мечты.              – Собака и два соседа, – с нервным смешком заканчиваю я, скармливаю Роберту последний, особенно жесткий кусок мяса и придвигаю к себе тарелку с пирогом. – Жаль, красиво звучало: стокгольмский синдром по отношению к месту.              – Оля, не жаль, – посерьезнев, говорит мне Сережа. – Стокгольмский синдром – это всегда о плохом. Но ты не привязана к чему-то, что причиняет тебе страдания. Скуку? Возможно. Но ведь не более? Я наблюдаю за тобой. И ты здесь по-настоящему счастлива. Да, тебе, как никому из нас, нужен движ. Как любила говорить моя мать про меня маленького, у тебя шило играет в одном месте! Ты скучаешь по работе. Хочешь обратно к людям. Как Жану недостает больных, тебе не хватает желторотых студентов, на которых ты могла бы нагонять жути. Не так? Тебе нравилось, что тебя побаиваются. Я прав?              Смутившись, я передергиваю плечами, но, желая быть честной с ним, заставляю себя кивнуть. В два глотка осушаю бокал с кровью и, прикрыв рукой рот, чтобы скрыть выдвинувшиеся клыки, поднимаюсь на ноги.              – Унеси это, – через силу проговариваю я, бросив тоскливый взгляд в сторону ванной комнаты. – Мне надо.              – Когда ты уже перестанешь стесняться?! – со вздохом спрашивает Сережа, но подчиняется и собирает опустошенную нами посуду обратно на поднос. – Ходить в туалет – абсолютно нормально!              – Вот ты на сто с лишним лет позабудь о том, что это за норма, а потом поговорим, дорогой мой! – огрызаюсь я и с грохотом захлопываю за собой дверь туалета. С ненавистью к себе и человеческой физиологии усаживаюсь на унитаз, чтобы снова использовать его по прямому назначению, но продолжаю сдерживать себя, пока не убеждаюсь, что Сережа покинул спальню. Понимаю, как по-дурацки веду себя, но не могу смириться с самым паршивым для меня проявлением беременности и, как назвал его Жан, обратного очеловечивания. Каждый раз, как я позволяю себе при нем продемонстрировать негативные эмоции по отношению к своему новому состоянию, он горячо клянется меня обратить, а я делаю вид, что верю и благодарна. К несчастью, оба мы хорошо знаем цену, которую невозможно будет не заплатить за мое возвращение к вечной жизни. И как и в первый раз, никто не мог дать гарантий, что вместо желанной вечности я не обрету вечное же пристанище рядом с незабвенным Робертом Николаевичем.              С тяжелыми мыслями и вовсе не праздничным настроением я забираюсь в постель рядом с Сережей, отказываюсь от просмотра фильма или сериала и односложно прошу его погасить свет. В темноте слышу, как он вздыхает, придвигаюсь ближе, отогреваюсь его теплом от сковавшего душу холода и долго лежу без сна, прислушиваясь к его сердцебиению и дыханию. В ногах, мешая мне выпрямиться в полный рост, сладко похрапывает Роберт. «Если бы еще Жан был рядом», – позволяю я себе крамольную мысль и тут же смущенно зажимаю рукой рот, как будто произнесла ее вслух. Мучительно я боюсь будущего. Кого мне предстоит потерять? Смогу ли пережить роды? Где мы окажемся, когда – бог даст, не если – моя дочь благополучно появится на свет? Волнует меня и предстоящий праздничный день. Страшусь того, что придется взаимодействовать одновременно с ними двумя. Сохранят ли они нейтралитет? Удержит ли мой праздник их от ссор и взаимных претензий? Я не знаю, чего ждать, немного побаиваюсь того, что могли придумать для меня излишне довольные в последние дни мужчины, и, конечно же, их улыбающиеся лица становятся первым, что я вижу утром после пробуждения.              – С твоим днем, любимая, – произносит стоящий возле изголовья кровати Сережа, полностью одетый, нарядный и, кажется, каким-то чудом наконец избавившийся от неряшливо спадавших на глаза прядей.              – Поздравляю, – сухо вторит ему остановившийся в районе моих ног Жан – подтянутый, строгий, в безупречном костюме-тройке, но подаренная им улыбка заставляет мое сердце забиться чаще. – Цветов не будет, их у тебя целый сад. Сегодня в принципе не запланированы стандартные подарки. Поэтому не жди ни колечек, ни пианинок.              Наклонившись, Сережа – очаровательный в белой рубашке и светлых брюках – прижимается губами к моим губам и с нежностью приглаживает волосы.              – Сейчас мы тебя оставим, чтобы ты могла привести себя в порядок. Сходила туда, куда тебе надо сходить. Приняла душ и одела что-то, что тебе очень понравилось в маркет-плейсе для беременных.              – Надела, Сереженька, – машинально поправляю я, а моя рука замирает на его щеке, когда как будто из ниоткуда в руках бывшего мужа возникает большая, перевязанная лентой коробка.              – Черт, соврал! Один стандартный подарок есть, – усмехается Жан и вкладывает коробку мне в руки. Чуть оттеснив Сережу, склоняется ко мне и по-хозяйски стиснув пальцами щеки, целует в губы коротким, но крепким поцелуем.              – Но он часть подарка главного, – встревает Сережа, по привычке игнорирует Жана и помогает мне развязать ленточку. – Потом ты поймешь.              – Платье брали немного на вырост, поэтому может быть свободновато, – говорит Жан, внимательно наблюдая за моей реакцией, и едва заметно облегченно выдыхает, когда на моем лице появляется радостная улыбка. – Серж настаивал на зеленом цвете – под глаза. Но я знаю тебя чуть получше и дольше. Поэтому алое.              С удовольствием я пробегаю пальцами по гладкому шелку, а затем вскидываю вверх обе руки. Мужчины понимают меня без слов. Слегка наклонившись, каждый сжимает ту ладонь, что оказывается к нему ближе, легонько пожимает и отпускает.              – Одевайся! – произносит Жан, отмахивается от моих благодарностей и первым направляется к выходу. – Можешь понежиться в ду́ше, но помни, что впереди долгий день!              – Люблю тебя, – одними губами шепчет Сережа и нагоняет Жана у двери.              Оставшись одна, я с наслаждением потягиваюсь и осторожно вынимаю из коробки платье. Струящийся шелк блестит и переливается на солнце, как и сказал Жан, насыщенными оттенками алого. Расправив складки, я выбираюсь из постели и, подойдя к зеркалу, прикладываю к себе новый наряд. Внимательно рассматриваю свое отражение, встречаюсь взглядом с обворожительным зеркальным двойником и улыбаюсь, полностью удовлетворенная увиденным. Поперечная драпировка платья удачно маскирует живот, а треугольный вырез идеально подчеркивает округлые формы моей увеличившейся минимум на размер груди.              Неторопливо я собираюсь. Принимаю душ, сушу и накручиваю волосы, достаю утюг и гладильную доску, чтобы прогладить на платье каждую складочку. На планшете нахожу для себя легкую музыку, крашусь долго, со вкусом, подбираю туфли и украшения. Машинально достаю из шкатулки подходящие к платью рубиновые серьги, пару минут изучаю их, словно впервые вижу, и с отвращением швыряю назад. Однажды я попыталась от них избавиться, сдав в ломбард в голодные послереволюционные годы, но Жан, как будто назло, занял у кого-то денег и выкупил украшение обратно. Во время войны я хотела выложить их из шкатулки с «кладом», который собиралась зарыть, чтобы уберечь от бомбежки и мародеров, но не решилась, одержимая суеверным страхом, что, если я намеренно избавлюсь от его подарка, с Жаном может случиться что-то плохое.              Вновь я вынимаю серьги, держу на ладони, будто взвешиваю всю ту боль, символом которой они когда-то явились. И ведь Сережа мог не положить их, собирая для меня вещи! Но, конечно же, он упаковал рубиновые серьги – такие красивые, изящные, яркие – вместе с другими моими драгоценностями. Откуда ему было знать, как неприятно мне дотрагиваться до них, брать в руки, а уж тем более вставлять в уши. Я мало рассказывала о нашем с Жаном прошлом и совершенно точно не планировала делиться подробностями того, как мой муж «осчастливил» меня подарком, который готовил своей любовнице. И Жан, и я не любили вспоминать время, когда мне впервые поменяли легенду. Слишком близко тогда, всего в одном шаге оказались мы от первого расставания. Подозреваю, что Жан настоял или упросил деда или хранителей, чтобы по состряпанной для меня легенде нас с ним не связывали ни матримониальные, ни родственные узы. Страшась в одиночку посвятить меня в подробности новой жизни, Жан явился домой в сопровождении «дедули» и главы хранителей. С достоинством я приняла информацию о том, что мне придется уехать в соседнюю губернию, где открывали женскую прогимназию. Молча кивнула, узнав, что по документам стала незамужней учительницей Натальей Александровной. К удивлению Жана, ограничилась коротким «благодарю покорно» и, вежливо попрощавшись с визитерами, поднялась в нашу теперь уже бывшую спальню, чтобы собрать вещи.              «Олюшка, – взбежав вслед за мной по лестнице, Жан крепко обнял меня и убедительно изобразил негодование, – я приеду к тебе, как только смогу. Обещаю! Ничто и никогда не разлучит нас». Он попытался поцеловать меня, но я отстранилась и, ощущая озноб, попыталась согреться, обхватив себя за плечи руками, как если бы в душный июньский вечер температура резко упала ниже нуля. «Я всё знаю», – сказала я, и эти слова прозвучали настолько по́шло, что меня затошнило. «Ольга, я не понимаю, о чем ты говоришь», – зачем-то он продолжал играть в верного мне супруга, смотрел искренне с огорчением напополам с осуждением – так, что невольно я почувствовала угрызения совести и усомнилась в собственной здравой памяти. Спокойно и хладнокровно я назвала имя и фамилию его любовницы, с которой он, и я знала это наверняка, избавившись от меня, планировал проводить свои «холостяцкие» будни. Не собиралась устраивать скандалы, демонстрировать, как больно ранило меня известие о его – очередном, как бы ни противно мне было это признать, – романе. Несколько дней назад случайно я подслушала его разговор с другом. Откровением для меня стали его слова о «поднадоевшей» семейной жизни. До крови кусая губы, я выслушала рассказ о восхитительно молодой и желанной его недавно овдовевшей любовнице. «На такой грех не жениться!» – воскликнул тогда Жан, а я от внезапного головокружения едва смогла устоять на ногах.              «Будь счастлив», – равнодушно сказала я, ощущая, как, разрастаясь во мне, неприятный холодок покрывает сердце толстой коркой льда, как кровь, леденея, густеет, стынет, прекращает свой бег по венам. «Олюшка, нет! Это недоразумение. Другие женщины ничего для меня не значат!» – вскрикнул Жан, и с отвращением к себе я вынуждена была признать, что заведомая его ложь заставила меня ощутить на губах сладкий вкус возрождающейся надежды. «Не я придумал тебе легенду, – убежденно и убедительно продолжил он. – Ты по-прежнему моя жена. Слышишь меня? Мы не расстаемся. Просто какое-то время вынужденно побудем порознь». «Жан, я видела серьги, которые ты для нее купил. Прочитала приложенную записку. Зачем ты унижаешь себя враньем?» – задала я вопрос, который мне не хотелось ему задавать, а он вгляделся в мое лицо, очевидно, за внешней холодностью разглядел страстное мое желание вновь обмануться, довериться, разрешить конфликт миром, и отрицательно замотал головой. Опустившись передо мной, стиснул руками мои колени, и оба мы поняли, что мое сопротивление, если и будет, то недолгим. «Оленька, Олюшка, хорошая моя», – заговорил он, и этих слов оказалось достаточно, чтобы растопить ледяные глыбы и затопить подтаявшей влагой мои глаза. Всхлипнув, я пошатнулась, опустилась к нему, жадно смотрела глаза в глаза и дожидалась вердикта. Сама не понимала, чтó хочу услышать – ложь или правду, но он молча принялся раздевать меня, а я, любя его и желая быть с ним, наступила на горло гордости и повернулась спиной, чтобы удобнее было расстегнуть крючочки на моем платье. Тогда я еще не знала, что он не соврал мне. Увлечения другими женщинами на самом деле ничего для него не значили. Остывал он так же быстро, как и загорался. Весь вечер перед моим отъездом из дома мы с Жаном занимались любовью, и только ближе к полуночи он вспомнил, что первое июня – день моего рождения. Выбравшись из кровати, он метнулся к шкафу и, обрыв карманы своего сюртука, вытащил серьги, которые не успел подарить другой женщине. Как ему думалось – незаметно, он смял записку и вернулся ко мне, гордо зажав трофей в кулаке. Скорее всего, он отдавал себе отчет в том, что я знаю историю преподнесенного мне «подарка» ко Дню рождения. А, может быть, правда, не задумывался над такими глупостями. Он хотел отдохнуть от опостылевшей семейной рутины, но не собирался расставаться со мной навсегда. Я приняла рубиновые серьги и тем самым дала понять, что меня устраивает расклад: он изменяет, но позволяет мне обманываться, любит и не уходит.              Аккуратно я опускаю серьги в шкатулку и достаю миниатюрные бриллиантовые гвоздики. Резко встряхиваю головой, будто отметая прочь несвоевременные и неуместные воспоминания. Действительно, чтó меня так расстроило?! С того дня, как Жан подарил мне сережки своей пассии, минуло более ста тридцати лет. Пассия обратилась в прах, а мы давным-давно перестали разыгрывать друг перед другом драмы, обманывать и обманываться. Он по-прежнему любил и не уходил, а с его молчаливого согласия изменницей стала я. Придя к этой простой очевидной мысли, я повинуюсь порыву и, бросив назад гвоздики, вдеваю в уши рубиновые серьги как знак измены, словно вышиваю на груди алую букву «А», символизирующую мое грехопадение. Сомневаюсь, что Жан поймет или вспомнит, но не позволяю себе поддаться соблазну содрать с себя ненавистные рубины и выкинуть их в распахнутое окно.              Нарочито медленно, предвкушая обещанные сюрпризы, я спускаюсь вниз. Оба они уже ждут меня, стоя у первой ступени лестницы. Ожидаемо Сережа кидается помочь мне спуститься, а Жан, не сводя восхищенного взгляда, произносит всего одно слово, заставившее меня довольно зардеться.              – Идеально! – говорит он и, дождавшись, когда мы с Сережей спустимся вниз, галантно кланяется, берет мою руку и подносит к губам.              – То, что надо! – подтверждает Сережа и осторожно, чтобы не помять платье, обнимает меня за плечи. – Совсем не видно, что ты беременна. Жан был прав, когда настоял на алом. Ну что? Кто расскажет Оле про главный подарок?              – Вы же не накрыли для меня стол возле прудика? Во второй раз было бы несерьезно. Организовали пикник в лесу? Но зачем тогда наряжаться? – нетерпеливо перебиваю я и начинаю игру в «угадайку». – Написали и разучили песню в мою честь? Что?!              – Надо было сказать тебе, чтобы не тратила время на прическу, – улыбается Жан. Жестом фокусника он выставляет вперед спрятанную за спиной руку, и, в изумлении открыв рот, я не могу оторвать глаз от зажатого в его пальцах черного длинноволосого парика. Пытаюсь самостоятельно вникнуть в происходящее, но быстро сдаюсь и повторяю уже заданный вопрос: «Что?!»              – Мы отвезем тебя в город, Олечка! – не выдерживает интриги Сережа и отбирает у Жана парик.              – Кино, вино и домино! – успевает вставить Жан, но Сережа перебивает его, продолжая буквально фонтанировать энергией и распирающей его радостью.              – Поедем на машине Роберта Николаевича. Изначально хотели в Псков, но долгая дорога тебя утомит. Поэтому остановились на Великих Луках. Ехать час с небольшим. Жан всё разведал. Чтобы было по-честному, тянули жребий. Со мной ты пройдешься по магазинам, сходишь в кино, а потом я уступлю право сопровождать тебя Жану. Он отведет тебя в выбранный им ресторанчик. Как тебе наша…              Он не успевает договорить слово «идея», как я повисаю у него на шее. Более не боюсь помять отглаженное платье и, когда он стискивает меня в ответном объятии, высвобождаю руку и протягиваю ее Жану. Тот сомневается лишь мгновение. Шагнув к нам, он решительно и естественно, как будто не было ничего более обыденного и правильного, крепко обнимает нас обоих и прислоняется лбом к моему виску.              – Мальчики, спасибо, – выдыхаю я и, поцеловав меня – один неуклюже в уголок губ, другой – отчего-то приложившись губами к моему подбородку – они разжимают объятия и отступают. Завязав волосы в небрежный узел, я забираю у Сережи парик и, аккуратно надев его, вижу в зеркале незнакомку. Длинные, прямые черные пряди с густой челкой преображают меня до неузнаваемости. Мой зеркальный двойник не похож, но ассоциируется у меня с роковыми красотками из нуарных фильмов сороковых, и насыщенный алый цвет ему к лицу. Довольная, я оборачиваюсь к мужчинам и с радостной улыбкой наблюдаю за тем, как вытягиваются их лица. – Костик не узнает меня, даже если столкнется нос к носу! Вы – два чертовых гения!              – Оля, это всё Жан, – сдавленным голосом поясняет Сережа и, не удержавшись, притягивает меня к себе, словно в попытке убедиться в моей реальности. – Какая же ты у меня… нас красивая!              – Ну так, я знал, какую женщину брать с собой в вечность! – горделиво откликается Жан и благоговейно прикасается к смоляной прядке. – Олюшка, он прав. Ты невероятно красива!              – Это вы так деликатно намекаете, что мне стóит перекраситься в брюнетку? – задаю я вопрос, чтобы снизить градус заданной Сережей восторженной серьезности, и оба синхронно, точно два болванчика, отрицательно качают головами.              – В семидесятые Ольга красилась в шатенку, когда нам с ней экстренно пришлось поменять легенду, – говорит Сереже Жан, но, едва начав, тут же сворачивает историю. – Долго рассказывать. А если резюмировать, я так и не смог привыкнуть к Ольге с другим цветом волос.              – Его это так раздражало, что он заставлял меня носить шляпы даже в помещениях! – со смехом я вспоминаю то, что когда-то почти полгода выводило меня из себя.              – Ты, как всегда, преувеличиваешь, моя дорогая, – сдержанно отвечает Жан и со снисходительной улыбкой напоминает мне собрать в дорогу сумочку. Чертыхнувшись, уже готовая было отправиться в путь, я признаю его правоту и молча разворачиваюсь в сторону лестницы.              Пока я, лихорадочно перерывая вещи, ищу, подбираю и собираю сумку, Жан приносит мне завтрак – стакан крови и по моей просьбе остатки вчерашнего пирога.              – Мы зря не отмечали Дни рождения, – подойдя со спины, он обнимает меня и кладет подбородок мне на плечо, – я и забыл, какое удовольствие планировать для тебя праздник. Помнишь, как перед Первой мировой я сюрпризом отвез тебя в Ниццу? Твой День рождения мы встретили в поезде.              – И отметили кровью проводника, – подхватываю я, вспоминая, какой пьяной от счастья, любви и благодарности пребывала я всю поездку… пока мы вдрызг не разругались в Провансе.              – А потом был Прованс, – вторит моим воспоминаниям Жан. – И ради твоего удовольствия я пошел на настоящее преступление.              – Родной, ты грабанул практически не охраняемый музей… который и музеем-то назвать язык не поворачивается! En fait, tu as pris le bonbon du bébé!              – Ну что ж ты портишь такую красивую историю?! – притворно возмущается он и, посерьезнев, круто разворачивает меня к себе. – Пообещай, что будешь вести себя осторожно. Не привлекать внимания не прошу, это невозможно. Просто не забывай, что твой дар работает через раз. И…              – И я тебя услышала! – перебиваю я и повожу плечами в попытке освободиться из его хватки. – Прости меня, но я беременная, а не сумасшедшая. Я не собираюсь рисковать ни собой, ни ребенком, ни вами!              – Оля, а можно я договорю? – так и не отпустив мои плечи, мягко спрашивает он и дожидается моего кивка. – Я хотел пожелать тебе отлично провести время. Расслабься. Забудь о хранителях, о нас, о ребенке. Проведи этот день с удовольствием. Пусть он запомнится тебе только хорошим.              Уже на втором сказанном им предложении мои глаза защипало от слез. Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, стараясь успокоиться, а он, будто желая усугубить мое состояние, наклоняется и с нежностью целует меня в лоб.              – Оленька, это просто гормоны, – с грустной улыбкой поясняет он появление влаги на моих глазах, но я зло кручу головой и, стряхнув с себя руки Жана, обнимаю его за шею. Приподнимаюсь на цыпочки в чертовых туфлях без каблука и прижимаюсь губами к его губам. Пошатнувшись от неожиданности, он делает шаг назад, но умудряется сохранить равновесие, резко вскидывает руки вверх и, обхватив мое лицо ладонями, настойчиво, будто не может насытиться, углубляет поцелуй, не позволяет отстраниться, вынуждает мои губы раскрыться, с громким стоном проводит по ним языком, запускает пальцы в обрамляющие лицо черные пряди.              – Это не гормоны. Это ты, – шепотом выдыхаю я ему в рот, и только тогда он выпускает меня. Я перевожу дыхание, жду, до жеста зная всё, что он сделает и скажет. С улыбкой принимаю из его рук белоснежный платок, без просьбы стираю помаду с его губ, возвращаю ему платок и поднимаю вверх лицо, чтобы ему было удобнее убрать следы «преступления» с моих.              – Когда мы с тобой свернули не туда? – задает он предсказуемый вопрос, и без паузы на обдумывание ответа я отвечаю.              – Как только познакомились, мой милый. Сразу же. Но в этом и прелесть. Иначе это были бы не мы с тобой. И наша история оказалась бы банальной и очень короткой.              – Верно, – едва слышно соглашается Жан и вновь берет за плечи, разворачивая меня к столику с подносом с едой. – Поешь и подходи к воротам. Сережа обещал вывести машину из гаража. Tu es ma compagne pour la vie éternelle.              – Et tu es l'amour de ma vie, – говорю я ему в спину. На мгновение он замирает, чуть ссутулившись, словно мои слова неподъемной тяжестью падают ему на плечи, а затем оборачивается и одаривает меня лучезарной улыбкой.              – Tu es la meilleure compagne de la vie éternelle dont je n'ai jamais osé rêver, – с чувством произносит он и оставляет меня одну.              Кончиками пальцев я провожу по своим губам, улыбаюсь, как школьница, впервые познавшая сладость поцелуя с любимым мужчиной, и, торопясь поскорее покончить с завтраком, набрасываюсь на еду.              