Неделимые

      За моим окном роняет листья «календарное» дерево, буйствует сентябрьский ветер. Синоптики, по традиции врут: моросящий дождь, серость и пробирающий до костей холод мало похожи на обещанное, распиаренное на сайтах и в пабликах бабье лето. Раскидистый клен, пожелтевший кроной, раскачивается в тщетных попытках поймать и удержать очередной отлетевший лист, вместе со мной убивается по оставленному позади лету. «Календарное» дерево – воплощение осенней тоски, живое напоминание о быстротечности времени. Я хочу отвернуться, но не могу отвести взгляд. Вот ветер подхватывает еще одну окрашенную осенью жертву: желтым пятном сорванный лист взвивается вверх и исчезает из вида так быстро, что я не успеваю проследить за его полетом. На моем «календарном» дереве листьев всё меньше, и это означает только одно: мое время почти закончилось. Каждый улетевший в никуда лист, кажется, приближает объявленный Жаном срок. Непроизвольно поморщившись, я прикрываю глаза, а затем решительно задергиваю штору.              Шаги за моей спиной не волнуют меня. Не заставляют обернуться. Мне хочется закричать в голос. Разбить окно. Отшвырнуть столик вместе с подносом, который принес – и мне не нужно смотреть, чтобы знать – пришедший ко мне мужчина. Чья очередность? Сергей? Жан? Может быть, они заявились ко мне вдвоем?! Мне все равно. Я устала. Смертельно устала от всего и от всех. Окажись за моей спиной Константин Сергеевич, я без приказа опустилась бы перед ним на колени и благодарно подставила шею под топор. Украдкой я смахиваю с ресниц непрошенные слезы. Подавляю стон. Прячу страх за приклеенной к губам улыбкой и оборачиваюсь.              – Оля, нам нужно поговорить.              Жан. Поднос на столике. Лицо бледное. Серьезное. В глазах тот же страх, что и у меня – непроизвольный, непреодолимый, безусловный.              – Про кесарево? Я сказала тебе, что подумаю.              – Олечка, нет. Об этом мы подумаем и поговорим позже. У нас будет на это время, – говорит Жан и делает несколько осторожных шагов в мою сторону. Невольно я напрягаюсь. Этот разговор и его поведение не похожи на привычные, осточертевшие до зубовного скрежета наши каждодневные ритуалы. В его лице я читаю решимость и что-то еще, что заставляет меня отступить назад.              – Я не причиню тебе вред, – зачем-то заверяет меня он, и я отшатываюсь от него, его странного поведения, «неправильных» слов, интонаций и взгляда. Упираюсь спиной в подоконник и обхватываю руками живот.              Я не хочу говорить. Не хочу слушать. Всё, что меня волнует – благополучное разрешение от бремени. Хочу уснуть и проснуться с ребенком на руках – живым, здоровым, нормальным, человеческим.              – Почему без Сережи? – спрашиваю я, хотя для меня нет никакой разницы, вдвоем приходят они ко мне или поодиночке, соблюдая одним им ведомую очередность.              – Он сейчас подойдет. Оля, послушай меня. У нас осталось не больше недели чтобы что-то решить. Я не хочу привозить тебя из роддома сюда. И я уже сказал, что не позволю тебе рожать здесь. Нам нужны стерильность, профессиональная команда врачей и оборудование, если что-то пойдет не так. Я не возьму на себя такую ответственность. Я уже говорил тебе и повторю снова. Мы не будем рисковать. Ни тобой, ни ребенком.              – А если он… она… если… вдруг он не будет похож на человека?! – вываливаю я на него свой главный страх, и он кривится, откровенно устав разубеждать меня и выслушивать одно и то же – день за днем, на всё более и более повышающемся градусе надрыва.              – Я показывал тебе снимки УЗИ. У твоей девочки нет крыльев. Она совершенно нормальный ребенок. Внешне. Мы не знаем, какой она будет. Какие у нее будут способности, и будут ли. Но она не распугает врачей своим видом. Я тебе обещаю. Гарантирую. А сейчас помолчи и послушай меня.              