Через пять минут спустившись вниз, я подзываю Роберта, чтобы выпустить его в сад, и едва ли не бегом устремляюсь к высоким железным воротам. Перед ними уже стои́т черный спортивный внедорожник, и, завидев его, я убыстряю шаг.              – Можно мне за руль? – сходу спрашиваю я у ожидающих меня возле машины мужчин.              Синхронно они поворачивают ко мне головы и отвечают одновременно.              – Нет, – категорично заявляет Жан.              – Ну, конечно, – радостно разрешает Сережа.              – А если подумать? – Я приближаюсь вплотную к вновь отказывающему мне в невинном удовольствии бывшему мужу. – Ты уже лишил меня стольких маленьких и крупных радостей! Запретил трахаться – когда, как и сколько я хочу. Я согласилась носить обувь, похожую на калоши. Повторяю, я беременная, а не больная! Дай мне сесть за руль!              – Оленька, проблема не в том, что ты беременная. Проблема в твоем стиле вождения. Ты привыкла гнать и не бояться ни бога, ни черта, ни дэпээсника.              – Если дело в этом, давай я поклянусь тебе, что не превышу шестидесяти километров в час. Ну, в мой день! Ну, пожалуйста, – умоляющим голосом произношу я, с утрированной нежностью провожу тыльной стороной ладони по его щеке, но он тяжело вздыхает и качает головой.              – Оля, это я тебя прошу. Включи голову. У тебя нет прав. Нет паспорта. Ольга Анваровна Воронцова, скорее всего, еще в феврале упокоилась в шестой по счету могиле. Как и светлой памяти Жан Иванович. Нас с тобой больше нет, Оля. Я думаю над тем, что делать дальше. Но из нас троих только Сережа во всех смыслах слова живой человек. Хотя я и тут перестраховался. Снял наличные на случай, если нас остановят на дороге.              – Жан, ну пусть она поведет хотя бы до выезда на трассу, – видя искреннее огорчение на моем лице, предлагает Сережа, и я с благодарностью пожимаю его ладонь.              Махнув рукой и картинно подняв очи к небу, Жан забирает у меня сумочку и открывает передо мной дверцу.              – Благодарю, милый зануда, – успеваю прошептать я ему и, счастливая, как ребенок, получивший заветный подарок, занимаю водительское кресло. Усевшись, я «обживаюсь» в своих временных владениях, поправляю зеркало, пристегиваюсь и коротко приказываю. – Всем пристегнуться! Стартуем!              Разумеется, и для обоих пассажиров это не становится неожиданностью, как только выруливаю на дорогу, я забываю о данном Жану обещании не разгонять машину больше шестидесяти километров. Грех – не вдавить педаль газа на пустой дороге, управляя превосходным, послушным малейшему моему желанию автомобилем. Но я не успеваю насладиться высокой скоростью, так как, стóит нам отъехать от дома, одна проселочная дорога сменяется другой, а подрулив к выезду на трассу, я сама, без напоминаний торможу и меняюсь с Сережей местами. Меньше всего на свете мне хочется по-дурацки подставиться. Ради минутного куража рискнуть собой и всеми, кто мне дорог.              Без приключений мы проезжаем указатель «Великие Луки». Жадно, не сводя с каждого глаз, пока не скрывается из вида, я вглядываюсь в лица прохожих, встречающихся на нашем пути, и с изумленным ужасом сознаю, насколько отвыкла от людей в нашем добровольном заточении. Как мало времени, всего несколько месяцев понадобилось мне, чтобы вконец «одичать» и начать бояться задерживающихся на мне взглядов.              Пока мы с Сережей гуляем по торговому центру, я не снимаю темных очков и невольно напрягаюсь всякий раз, как приходится вступать в контакт с кем-то из посетителей или персонала. По моему настоянию, в кинотеатре мы выбираем какой-то ужастик, от просмотра которого я не получаю ни малейшего удовольствия, однако, когда Сережа в середине фильма срывается с места, чтобы принести для меня большую плошку мороженого, происходящее на экране перестает меня волновать. Заледеневшими пальцами я нахожу в темноте зала теплую ладонь Сережи и, встретившись с ним взглядами, решаю, что досматривать глупый фильм будет досадной тратой катастрофически быстро заканчивающегося отведенного на мой праздничный выход в свет времени.              Потянув его за руку, я увлекаю Сережу к выходу из кинозала, затем кинотеатра и из торгового центра. Оказавшись снаружи, я тащу его по оживленной улице к виднеющемуся вдалеке «зеленому оазису». Перейдя дорогу, мы проходим по живописной аллейке маленького, но симпатичного сквера и уединяемся в теньке на лавочке.              Несмотря на по-летнему теплую погоду в парке немноголюдно, и я наконец решаюсь снять очки и расслабленно выдыхаю.              – Я не думала, что меня будут пугать обычные люди. За столько лет я отвыкла бояться. Но мне на каждом шагу мерещатся хранители, – признаю́сь я Сереже, и он обнимает меня за плечи.              – Это нормально, Оленька. Абсолютно нормально, – заверяет он, прижимаясь губами к моему виску. – Я тоже боюсь. Правда, не за себя, за тебя и лялеч… прости, малышку. Самое мерзкое, я понимаю, что не смогу тебя защитить. Буду биться до последней капли крови, но толку с меня…              – Да и я вряд ли смогу, как прежде, швыряться людьми, так что мы с тобой в одинаковом положении, мой хороший. Будь, что будет. Но я благодарна вам. Безмерно благодарна за этот день. Когда мы гуляли, иногда мне удавалось забыться. Словно со мной не происходило ничего страшного. И мне было так хорошо, Сережа. Так непередаваемо хорошо!              – Олечка, на это мы и рассчитывали. На всякий случай Жан где-то неподалеку от нас. Я рад, что мы его не видим. Но он наблюдает и в случае необходимости придет на помощь. И ты знаешь, вот в такие моменты, хочешь не хочешь, а пожалеешь, что не вампир.              Его слова производят на меня эффект, на который Сережа явно не рассчитывал. Вдруг я решаюсь на разговор, который вынашивала долгие месяцы и никак не решалась завести. Захочет ли он, чтобы его обратили? Вечность со мной – привлекает его или страшит?              – Сережа, – зову я странно высоким голоском и, откашлявшись, продолжаю, – скажи, пожалуйста, ты думал о том, что будет, когда ты умрешь?              Вздрогнув, он поворачивает ко мне побледневшее лицо. К его чести, не ходит вокруг да около и не притворяется, что не понял, в чем суть моего вопроса.              – Оля, я думал. И я не знаю, – честно говорит он и пожимает плечами. – С одной стороны, вечная жизнь – заманчивая штуковина, но, рёбаный йод, Оля, она – вечная. От одной мысли можно рехнуться! И потом… я не хочу стать для тебя вторым Жаном.              – Думаешь, по-другому не получится? – Я тоже не разыгрываю непонимание и со вздохом прикрываю глаза. – Могу сказать одно. Ты – не Жан. Поэтому у нас есть шанс, Сережа. Если с тобой что-то случится…              – Я планирую дожить хотя бы до сорока, – перебивает меня Сережа и мягко просит посмотреть на него. – Олечка, дорогая моя, если ты хочешь меня в вечности и у меня будет выбор, я тебе обещаю, что соглашусь на любые условия. Знаешь, какая гордость меня распирала сегодня в ТЦ? На тебя оглядывались и мужчины, и женщины. А ты была со мной. Идеальная до кончиков ногтей!              Честно попытавшись смутиться, я быстро сдаюсь и улыбаюсь Сереже во все тридцать два зуба.              – Если бы тебя не было, тебя стоило бы выдумать, – с благодарной нежностью говорю я и крепко сжимаю его руку. – Я хочу, чтобы ты жил много дольше, чем сорок лет. Поверь мне, ты и моргнуть не успеешь, как те самые сорок лет пролетят. Время быстротечно. И сейчас, когда моя собственная вечность под большим вопросом, я это чувствую буквально кожей. Время ускользает, песчинками просачивается сквозь пальцы, растворяется в воздухе, как парок изо рта в зимний день. Правда в том, Сережа, что я сама не знаю, где я буду, когда тебе исполнится сорок. Быть может, к твоему юбилею я давно истлею в могиле.              – Шшш, – он круто разворачивается ко мне и с силой стискивает мои плечи руками, – не произноси вслух! Этого не будет, слышишь?! Ты родишь здоровую красивую девочку, и Жан обратит тебя, если всё не отыграется назад само.              – Сереженька, милый, чтобы обратить, меня надо сначала убить. Кто это будет делать? Ты? Он? Я сама? Нет никакой гарантии, что во второй раз результат будет тем же. Никакой долбаной гарантии, мой дорогой, – впервые я озвучиваю главные свои страхи и с извращенным удовольствием вижу в глазах Сережи отражение собственных эмоций. Он так же боится за меня. Так же, как и я, злится от одной только мысли о возможности, что обещанное Жаном обращение не сработает.              – Оля, – говорит он твердым, уверенным голосом, будто всерьез верит, что проведение не сможет ослушаться его приказного тона, – с тобой всё будет хорошо. Услышала меня? И с тобой, и с нашей дочерью всё будет в порядке.              – Тебе Жан обещал? – Я не могу сдержать улыбки.              – Зря ты в него не веришь, – удивив меня искренней безапелляционной уверенностью в чудесной всесильности соперника, категорично заявляет Сережа и вдруг изменяется в лице. Чуть смущенно он наклоняется к моему уху и сообщает, – я написал для тебя песню.              – Сережа? – в еще бóльшем изумлении переспрашиваю я.              Серьезный и строгий, он смотрит на меня пристально, долго и, решившись, кивает и застенчиво улыбается.              – У меня нет ни гитары, ни рояля в кустах. Я хотел спеть тебе утром, когда ты проснешься, но Жан пришел раньше, а при нем я не хочу. Это личное. Только твое и мое. Поэтому я не хочу откладывать на вечер. Вечером мы вряд ли останемся наедине.              – Вряд ли, – согласно откликаюсь я. Недоверчиво прислушиваюсь к самой себе и вдруг понимаю, что смущена не меньше Сережи. Теряюсь под его пристальным взглядом, не знаю, куда деть руки. И отчего-то признаюсь в том, что хотела от него скрыть. – Мне исполнился сто девяносто один год. В голове не укладывается, да?              – Я даю тебе добро, – с той же серьезностью и так же невпопад говорит Сережа и, взяв мою руку, целует в раскрытую ладошку. – Если я умру, а у вас будет возможность и желание меня обратить, делайте. С тобой и вечность покажется мне мгновением.              – Сережа, – на выдохе произношу я и растягиваю подрагивающие губы в кривую улыбку. – Спасибо. Я должна была услышать это от тебя. Значит, песня? О нас?              – О нас, Олечка, – кивает он и наклоняется еще ближе, к самому моему уху. – Если я буду петь в полный голос, мы привлечем нежелательное внимание. Поэтому я спою тихо-тихо. Только для тебя одной. А потом, если ты захочешь, спою под гитару, как полагается. Могу записать тебе на телефон. Но только если тебе, правда, понравится. А я… я совсем не уверен. Это мой первый опыт. Я пишу совсем другие песни. Ты же была на моем выступлении.              Я вспоминаю переполненный людьми бар, всклокоченного юношу на сцене, кажется, только глазами похожего на моего Сережу, и понимающе киваю.              – Олечка, «Вверх», – шепчет он мне название своей песни, выдерживает паузу и пропевает первые слова, заставляющие мое сердце затрепетать и бешено забиться. – Ты моя. Ты моя.              Уже мгновение спустя я прикрываю руками рот, чтобы удержать рвущееся из груди рыдание. Тихо-тихо, только для меня, как и обещал, он, отбивая ритм пальцами по скамье, выплетает изящное кружево слов посвященной мне песни – о нас, о его чувстве ко мне, необузданном, диком, исполненном опасности, но трепетном, окрыляющем, возносящим вверх, выше деревьев, выше гудроном залитых крыш, высоко-высоко-высоко! Еще мгновение, и я воспаряю с ним, рядом, рука в руке рею флагом на ветру, захлебываюсь радостью – чистой, светлой, ничем не разбавленной! Я смеюсь и плачу, очарованная, зачарованная вызывающим у меня мурашки по коже, местами резковатым, но обезоруживающе, подкупающе искренним текстом песни, которую впервые за сто девяносто один год жизни написал для меня любимый мужчина.              – Будто в сказке я. Будто спасся я. Будто ты для меня была создана из огня, из смолы, из терпкого воздуха, – поет мне Сережа и осторожно, подушечками пальцев стирает с моих глаз слезы.              – Неоднозначная и многоликая. Неоромантику в поиске кликая, ищу тебя в пабликах, трогаю тебя струнами, фрустрирую, – поет Сережа, и у меня перехватывает дыхание от кружащего голову восторга.              – Ты моя, ты моя, ты моя, ты иная, опасная, дикая, двойная сплошная. Вверх! Мы с тобой летим вверх! – поет Сережа, а я поддаюсь порыву, перехватываю налету его руку и прижимаю ее к своим губам.              – Когда-то давным-давно мне посвящали стихи, – после длительной паузы, когда слова песни прекращают звучать в моей голове, я наконец чувствую себя в силах заговорить, – и Жан тоже, тоже писал для меня, и это было прекрасно, Сережа. Но никогда для меня и обо мне не писали песен. Спасибо тебе за нее. За такую искреннюю, светлую, вдохновляющую, жизнеутверждающую! Думаю, мои слезы сказали тебе куда больше, чем неуклюжая благодарность. Ты такой талантливый, хороший мой. И я так благодарна судьбе за то, что ты у меня есть.              – С Днем рождения, Олечка, – по-прежнему на ушко шепчет он и, не стесняясь редких прохожих, разворачивает к себе мое лицо и с присущей нашим отношениям страстью крепко целует в губы. Отпустив меня, он прижимается лбом к моему лбу и шепотом продолжает. – Я люблю тебя больше жизни. И… я горжусь тобой. Тем, как ты справляешься с переменами. Беременность – такая сложная штука. А в твоем случае… Олечка, я знал, что ты идеально владеешь собой. Но честно, не подозревал, из какого прочного железа ты сделана.              – Железная леди? – улыбаюсь я и зарываюсь пальцами в его неидеально, но аккуратно постриженные волосы. – Нет, Сережа. Сейчас это точно не про меня. Я боюсь. Так боюсь… всего – и будущего, и перемен, и того, каким будет наш ребенок. Хочу, пытаюсь верить в лучшее, но мне по-настоящему страшно. Меня спасает только то, что у меня есть ты и Жан. Благодаря вам я справляюсь с тем, что кажется мне непосильным. Это вы даете мне силы продолжать жить и бороться. Вы вытащили меня из клетки, там, у хранителей. И продолжаете вытаскивать, теперь уже из клетки, в которую я загоняю себя сама, своими чертовыми страхами.              – Олечка, дорогая моя, – сокрушенно выпаливает Сережа. Вздрагивает и отшатывается от меня, когда на его плечо ложится чья-то ладонь.              – Конечно же, ты не мог подождать. – Я смаргиваю слезы и поворачиваюсь к подошедшему Жану. Он улыбается и протягивает мне тысяча сто первый за нашу историю белоснежный платок.              – Ну, конечно же, нет. Сережа, я же просил тебя. Только хорошее настроение. Никаких драм! Когда угодно, но только не сегодня. И раз ты не внял голосу разума из моих уст, то я отбираю у тебя Олю, дорогой Серж, – объявляет Жан и с галантной учтивостью подает мне руку. – Миледи, позволите сопроводить вас на праздничный ужин?              Я заглядываю в его лицо и не могу скрыть ответной улыбки. Если захочет, этот человек сможет рассмешить меня и на смертном одре!              – Сереженька, спасибо за песню. Люблю тебя, – шепотом говорю я на ухо Сереже и опираюсь на предложенную Жаном руку. – Куда вы меня поведете, милорд? Надеюсь, это недалеко?              – Олюшка, мы в Великих Луках. Здесь понятие «далеко» теряет свое исконное значение. Если ты ускоришь шаг, мы дойдем туда за десять минут. А если наш любезный Серж соблаговолит не испепелять меня взглядом и подвезет, то мы будем на месте уже минуты через три. Тут рядом. Сережа? S'il te plaît!              – Олюшку я готов отвезти даже на луну, – с упором на излюбленную Жаном вариацию моего имени произносит Сережа и первым, обогнав нас, устремляется через сквер к месту, где мы припарковали «наш» внедорожник.              – Ну что? – приноровившись к моему быстрому шагу, насмешливым тоном уточняет у меня Жан. – На луну или в ресторан? Искренне рекомендую тебе выбрать последнее. Только подумай, Оля. Это будет твой первый за полтора века ресторан, в котором тебе посчастливится попробовать лучшие блюда от шефа!              – Жан, дорогой, мы всё еще в Великих Луках. Вряд ли здешние рестораторы могут похвастаться мишленовскими звездами.              – Я просмотрел отзывы и даже побеседовал со здешним шефом по поводу пары особенных блюд. И в любом случае, это будет лучше, чем готовит кто-то из нас троих. И точно не хуже, чем готовит приглашенный повар из агентства. Так что, Оля? Луна или ресторан?              – Балабол! – односложно отвечаю я и, о, чудо! Жан затыкается до самой стоянки. После минутного замешательства, пока оба мужчины сверлят друг друга настороженными взглядами, беззвучно меряясь причинными местами и выясняя, кто из них удостоится чести открыть для меня дверь машины, я обхожу Сережу и, распахнув дверцу, забираюсь в салон.              – Оля, не расстраивай нашего трепетного юношу. Дай хотя бы ему почувствовать себя мужчиной, – с заднего сидения просит меня Жан, и я обращаю внимание, как белеют стиснувшие руль пальцы Сережи.              – Чтобы почувствовать себя мужчиной, Сереже не нужно доказывать свое превосходство перед женщиной. Он мужчина по умолчанию. Так, хороший мой? – тихо спрашиваю я и мягко касаюсь его руки.              – Так, Оля, – с благодарной улыбкой поворачивается ко мне тот и, спросив у Жана адрес, заводит мотор.              – Современный юноша, профеминист, – доносится до нас сзади. – Это мы, неандертальцы галантного века, продолжаем блюсти устаревшие условности и традиции.              – Сетуешь, что твоя хваленая галантность перестала завлекать женщин, как в былые времена? С современными девушками приходится покрутиться, да, милый? – Я перевожу для Сережи смысл жалобы Жана и провожу рукой по черным прядям нашего водителя. – Впрочем, меня не касаются твои любовные похождения. Но искренне интересно, кто тот парикмахер, что так небрежно, но симпатично обкорнал моего Сережу?              – Я не хотел тебя утруждать, – подает голос Сережа, но Жан не дает ему договорить.              – Как я мог отпустить его с тобой на праздничный променад с челкой, как у собаки-бобтейла?! В твой день, моя милая, хотелось, чтобы кавалер соответствовал даме сердца. А если задуматься, ради тебя, Оленька, я что только ни делал и кем только ни был! А вот роль цирюльника, как ты наверняка не забыла, я уже исполнял.              – А кого ты стриг ради Оленьки? – неумело скрывая интерес, утрированно грубовато переспрашивает Сережа, а мне очень хочется, чтобы Жан ответил, что пошутил. Ни сегодня, в свой День рождения, ни в какой-либо другой день я не рвусь вспоминать страшную и для меня, и для страны зиму 1943 года, когда я вернулась в полуразрушенный Смоленск, только-только приходящий в себя после двухлетней гитлеровской оккупации.              – Оленьку и стриг, Сережа, – чужим глухим голосом отвечает Жан, и я усилием воли запрещаю себе оборачиваться назад, чтобы не видеть его лица. – Оленьку и стриг.              В салоне воцаряется неуютная тишина. Мы молчим всю поездку до кафе, которое Жан по одному ему ведомой причине окрестил рестораном и продолжал упорствовать в откровенном своем заблуждении. Я скашиваю глаза на будто выточенный из камня профиль Сережи, легонько касаюсь его ладони, и только тогда он делает неудачную, но всё же попытку придать своему лицу радостное выражение. Он ждет, что мы с Жаном попрощаемся и покинем машину, однако мы продолжаем сидеть, словно позабыв цель поездки.              – Это было в конце сорок третьего, Сережа, – подает голос Жан, когда я уже готова была облегченно вздохнуть, понадеявшись, что хотя бы в честь моего Дня рождения он найдет для болезненных рассказов о нашем военном прошлом более подходящее время. – Я воевал на западном фронте. Осенью сорок третьего мы освободили Смоленск. Помню, как впервые после двух лет оккупации вошел в город и ни черта его не узнал. Нашего с Ольгой дома больше не было. Я чувствовал себя так странно, будто пал жертвой изощренного проклятия. Как будто специально, были уничтожены практически все значимые для меня места. Неприкаянной тенью я бродил по полуразрушенному городу, пока наконец в больнице, ставшей военным госпиталем, не встретил одного из хранителей. Тяжелораненый, он был в сознании и рассказал мне, что наш дед ушел в партизаны, глава хранителей с семьей уехали в эвакуацию куда-то под Ташкент, а от Оли с начала войны не было никаких вестей. Меня демобилизовали в связи с контузией, и я наконец занялся своим делом – спасал жизни, а не отнимал. Вот так, Сережа, я и остался в Смоленске, а в декабре, ближе к Новому году на пороге моего кабинета возник призрак той, кого я боялся никогда уже не увидеть.              – Жан, пожалуйста, – без особой надежды прошу я, отдавая себе отчет, что мужчины меня не услышат. Одному – жизненно необходимо выговориться. Другому – узнать еще одну похожую на страшную сказку историю из моей прошлой жизни. Я знаю, уверена, что Сережа вспомнил мой рассказ о том, как я чуть не погибла, легкомысленно позволив себя повесить на площади навсегда оставшейся для меня безымянной, богом забытой деревеньки. Вспомнил и безо всяких сомнений сопоставил его с повествованием Жана. На мое счастье, бывший супруг не знает причины и подробностей моего путешествия домой. Может только предполагать, основываясь на том, в каком виде я предстала перед ним, заявившись в больницу посреди студеной беззвездной ночи.              – Я сказал «призрак», Сережа, потому что та женщина, что вернулась с войны, если и была похожа на Ольгу, то только лицом. Разумеется, я ее узнал. Это была Ольга, и я не мог ее не узнать. Но на мгновение – такое жуткое, Сережа, по-настоящему кошмарное, мне показалось, что я ошибся. Я испугался, что вошедшая женщина заговорит со мной чужим, не Олиным голосом, и я пойму, что принял горячо желаемое за действительное. Ее лицо выглядело похожим на лицо моей Оленьки. Похожим и только! Осунувшаяся, худющая, с заострившимися чертами, синяками под глазами, всецело она олицетворяла собой понятие «живой труп». Я попытался ее обнять, а она оттолкнула меня и заревела, как маленькая девочка. Не заплакала, Сережа. Именно заревела. Громко, страшно, безутешно. К своему стыду, я отшатнулся от нее. Испугался. Так испугался, что, будь я человеком, непременно словил бы сердечный приступ. Я смотрел, во все глаза таращился на пришедшую ко мне женщину и понимал, что она не может быть Ольгой. Моя Ольга в самых страшных ситуациях сохраняла самообладание. За годы, что я знал ее, всего несколько раз видел ее в слезах. И никогда она не плакала так, как в ту, самими небесами проклятую ночь! Она что-то говорила мне, незнакомая женщина с лицом моей Ольги, а я не мог разобрать ее слов из-за плача. Чудом я расслышал две фразы: «Ольга умерла» и «Не трогай меня, у меня вши». Произнеся последнюю, женщина метнулась к столу, схватила канцелярские ножницы и начала безжалостно кромсать ими свои волосы. Грязные, спутанные, но, черт, Сережа, как же мне было их жалко, словно чертовыми ножницами она отстригала куски моей собственной плоти. Не сразу я смог с ней справиться. Не сразу остановил. А потом, когда мы оба пришли в себя и успокоились, я, как сумел, привел ее голову в порядок. Постриг теми же ножницами.              – Получилось ужасно неряшливо, но я благодарна ему за всё, что он для меня сделал, – так же не обращаясь к бывшему мужу напрямую, благодарю я. Не хочу, но вспоминаю его полные невыплаканных слез глаза, которыми он смотрел на меня, пока грел воду, отмывал, оттирал меня в полусознательном состоянии, словно куклу, одну за другой приводил ко мне худых, как и я, медсестер, чтобы я могла поесть без ощутимого вреда для здоровья девушек, которых он выбрал для меня в качестве ужина и завтрака. «Теперь мы вместе, и всё будет хорошо», – нашептывал он мне, укачивая на своих коленях, будто ребенка. «Что бы ни случилось, теперь ты со мной, а значит в безопасности. Никогда и никому я не позволю тебя обидеть», – приговаривал он, а у меня не было ни сил, ни желания сострить, что «скорее обидчиком станет он сам». Я внимала ему, каждым произнесенным словом по капле вливавшему в меня жизнь, всем своим существом впитывала сказанное, смотрела в глаза, которые потеряла надежду увидеть снова, ежеминутно дотрагивалась до лица Жана, чтобы убедиться в его реальности. Он не просто отмыл и постриг меня, когда я опасно балансировала, стоя на самом краю пропасти. Сыграл отнюдь не роль моего цирюльника. Той ночью Жан вновь стал моим спасителем. Выдернул из уже сомкнувшейся на моем горле пасти безумия. Исцелил душу. Силой своей любви заставил меня вновь почувствовать себя человеком. Живой. Женщиной. Его всё еще Ольгой.              Я оборачиваюсь к Жану и без удивления вижу в его глазах ту же боль, что и семьдесят семь лет назад. Конечно же, он помнит следующее утро – серое, мрачное, мерзлую комнатушку, служившую ему кабинетом, и как я, сгорбившись на его кушетке, тихонько скулила всякий раз, как щелкали ножницы, подрезавшие очередную старательно вымытую и гребнем вычесанную Жаном светлую прядку.              – Сорок четвертый год мы встретили вместе… Сережа, – говорю я и прилагаю усилия, чтобы разорвать наш с Жаном зрительный контакт. Вспоминаю подвал госпиталя, в котором мы укрывались от ночных налетов. Украшенную фольгой еловую веточку. Нежное рукопожатие ровно в полночь. Несбывшееся обещание, что «вот-вот всё закончится». Мягкое прикосновение его губ сначала к моей щеке, затем с вопросительным взглядом к уголку губ. Вспоминаю, как мы потеряли голову, стоило нашим губам встретиться. Меня как будто ударило током, настолько оголенными были нервы, настолько изголодались мы друг по другу. Вспоминаю его заледеневшие, неуклюжие от мороза пальцы, расстегивавшие пуговицы и крючки, распутывавшие бесконечные завязки навьюченной на меня, словно капустные листы, одежды. Хриплое дыхание возле самого своего уха. Благословенную тяжесть его тела. Вспоминаю, как рыдала, то ли захлебываясь от восторга долгожданного единения, то ли оплакивая годы разлуки. Вспоминаю тысячекратно повторенное нами слово «люблю». И неоправданную и неоправдавшуюся веру, что теперь-то мы будем вместе всегда.              – В январе Ольге сделали новую легенду. И мы не виделись с ней, бог даст памяти, до самого лета, – слышу я голос Жана. Мне становится нечем дышать, быстро, словно всерьез боюсь опоздать на чертов ужин, целу́ю Сережу в щеку и торопливо, неуклюже выбираюсь из салона на свежий воздух.              «Мы не виделись до самого лета», – повторяю я про себя, дожидаясь Жана у входа в кафе. Думаю о духоте больничного подвала. Об уставшем лице бывшего мужа, его отстраненном взгляде, некрасивой бороде, сделавшей его еще более чужим, почти незнакомцем. О молоденькой девушке в белом халатике, которую он обнимал за вздрагивающие плечики всякий раз, как над нами падала и разрывалась бомба. О непроизнесенном мной «прости». О неуслышанном «прощаю». Об еще одном не случившимся после долгой разлуки объятии. О горячо желанном, но в какой уже раз кажущемся невозможным поцелуе. Воистину наша жизнь – гимн упущенным возможностям, неосуществленным порывам и неразрешенным конфликтам!              – Прости, я наговорил лишнего, – извиняется подошедший ко мне со спины Жан. Я не оборачиваюсь назад, не нахожу в себе сил для ответа. Воспоминания растревоженными насекомыми роятся в моей голове, душат невыплаканными слезами, не отпускают, сдавливают грудную клетку – до паники мешают вдохнуть, непроизвольно я хватаюсь за горло, издаю странный сдавленный хрип, и уже в следующее мгновение руки всегда и всё понимающего про меня мужчины обвивают меня нежно, бережно, но крепко – именно так, как необходимо. Я прижимаюсь спиной к его теплому телу, с легкостью набираю полные легкие воздуха, расслабленно выдыхаю и наконец чувствую, что в силах заговорить.              – Жан, какая же я подлая и мстительная… – произношу я категоричное, выношенное десятилетиями признание. Жан не опровергает мои слова и не соглашается с ними, он, будто ничего не услышал, берет меня за руку и, прошептав на ухо: «Пожалей Сережу», настойчиво тянет за собой ко входу в кафе-«ресторан». Распахнув передо мной дверь и пропустив вперед, он здоровается с хостес – как и полагается, молодой и очаровательной – и нас, ни о чем более не спрашивая, проводят через полупустой зал в отдельную кабину, скрытую за тяжелой бархатной портьерой.              – Как занавес в театре, – комментирует Жан, отодвигая для меня стул. – Знал, что ты оценишь!              Благодарно кивнув, я берусь за меню, но он кладет свою руку на мою ладонь и отрицательно качает головой.              – У меня всё схвачено, – говорит он, и они с сопроводившей нас девушкой обмениваются понимающими взглядами и кивками.              – Алкоголь? – задает она один единственный вопрос.              – Всё с собой, как договорились, – отвечает Жан и в очередной раз изумляет меня, из ниоткуда явив на свет божий небольшую бутылку с красной жидкостью и винной этикеткой.              – Бокалы сейчас принесут, – улыбается девушка и, пожелав нам приятного вечера, оставляет одних, задернув за собой штору-занавес.              – Оля, этот день и особенно вечер должны были стать для тебя особенными. По-настоящему незабываемыми, слышишь? – Жан заговаривает тут же, как мы остаемся наедине. Ставит бутыль на стол и, перегнувшись через стол протягивает мне обе руки. – Пожалуйста, прости, что заговорил про войну. Оно само! Оля, правда, само. Ты спросила, кто постриг Сережу и…              – Ничего страшного, – останавливаю его я, несколько вымученно улыбаюсь и решительно вкладываю руки в его ладони. – Это не только плохие воспоминания. Я рада возможности вспомнить о тебе хорошее.              Отпустив мои руки, он привстает, дотягивается до когда-то подаренной им сережки и с горечью усмехается.              – Не так-то их и много, да? Хороших воспоминаний, – говорит он и, буквально рухнув на стул, откидывается назад.              – Больше, чем ты думаешь, – успеваю возразить я, когда подошедшие официанты приносят бокалы и вазу с белоснежными пионами. Перед нами ставят тарелки, выкладывают приборы, вновь желают приятного вечера и скрываются за портьерой. – Не мог оставить меня без цветов?              – Не мог, – просто отвечает он и крутит вазу так, чтобы мне было лучше видно безупречные раскрывшиеся бутоны. – Увы, для тебя я предсказуем всегда и во всём. Твой злой гений, так?              – Вовсе нет, – до головокружения резко отрицательно качаю головой я и цепко хватаю его за руку, которую он уже собирался убрать со стола. – Черт бы тебя побрал, Жан! Если бы я не встретила тебя, от меня осталась бы истлевшая кучка праха! Ты не религиозен и не бредишь псевдогуманизмом, как дед. В смерти нет ничего естественного. Как нет ничего красивого. Если есть возможность ее избежать, преступно не воспользоваться шансом! Жан, только задумайся! Мы отмечаем мое стодевяностооднолетие! И всё благодаря тебе! Всё – и хорошее, и плохое – в моей жизни случается только благодаря тебе!              – Плохое… – стои́т на своем Жан, принимаясь откручивать крышечку на бутылке с припасенной для нашего ужина кровью. – Оля, я скажу отвратительную вещь. Несусветную глупость для тебя. Ты знаешь… у меня никогда не было столько свободного времени, как в последние месяцы. Я честно пытался продолжить писать диссертацию, но, кажется, время моих научных изысканий кануло в лету. У меня была возможность многое обдумать. Переосмыслить. Это ты, одна из нас троих, занята по-настоящему важным делом. Вынашиваешь ребенка. А мы с Сережей... мы маемся от скуки. Ему бы учиться, пока есть возможность, но вместо этого он с утра и до вечера бренчит на гитаре в своей бильярдной. Ну вот, теперь я еще и брюзжу в соответствии с календарным возрастом. Подай бокал, пожалуйста.              Я жду, пока он наполняет наши бокалы, возвращает мне мой и, отодвинув стул, поднимается на ноги.              – Оленька, дорогая моя девочка, мне жаль, что я многое не понимал, принимал как должное, не ценил, не вкладывался, изменял. Ты заслуживаешь совсем другого отношения. Я наблюдал за вами с Сережей сегодня. Понятно, что он незрелый и неискушенный мальчишка, но… уже сейчас он так хорош с тобой, для тебя, каким мне не стать и через сто лет! Но обо всём позже. Сейчас я хочу поздравить тебя. Tu es la femme préférée de ma vie. Будь счастлива – с Сережей ли, со мной, с нами двумя, черт с ним, с кем-угодно третьим, просто будь. Живи! Приятно удивляйся, как сегодня! Profitez de chaque jour de votre éternité sans fin. J'ai adoré chaque instant à vos côtés. И пусть с нашей лялечкой всё будет хорошо! Уверен, она будет такой же сильной, умной и прекрасной, как ты. Люблю тебя. С Днем рождения!              Кусая губы, чтобы не разреветься во время тоста, я протягиваю к нему бокал, хрусталь издает мелодичный звон, и я пью – жадно, не заботясь об аккуратности, соблюдении этикета, манер. Отчаянно я боюсь напугать Жана слезами, не хочу портить вечер, благодарна за цветы, за каждое сказанное им слово. Одновременно, как нам всегда нравилось, мы демонстрируем друг другу клыки, и в облегчении я выдыхаю. Промокаю губы салфеткой и отвечаю улыбкой на улыбку подарившего мне еще один красивый праздник мужчины.              – Так вот, – зачем-то Жан продолжает упорствовать в исполнении никому не нужного сейчас душевного стриптиза, – у меня было достаточно времени, чтобы подумать. Обдумать твои слова, твои реакции… Ты знаешь, всё у нас было бы по-другому. Если бы я знал, что тебя ранят мои измены, их не было бы вовсе. Или ты никогда не узнала ни об одной из них. Ты так хорошо играла и так напрасно это делала! Я был уверен, что это… просто часть наших отношений. Что для тебя мои увлечения так же ничтожно значимы, как и для меня. Оля, я дурак, а не подлец и не садист. Понимаешь? Круглый идиот. И только когда в твоей жизни появился Сережа, я понял, что такое ревность и какую боль она может причинять. Прости меня. И не носи эти серьги. Дай их мне, пожалуйста.              Потрясенная его монологом, машинально я расстегиваю замочки и вынимаю из ушей тяжелые рубины. Будучи уверенной, что поразить меня сильнее Жан уже не сможет, шокировано я наблюдаю за тем, как он одну за другой прячет сережки между обивкой сиденья и деревянной спинкой соседнего с собой стула.              – Настоящие камни. Им цены нет. Ты сошел с ума? – спрашиваю я, но он довольно трясет головой и смеется в голос.              – Наоборот, Оленька! Я не сошел с ума. Я вошел в разум! Как кстати ты их надела. Дала мне шанс покосплеить Ильфа и Петрова. Жаль, мы не узнаем истории того, кто найдет в стуле сокровище.              – Ты серьезно оставишь их здесь?!              – Серьезно – мне не следовало их дарить. Это худший мой подарок за все годы нашего брака и постбрака. Сейчас было бы самое время вытащить из кармана другие серьги, новые, красивые, только для тебя, но…              – Но? – не выдерживаю я затянувшейся паузы, и лицо Жана озаряется так любимой мной улыбкой Чеширского кота.              – Действительно. А к чему нам «но»?! Оленька, слово дамы закон. Надеюсь, Сережа не разглядит, что на тебе другие серьги. Тоже рубины. Под твое платье. Но для тебя. Исключительно. Только. Для одной тебя.              – Сумасшедший! – повторяю я, с вожделением рассматривая крупные, но изящные рубиновые серьги, опять из ниоткуда появившиеся на ладони Жана. С удивлением замечаю, как мои пальцы подрагивают от предвкушения, когда я тянусь, чтобы забрать нежданный подарок. – Я рожу ребенка нищей! Ты растратил все наши деньги.              – Ну что ты, я слежу за тратами, – с умилительной серьезностью говорит он, и я, зная, что он прав и честен со мной, счастливо улыбаюсь – так импонируют мне его ответственность и рассудительность в вопросе финансового обеспечения нашей с Сережей будущей дочери.              Я примеряю серьги и, с позволения Жана, сбегáю в дамскую комнату. Подхожу к зеркалу, большому, хорошо освещенному, вдоволь любуюсь своей обновой и, заглянув по куда менее приятной и эстетичной нужде в одну из кабинок, я возвращаюсь к своему кавалеру.              На столе уже появились первые блюда, и я сразу же принимаюсь за дегустацию, вдруг осознав простую и, казалось бы, давно очевидную истину: с некоторых пор и до разрешения от бремени одной кровью я сыта не буду.              – Тебе очень идет, – говорит мне Жан, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как я расправляюсь с выбранными им для меня деликатесами. – Я, правда, был рад и удивлен, когда увидел на тебе эти рубины. Я думал, мне придется о них напомнить. И предположить не мог, что предоставится возможность для красивого жеста. А серьезно… Оль, я сожалею, что так поступал с тобой. Знаешь, как сильно я хочу стереть тебе память? Стереть о каждой своей измене. И пусть мне потом будет плохо. Пусть до полусмерти… да и до смерти! Оля, прости меня. Я правда думал, что это… не знаю, забавный, ничего не значащий элемент наших ссор. Я изменяю. Ты изменяешь. И в этом нет ничего криминального.              – Ты же сейчас врешь, – неожиданно для самой себя осаживаю его я. – Мне, себе или нам обоим, неважно. Жан, ты врешь. Ты рассказал о том, что я ушла от тебя к другому человеку.              Внимательно я слежу за его реакцией и удовлетворенно киваю, увидев, что он понял, чтó я имею в виду. Пробую так и эдак, но не могу произнести вслух странную для меня сентенцию: «я ушла от тебя к женщине».              – Тебе было больно. Только из-за пола того человека? Нет ведь! Какая разница, к кому я ушла? Важен сам факт ухода. Жан, ты знал, хорошо прочувствовал, как это больно! Тебе было удобно делать вид, что всё это: изменять с женой друга, с продавщицей из продуктового, с соседкой, устраивать на работе гарем из медицинских сестричек – чертова норма. Удобно, Жан. Только и всего. Ты хотел и ты брал. Хотел и делал. Но я прощаю. Нет, не так… Мне не больно. Больше не больно. Уже давно у меня атрофировались все болевые точки, связанные с твоими похождениями налево. Я хочу, чтобы ты был только моим. Глупо скрывать настолько очевидные для нас с тобой факты. Но это эгоистично. Особенно сейчас. Мне должно быть стыдно не то что говорить, думать в эту сторону. Я привела в нашу жизнь Сережу. Я от него беременна. Не мне рассуждать о верности. Кому угодно, только не мне!              – Ты права, – после небольшой паузы проговаривает Жан и устало трет переносицу. – Мне неприятно соглашаться, но да. Я знал, как это больно. И удобно было не замечать ту же боль в твоих глазах. Но! По поводу Сережи я не соглашусь. Во-первых, Сережа привел себя сам. Я помню, как долго ты сопротивлялась его ухаживаниям. А, во-вторых, я уже говорил тебе и повторю. Ты заслужила своего Сережу. И я тоже его заслужил. Правда, «заслужил» в другом смысле. Сам виноват. Мы своими руками творим реальность. Поэтому я тоже знатно приложился к «сотворению» Сережи. И хочешь, я кое-в-чем тебе признаюсь?              – Да? – спрашиваю я, но не успеваю выслушать ответ, так как появившийся официант торжественно вносит блюдо, из-за которого меня когда-то искренне огорчило предупреждение о рационе вампира. Как мне хотелось снова его попробовать! Прочувствовать человеческими рецепторами. И без неприятных и неблаговидных последствий для организма.              – Мы сами, благодарю вас, – говорит Жан расторопному юноше, тепло улыбается мне через стол, по-хирургически виртуозно разделывает рыбину и аккуратно кладет небольшой кусочек на мою тарелку. – Да, это она. Осетрина по-царски. Ее нет в меню. Но за деньги, моя дорогая, можно воплотить в жизнь любой каприз! Надеюсь, хотя бы немного, но будет похоже на то самое блюдо, хотя изменились и ингредиенты, и технологии.              – Я давно забыла его вкус, но, если будет хотя бы немного похоже, я вспомню! – уверенно заявляю я и, зажмурившись в предвкушении, пробую первый кусочек. Невольно расплываюсь в улыбке узнавания. Царская рыбина так же хороша, как я и запомнила, но для меня важен отнюдь не ее вкус. Жан не просто вспомнил о том, чтó я любила, в тот мизерный период нашей совместной жизни, когда он знал меня человеком. Он приложил усилия; как сказал бы Сережа, заморочился в своем желании меня порадовать: узнал рецепт, прочитал отзывы о местных поварах, встретился с найденным кашеваром лично, оплатил, подготовил для меня сюрприз.              – Ммм, Жан, – благодарно я выдыхаю его имя, – это так вкусно! Только ради этого стоило опять стать человеком! Мне безмерно жаль, что ты не сможешь ощутить тот же вкус, что и я…              – А мне нет. Совсем не жаль. Я счастлив тем, что вижу на твоем лице улыбку, которую по-честному уже не ожидал увидеть. Улыбку изумленного блаженства. Вряд ли что-то еще могло бы вызвать ее на твоем лице. Точно не секс, – он усмехается, но тут же вновь становится непривычно серьезным, – за без малого двести лет жизни, чего ты там не видела?! А сейчас я смотрю, как ты, словно подросший младенец, пробующий первый прикорм, открываешь для себя новые и забытые вкусы.              – Первый прикорм? Ну как так-то? – смеюсь я и кладу в рот еще один кусочек осетрины. – Так хорошо шел. Романтично. Трогательно. И бац! Сардонический доктор Жан тут как тут. Никогда не даст в полной мере реализоваться Жану-романтику!              – Смешно, Оленька, смешно, – отзывается Жан и в очевидной попытке скрыть смущение прикрывается от меня бокалом с замаскированной под вино кровью. – Так вот. Возвращаясь к тому, на чем нас прервали. Я не успел раскрыть тебе свой секрет.              – Жан, я знаю твой секрет! – останавливаю его я и протягиваю опустевшую тарелку, чтобы он положил мне еще немного восхитительной рыбы. – Ты спланировал этот ужин заранее. Сережа сказал, что вы тянули жребий. С твоим везением, как пить дать, ты несколько раз подряд вытягивал бумажку с надписью «прогулка», или что вы там с ним тянули? Я права? Сколько раз ты его прикусывал, чтобы он позабыл, что выиграл суперприз в виде ужина тет-а-тет?              – Три, – откликается он. Мы переглядываемся и заходимся в громком, удивившем обоих, неукротимом хохоте. Хохочем, как сумасшедшие, и не можем остановиться. Не просмеявшись, Жан пытается неразборчиво, но в деталях описать свои злоключения. – Три раза я его прикусывал. И только на четвертый сообразил, пока он в отключке, пометить нужный мне листочек незаметной точкой на обороте.              – Да вы гигант мысли, дорогой друг! – с трудом проговариваю я сквозь смех. Пытаюсь, но не могу оборвать сотрясающий меня, точно в приступе болезни Паркинсона, хохот.              – Всё бы тебе надо мной потешаться. Я просто бесхитростный человек и не привык к интригам.              – Жан, дорогой, я знаю тебя сто пятьдесят лет. Рассказывай это своим юным сестричкам! – утирая выступившие на глазах слезы, говорю я, а он пристально смотрит мне в глаза, будто гипнотизирует, и выдает перл, услышав который я величайшим усилием воли сдерживаю смешок.              – Я покончил с сестричками, – заявляет Жан, пожимает плечами в ответ на вопросительный взгляд и подливает в мой опустевший бокал остатки крови. – Оля, мне не стать ни святым, ни монахом. Черт его знает, что будет с нами дальше. Но сейчас меня не интересуют ни случайные, ни мимолетные, ни какие бы то ни было связи. Меня интересуешь ты, наша общая безопасность, возможность выпутаться из истории с хранителями с наименьшими потерями и, конечно, ребенок. Если для тебя прозвучит более достоверно, то считай, что я не исправился, а пресытился.              – Перебесились, значит, Жан Иванович? – намеренно легкомысленно переспрашиваю я, неуверенная, что когда-нибудь смогу поверить в прозвучавшее оксюмороном утверждение.              – Оля, я не хотел нагонять пафоса, поэтому думал подарить тебе серьги дома, вечером, когда мы остались бы одни. Но я увидел, что ты надела рубины, которые, что для меня никогда не было секретом, ты ненавидишь всей душой. Поэтому перед выходом я зашел к себе и положил подарок в карман. Эти сережки – символический знак моих извинений, сожаления и объявленного целибата.              – Ого! Значит, и мне ваше внимание больше не светит? – Я всё еще надеюсь вырулить разговор обратно на шутливый тон, но Жан с серьезным выражением лица отрицательно качает головой.              – На тебя не распространяется. Только то, о чем я говорил вначале. Оля, я прошу у тебя прощения. Я вел себя с тобой, как последний мудак.              – Жан, ну зачем?.. – шепотом спрашиваю я и опускаю глаза в свою тарелку, на практически нетронутый кусок осетрины. Понимаю, что аппетита у меня больше нет, и отворачиваюсь к удивительно красивому мозаичному окошку. – Послушай, никто из нас не святой. Если тебе важно, я принимаю твои извинения. Но я, правда, не держу на тебя зла. Во всяком случае осознанно. Сегодня утром я надела твои рубины не для того, чтобы ткнуть тебя носом в быльем поросшие измены. Совсем наоборот. Жан, я повторю еще раз. Я не могу не чувствовать себя конченой шлюхой. Более того, в глубине души не верю, что вы думаете иначе… Подожди! Я хочу договорить. Те серьги, что ты отправил косплеить Ильфа и Петрова, символический знак моей моральной деградации. У меня были ценности и убеждения. Теперь нет. Я трахаюсь с двумя мужчинами, которые, как попугаи, повторяют, что я не шлюха. Выпьем за это! Поднимай бокал!              Жан молчит и не двигается с места, смотрит с жалостью, от которой меня начинает мутить. Сделав вид, что не замечаю его реакции на мои слова, я чокаюсь своим бокалом с его, стоящем на столе, и делаю большой глоток крови. Непроизвольно прикрываю рот ладонью, чтобы не показывать ему клыки, и возвращаю бокал на стол.              – Оленька, ты не шлюха! Оленька, ты не шлюха! – несколько раз повторяю я тихим голосом и наконец позволяю себе встретиться глазами с Жаном. – Мне тоже есть, за что просить у тебя прощения. Ты знаешь это не хуже меня. И раз уж в машине ты заговорил о сорок третьем… я принесу тебе извинения за сорок четвертый.              – Оля, не надо. Это дела минувших лет, – пробует остановить меня он, но видит выражение моего лица и смиренно умолкает.              – Рубины – дела куда бóльшей давности. И тем не менее, теперь на мне другие серьги, – говорю я и возвращаюсь к прерванному разговору перед входом в кафе. – Я была жестока по отношению к тебе. И это не мимолетные увлечения. Не измены, из-за которых больно, но с которыми можно примириться и вполне спокойно жить. Я хотела сделать тебе больше, чем просто больно. Хотела и сделала. Так странно, мы никогда после об этом не говорили. Жан, ты сразу поверил, что я умерла?              С мазохистским упрямством я наблюдаю, как вытягивается его лицо, опускаются уголки губ. Медленно он качает головой и резко, всем корпусом подается вперед.              – На моих глазах разрывало на куски и людей, и вампиров. Не один раз. Я видел и навсегда запомнил. Да, Оля. Я поверил, когда мне сказали, что твой самолет сбили. И ты всё правильно понимаешь. Я поверил и расхотел жить.              На мгновение я прикрываю глаза. Вспоминаю резкую, обжигающую боль от пощечины – второй за нашу совместную историю. Обе с разными предысториями, но случившиеся по одной и той же причине: он искренне поверил в мою смерть и был счастлив обмануться.              Летом 1944 года, когда я вернулась в город, Жан, обиженный на меня за скоропалительный отъезд без подобающего ритуала прощания, а также за долгое молчание – «Ни строчки за полгода, вот так тебе не плевать на меня?!» – старательно принимал отчужденный вид, как только меня видел: не говорил со мной, смотрел сквозь меня, намеренно и с чувством демонстрировал мне при всяком удобном и неудобном случае молодую возлюбленную. Я терпела, честно, долго, не поддалась ни одну провокацию. А потом случилась череда совпадений, и я позволила Жану поверить в мою смерть. Мне хотелось наглядно показать ему, что я – не чужой ему человек. Мечталось, что он поймет, как я дорогá ему. И, да, я хотела ему отомстить, сделать больно. Сильно, по-настоящему, ударить в самое уязвимое место. И только когда кураж спал и я поняла, что натворила, было поздно пытаться вернуть всё обратно.              – Дед был белый-белый, сообщая мне, что самолет сбили, – глухо говорит Жан, смотрит в глаза, и я ловлю себя на странной мысли, что, кажется, он разучился моргать. – Это же он настоял, чтобы ты тогда полетела. Ты не хотела. Это я постоянно прокручивал в голове. Ты не хотела. Дед настоял. Ты полетела. Самолет сбили. Ты, обычно бесстрашная до безрассудства, отказывалась лететь. Значит, предчувствовала смерть. Дед настоял, и самолет сбили.              Я не поправляю его, что на моем последнем полете настаивал вовсе не дед, а глава хранителей. Тот Бредихин, имя-отчество которого навсегда сгинуло на задворках моей памяти, как раз вернулся из эвакуации и хотел выслужиться перед высокопоставленными военными. Требовалось доставить срочную корреспонденцию с особо секретными и важными сведениями, а накануне под Смоленском разбомбили военный аэродром. Обычный штатский пилот не подходил. Нужен был кто-то опытный и соответствующий званием. Вынужденно и срочно меня обеспечили нужной легендой. Зная о моем боевом прошлом, как и о том, куда надавить, чтобы превратить меня в шелковую и послушную, глава хранителей убедил меня выполнить всего два перелета – туда и обратно. Короткие. Относительно безопасные. У меня не было предчувствий, здесь Жан ошибся. Спокойно я села в предоставленный военными уцелевший самолет, благополучно доставила почту и была сбита на подлете к городу. Я успела выпрыгнуть из горящего самолета, парашют раскрылся, и атакующий пилот прошил меня автоматной очередью навылет. К счастью, вампиры не умирают ни от пуль, ни от боли, ни от неудачного падения с дерева. Место, куда я приземлилась, было мне хорошо знакомо, я была полна сил и мне ничего не стоило в течение часа вернуться в город. Я могла и должна была использовать сверхскорость и явиться к Жану до того, как ему сообщили бы о сбитом самолете. Но я пошла в сторону дома медленной человеческой походкой. Намеренно. Желая его наказать. И только потом, пару часов пути спустя поняла, что на эмоциях он мог что-то сделать – с дедом, хранителями или с собой. Вот тогда я припустила вперед, но было поздно. У Жана прибавилось седых волос. А мне в карму добавилась еще одна непоправимая вина.              – Я швырнул деда в окно, – сообщает он мне и без того известный факт.              Я собираюсь сказать, что невозможно испытать чувство вины бóльшее, чем у меня уже есть, но вижу, как побелели его пальцы, сжимающие ножку бокала, и молча киваю, подтверждая, что ничего не забыла.              Я на самом деле всё помню. Даже бьющий в ноздри невыносимый для меня больничный запах. Помню, как темно было в кабинете Жана. Как хрустело стекло под моими ногами. Как посвистывал ветер в разбитом окне. И, конечно, я помню его глаза – черные, страшные, незнакомые. Войдя, я не успела сказать ни слова. Не испугалась разбитого окна. Не спросила, почему он сидит в темноте. Открыла дверь, заглянула внутрь и застыла – уставшая, растерянная, соображая, что делать дальше. Как он полгода назад не узнал меня, вернувшуюся с войны, так и я не узнала его, в третий раз возвратившись к нему из мертвых. Мне повезло, что ему не было известно об инциденте с повешением, это я осознала много позже. А тогда я смотрела на сгорбившегося за столом Жана человека, гадая, спросить ли его, где хозяин кабинета, или внять голосу разума и чувству самосохранения, молча прикрыть за собой дверь и сбежать. Человек за столом Жана пугал – позой, странным, прерывистым и хриплым дыханием, пугали руки – длинные, как у монстра из детских страшилок, плетьми свисающие вдоль тела. Но главное – пугал взгляд незнакомца. Пустой, вымораживающий, парализующий волю. Заслышав меня, чудовище за столом Жана хищно приподняло голову, раззявило усыпанную зубами пасть. Вскрикнув, я отшатнулась, тем самым сменив ракурс обзора, и облегченно выдохнула. В кабинете Жана не было чудовищ. Точнее было, но не за столом, как мне почудилось, а продолжало нерешительно топтаться у двери, как вампир из немых кинофильмов, который физически не мог войти во владения жертвы без ее разрешения. Я хотела сказать «прости», попыталась выговорить: «это ошибка», когда тот, кого я приняла за чудовище, вихрем пронесся через комнату и, вцепившись в плечи, уволок внутрь своей темной обители.              Жан тряс меня, ощупывал, приподнимал, оттащил к лампе, едва не уронив ее в неудачных попытках включить. Разглядел кровь и дыры на моей гимнастерке, круто развернул и буквально проорал мне в ухо: «Сквозные!» А потом он сделал то, чего делать не стоило. За подбородок приподнял мое лицо вверх и в следующую секунду всё понял. Чтó сказало ему правду? Вина в моем взгляде? Искренний мой испуг? Отсветы идеи самой отвратительной мести, что когда-либо возникала в моей голове? Он понял – первыми мне сообщили об этом его глаза. Затем дернувшийся и некрасиво искривившийся рот. Выражение недоверия на его лице, которое сменилось яростью – тупой, бесконтрольной и беспощадной. Мою щеку обожгла хлесткая пощечина, но куда болезненней оказался последующий вопрос: «Зачем?» Не «как ты могла?!», не «какого черта ты так со мной поступила?!», не обвинительное ругательство. Незатягивающаяся рана от тихого «зачем» оказалась мучительней множественных огнестрельных. Он отпустил меня, отдернул руки, будто боялся об меня испачкаться. Коротко рассмеялся своим обычным смехом, вздрогнул, как от озноба, сказал: «Я выбросил дедулю в окно», вернулся за стол и погасил лампу. Больше в ту ночь он не сказал мне ни слова. Я ушла от него, сбежала, торопливо пронеслась по больнице, чтобы меня не увидели его коллеги. Вернулась в выделенную мне крохотную комнатушку, не раздеваясь, в обуви забралась под одеяло и пролежала так до утра, не реагируя на завывания сирены, возвещавшие о воздушной тревоге. Я не плакала, хотя хотела и пыталась. Под утро до меня наконец дошло, что я на самом деле должна была умереть прошлым вечером и настоящее чудо, что мне удалось выжить. Очевидно, примерно в это же время Жану открылась та же истина, потому что ровно в пять утра в мою дверь раздался деликатный стук, и я знала, кто за дверью, раньше, чем спустила ноги с кровати. Вампирское обоняние было не причем. Я понимала, что Жану нужно было время, чтобы прийти в себя. Целая ночь на раздумья не могла не дать результатов. Он не мог не осознать прозрачные, легко доказуемые факты: самолет на самом деле упал, на моей гимнастерке были следы от сквозных ранений, а, следовательно, я действительно могла и должна была умереть. Я не вынашивала и не планировала планы мести заранее. Вернуться позднее, чем ему сообщат трагическое известие, было спонтанным, необдуманным решением, в котором я безо всяких сомнений не могла не раскаяться.              «Олюшка», – выдохнул он мне в волосы, едва я распахнула перед ним дверь, обнял, как обнимал все годы нашего брака и множество раз после не принесшего ни одному из нас радости расставания, – бережно, аккуратно, легко приподняв над полом. «Прости», – наконец смогла сказать я, но он отрицательно качнул головой и принялся раздевать меня – так же осторожно, с неописуемой нежностью, которая довела меня до долгожданных слез. «Он стрелял и стрелял, а я не могла увернуться», – заговорила я, захлебываясь словами, давилась слезами, рассказывала, рассказывала и не могла остановиться. А Жан, сняв с меня всю до последнего предмета одежду, поднял на руки и уложил обратно в постель. По самое горло прикрыл одеялом и приставил к кровати стул. «Никогда, пока я жив, ты не поднимешься в воздух», – категорично заявил он, и я не думала, что когда-то нарушу его требование, больше похожее на безапелляционный приказ. Конечно же, я летала на самолетах после – не один, не два, множество раз, но никогда с тех самых пор не приближалась к кабине пилота.              – Жан, да, я хотела, чтобы ты осознал, чтó я для тебя значу. Что я не одна из твоих девок, которую ты по дурости обратил, а теперь знать не знаешь, как от нее избавиться, – жестко начинаю я и усилием над собой смягчаю тон. – Да, мне хотелось, чтобы ты прочувствовал всю ту боль, что причиняло мне твое равнодушие. Хотелось тебя наказать, проучить. Но я плохо соображала в тот момент. Не оправдываюсь, но я, правда, не отдавала себе отчет, насколько жестоко было проделать это с тобой во второй раз. Оправдывает ли меня то, что я на самом деле чудом выжила после того, как мой самолет сбили? Нет. Простила бы я тебя, если бы ты проделал что-то похожее со мной? Тоже нет. Я не могу найти себе оправданий. Ни тогда, ни потом, ни сейчас. Их нет и не может быть.              Резко, с неприятным скрипом отодвинув стул, Жан встает и, обойдя стол, берет меня за плечи и поднимает на ноги. Так же, как тогда, на рассвете в августе 1944 года, бережно и нежно прижимает меня к себе, без лишних слов показывая, что я давным-давно прощена.              – Всё, что имело и имеет значение – ты жива, – тихо-тихо, на ушко шепчет он и гладит меня по спине, словно мать младенца. Я уже открываю рот, чтобы пошутить над этой его новоявленной привычкой, когда вновь без предупреждения приподнимается «занавес» и заглядывает официант.              – Простите, я хотел спросить про основное блюдо, – говорит он, многозначительно таращит глаза на вернувшегося на свое место Жана и весьма забавно вскидывает брови, – подавать?              – Давайте через пять минут. И заодно счет, пожалуйста, – распоряжается Жан и, дождавшись исчезновения официанта, вновь поднимается со стула. – Оленька, я не закончил. Иди сюда, пожалуйста.              Безропотно я вкладываю руку в его ладонь и не скрываю удовольствия, обнимая его в ответ.              – Тогда ты добилась своего. Я понял, что это такое потерять тебя навсегда. Знаешь, это… примерно так: жить можно, но незачем. Мы привыкаем не только к собственной неуязвимости, но и к бессмертию друг друга. Меньше щадим. Не заморачиваемся. Спокойно причиняем боль – физическую ли, душевную. Вот тогда я впервые это заметил и понял. Если впереди вечность, зачем переживать из-за испорченных отношений? Когда-нибудь потом, при желании, всё можно отыграть назад. Человек будет тем же. Человек будет жив-живехонек. Потому что он и не человек вовсе. И вот я снова забыл о том, что всё конечно. Даже наша пресловутая вечность. Костик Сергеевич наглядно нам это продемонстрировал. И еще, как я уже говорил, я, правда, рад, что у нас появилось время «на подумать». Рад, что мы начали закрывать гештальты и просить прощения друг у друга.              – Мой мальчик стал совсем взрослым, – уткнувшись лицом ему в плечо, неразборчиво говорю я. Рассмеявшись, он целует меня в макушку и разжимает объятия.              – Не вздумай раскукситься. Мне еще демонстрировать тебя другому нашему впечатлительному мальчику – счастливую и всем довольную, – усмехается он, пододвинув для меня стул.              – Ага, с цветами и подарком, которые вы договорились мне не дарить!              – Оля, я знаю, что Сережа написал для тебя песню. Слушать – не слышал, но раз застал тебя в слезах, ты была тронута. Песня всяко круче рубинов с пионами. Даже самых символичных на свете, – с присущей ему легкостью он отметает возможные претензии Сережи. Дожидается официанта, оплачивает принесенный счет наличными и с благожелательной улыбкой наблюдает, как с надлежащей для главного блюда вечера торжественностью перед нами ставят красивую хрустальную салатницу.              – Я была уверена, что более «основного» блюда, чем осетрина по-царски, придумать трудно. Но, очевидно, тебе удалось!              – Благодарю, – выпроваживая официанта, то ли ему, то ли мне за комплимент говорит Жан и с довольным видом расправляет скатерть. – Даю подсказку. Мы с тобой смеялись, что никогда не сможем причислить себя к богеме. Потому что природой нам не дано распробовать всю прелесть…              – Ананасов в шампанском! – подхватываю я, и он с готовностью присоединяется к декламации.              – Ананасы в шампанском!              – Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка – на Марс! – заканчиваем мы хором и смеемся, будто разом сбросили несколько десятков лет.              – Да, я, и правда, мечтала узнать, каковы они на вкус, – проговариваю я, с интересом рассматривая кусочки ананасов, плавающих в чем-то, напоминающем густой сироп. – Ты называл это «смутной ностальгией по утерянной человечности». Ну вот, теперь я снова почти человек и… бóльшей частью полет хреновый!              – Пробуй, рассказывай, каково оно, и пойдем спасать от «смутной ностальгии» и любовной тоски нашего славного песнотворца!              – А алкоголь…              – В таком количестве ничего страшного не будет. Он тут только для вкуса, – убедительно успокаивает меня Жан, но я всё равно с некоторой опаской набираю в ложку жидкость с кусочком ананаса.              – Раз доктор разрешает, – говорю я и, попробовав «основное» блюдо вечера, жмурюсь от наслаждения. – Ммм, Жан! Бытие человека резко набирает очки!              Придав взгляду и позе томную задумчивость, я тянусь за еще одной ложкой подаренной мне Жаном амброзии и, распробовав, вновь прикрываю глаза.              – Ну что ж, благодаря тебе я-таки приобщилась к богеме. Увы, дистантно и в Великих Луках, – подвожу я итог ужина и, отложив ложку, через стол протягиваю Жану руку. С готовностью он пожимает мою ладонь, и, встретившись взглядами, мы обмениваемся улыбками. – Это был замечательный день! Спасибо тебе. Ты подарил мне настоящий праздник.              – Я был не один, – не отводя глаз, мягко говорит он.              – У нас с Сережей красивая, но короткая история. Он чудесный молодой человек. Я искренне уважаю его и люблю, но… Жан, я знаю, что этим днем я обязана тебе и никому другому. Ты всегда умел удивить меня и порадовать. Если того хотел.              – Поверь мне, сегодня я очень этого хотел, – пылко, как будто наши отношения зародились вчера, а не полтора века назад, восклицает он и крепче сжимает мою руку. – Я говорил уже не раз, но повторюсь. Я горжусь тобой. Тем, что ты носишь ребенка, и тем, как ты это делаешь. Я знал, что ты сильная и смелая, но не представлял, насколько прочное то железо, из которого ты сделана.              Сегодня я уже слышала подобный комплимент, едва ли не слово в слово. «Вы с Сережей похожи больше, чем думаете», – проносится у меня в голове, но вслух я произношу всего одно слово, но от души:              – Спасибо.              – С твоим днем, любимая, – вновь, то ли забыв, то ли специально, повторяет Жан слова Сережи. – Поедем домой. Ты устала. Уложу тебя спать. Если хочешь, позовем Сережу, чтобы он спел тебе колыбельную.              – Какой же ты всё-таки балабол! – расплываюсь в улыбке я и прошу его взять цветы.              – Чуть не забыл! – уже приподняв портьеру говорит Жан и, всучив мне цветы, возвращается к столу. Одним движением он смахивает бокалы на пол, громко и театрально охает и сует подошедшему официанту несколько купюр «за ущерб и за беспокойство». Отдельно он оставляет купюру за «отменную кухню и превосходное обслуживание» и, подойдя, берет меня под руку.              – Бутылку-то не забыл? Заметатель кровавых следов, – спрашиваю я, пока мы идем к стоянке.              – Остался только рубиновый клад. Все-таки жаль, что мы не узнаем, кто тот Остап, что найдет твои серьги. Я бы поставил на официанта, но скорее всего это будет уборщица.              – Стулья наверняка протирают только во время генеральных уборок. Я ставлю на кого-нибудь из заскучавших клиентов.              – Как бы то ни было, искренне желаю, чтобы они принесли нашедшему больше радости, чем тебе, – говорит Жан и распахивает передо мной дверь внедорожника.              – Я был уверен, что без традиционного букетища наш галантный французский кавалер тебя не оставит. – Сережа встречает нас с необъяснимым для меня безмятежным снисхождением. – Догадываюсь, что у вас есть целая история, связанная с этими пионами, но! У нас с тобой красивых историй тоже хватало. И благодаря одной из них ты впустила меня в свою жизнь. Подставляй руки.              Я смотрю на его сложенные вместе ладони и сразу же понимаю, кого и почему он для меня поймал. Осторожно я принимаю из его ладоней живую бабочку – шоколадница, я не любитель бабочек, но помню, как она называется – и, молча, не сговариваясь, все трое мы выбираемся из машины. Несколько умиротворяющих минут я ощущаю, как в моих руках трепещут крошечные крылышки, дожидаюсь, пока Сережа обойдет машину, а затем разжимаю руки, отпуская бабочку в красиво пылающее оттенками алого и оранжевого небо.              – Пусть вместе с ней улетят и все твои печали, – произносит Сережа и нежно сжимает мою ладонь в своей.              Я сама нахожу свободной рукой руку Жана и крепко стискиваю ее пальцами. Он скашивает на меня глаза, подмигивает и вдохновенно декламирует, устремив взгляд на порхающую над капотом недавнюю пленницу:              – Такая красота       и срок столь краткий,       соединясь, догадкой       кривят уста:       не высказать ясней,       что в самом деле       мир создан был без цели,       а если с ней,       то цель – не мы.       Друг-энтомолог,       для света нет иголок.       и нет для тьмы.              Благодарная за столь элегантное завершение подаренного мне праздника, я улыбаюсь Жану, поворачиваюсь к Сереже и перевожу взгляд на улетающую от нас бабочку, с наслаждением купаюсь в последних лучах уходящего дня.              – Бродский, я тоже люблю поэзию, – не может не испортить момент Сережа.              – Садись, пять, – откликается Жан, и невольно я фыркаю над его глупой шуткой.              «Пусть вместе с ней улетят и все печали, – проговариваю я про себя и жмурюсь от удовольствия. – Друг-энтомолог, для света нет иголок. И нет для тьмы».              – Спасибо, – вслух от души говорю я. – Вам обоим.              Оба синхронно кивают мне, и мы не разжимаем руки, пока превратившаяся в точку бабочка не растворяется в ярких красках закатного неба.