Я позволяю ему взять себя за руку и отвести к креслу. По привычке он прикладывает ладонь к моему животу и расплывается в улыбке, когда изнутри «обожаемая лялечка» пинает его ножкой. Ни на меня, ни на Сережу наша дочь не реагирует. Но ни одного прикосновения Жана не оставляет без внимания.              – Жан, я просила тебя. Спрашивай разрешения, когда кладешь руку на мой живот. Я не бездушный инкубатор, вынашивающий детей. Я всё еще человек. Если ты об этом забыл.              – Забыл. Но только о твоей просьбе, – без паузы соглашается он и помогает мне сесть. Неуклюжая, громоздкая, я с трудом сдерживаю слезы от испытанного унижения. Я не хочу принимать помощь, не хочу зависеть от него или Сережи, но безотрадная для меня правда неумолима и безжалостна. Я слабая беременная женщина, которая не справится без своих мужчин.              – Жан, когда это всё закончится? – вместе со стоном вырывается из моей груди вопрос, наверное, один из немногих, на который у него есть ответ.              – Неделя. Всего неделя. Потерпи. Постарайся. И всё будет хорошо. Я обещаю.              Он придвигает ко мне стул, усаживается так, что наши колени соприкасаются, как если бы боялся моего побега и хотел его предотвратить.              – Не будем ждать Сережу. Он в курсе того, о чем я собираюсь тебе сказать. Оленька, как ты смотришь на то, чтобы уехать? Не только отсюда. Из страны.              – Ты сам говорил, что у нас нет документов. Как ты предлагаешь двум трупам с собакой, которую я не оставлю, Сережей и ребенком пересечь границу?              – Мы начнем с Латвии. Через Питер. Я всё узнал. Есть специальные агентства, которые помогают с переездом и видом на жительство. Ты ведь не будешь возражать против Франции? Сережа согласился и уже начал учить язык.              – Стоп! – у меня на мгновение темнеет в глазах. Я не понимаю своих эмоций, не знаю, злиться мне или радоваться. – Вы уже за моей спиной «порешали» мое будущее?!              – Оля, сегодня у нас нет времени на вот это всё. Пожалуйста. Сначала выслушай до конца, а потом можешь вдоволь повозмущаться, – с той же кривой улыбкой он стискивает мои руки и подается вперед, – услышала меня? Здесь опасно. Всё это время было, есть и будет. Ты сама это понимаешь. Счастье, что нас не нашли через Сережу. Хорошо, что он давным-давно здесь не был, а его друг эмигрировал. Но мы не можем продолжать жить без документов. Вернее, с моим просроченным «запасным» паспортом, на который мы открывали наш общий счет. Согласно единственному нашему, одному на двоих документу мне уже далеко за восемьдесят, а я, как две капли воды, похож на вклеенную в него фотографию. И как же это мне удалось не измениться за сорок лет?              – Жан! Хватит паясничать! – осаживаю его я, и он – о, чудо! – извиняется и продолжает.              – Нам нужно уехать. И для этого нам нужны документы. Мы с Сережей обсудили и остановились на двух способах. Сначала попробуем мой. Он рисковый, но, на мой взгляд, более надежный. Поэтому я расскажу про Сережин…              – Сережа может рассказать сам, – перебивает его вошедший Сережа и, ухватив еще один стул, ставит его рядом со стулом Жана. – Мой способ – даркнет. У нас есть ваши деньги. А это всё, что нужно. Ну, и капельки везения, конечно, не помешает!              – Сережа, почему вы договариваетесь за моей спиной? – плаксивым тоном, который сама же ненавижу лютой ненавистью, спрашиваю я, и он успокаивающе кладет ладонь на мое колено.              – Оль, мы просто обговаривали варианты. Мы не можем остаться здесь навечно. Это не наш дом. Ты знала, что всё временно.              – Всё временно, – эхом повторяю я и крепко зажмуриваюсь. Нельзя сказать, что я не отдавала себе отчета в том, что мое пребывание здесь конечно. Одна зима. Одна весна. Одно лето. Две смены сезонов, одна из которых ущербная: мне не дождаться полноценной золотой осени в любимом саду, не увидеть бабьего лета. Как бы я ни хотела, не отыграть назад. Безмятежность лета сменилась тревожной промозглостью осени. Моя беременность подходит к логическому финалу. Но как же жаль, что я не смогу нянчить ребенка в плетеном кресле в тени полыхающих золотой и багряной листвой плодовых деревьев! Как жаль, что свои первые шаги моя дочь сделает не в самой красивой на свете гостиной с панорамными окнами и мраморным камином, думаю я и не могу сдержать громкий всхлип. – Я не хочу уезжать!              – Оля! – чуть повышает голос Сережа.              – Оленька, сейчас, правда, не время! – вторит ему Жан и демонстративно смотрит на наручные часы. – У нас максимум пятнадцать минут. Способ Сережи мы не отметаем, но отставляем в запас, как более опасный.              – Я не согласен, но доверимся твоему опыту и чутью. – Сережа вскидывает руки вверх, капитулируя перед возрастом, на который я точно не сделала бы ставки. Медленно я перевожу взгляд с одного лица на другое – такие разные, они смотрят на меня с одинаковым выражением. За нетерпением угадываются неотъемлемая, неотступная в последние месяцы жалость, а еще глубже страх и растерянность. Ни они, ни я не можем привыкнуть ко мне такой. Слабой, издерганной, всегда раздражительной, несдержанной на колкие слова и потоки слез. Их лица вновь сливаются для меня в одно. Я смаргиваю, стараясь избавиться от наваждения. Жду, что они заговорят хором. Синхронно возьмут меня за руки. И тогда я не выдержу, закричу и сойду с ума.              По счастью, говорит Жан. Но от произнесенных им слов мое сердце пропускает удар, словно от нокаутирующего удара в лицо.              – Оля, я не говорил тебе, но последние два месяца я поддерживал отношения с Аней.              Их глаза неотрывно наблюдают за мной, они ждут реакции, готовы подхватить, утешить, удержать. Но я позволяю себе вопросительно приподнять брови, не облекаю в слова страхи и удивление, крепко сжимаю губы, чтобы удержать рвущиеся из груди вопросы.              – Она сделает нам документы. Всем троим. Послушай, – Жан говорит ласковым голосом, касается моей ладони и тут же отдергивает пальцы, словно боится обжечься или обжечь, – я соблюдал меры предосторожности. Всегда говорил с новой симкарты. Всегда далеко от дома. И потом это же Анна! Милиция…              – Полиция, Жан, бога ради! – встревает Сережа и наклоняется ближе к моему лицу. – Олечка, ты только не пугайся и не нервничай. Всё хорошо. Пожалуйста, просто дыши. Спокойно.              Я не ору на весь дом, чтобы он засунул свое «спокойно» туда, где празднует бал вечная темнота. Не вскакиваю. Не закатываю очередную истерику. С холодным интересом я смотрю на Жана и с некрасящим меня удовольствием подмечаю, как под моим пристальным взглядом дергаются его губы и белеют суставы стиснутых в кулак пальцев.              – Она рассказала о нас деду? – спрашиваю я. Мой голос звучит ровно и твердо.              – Нет, Оля, конечно нет! – восклицает Жан, и, не имея возможности повлиять на ситуацию, я предпочитаю поверить его словам.              – Жан, я просто хочу напомнить. Дед отдал меня хранителям. Дед главный и единственный бенефициар договора с людьми. Он нам не поможет. Сколько бы ты ни называл его дедулей и своей семьей. Твоя семья сейчас – это мы, – проговариваю я и сама беру за руки их обоих. – Я, Сережа и наш ребенок. Не Аня. Как бы ты ее ни любил. Не дедуля. Жан, ты же это понимаешь?              С его губ срывается тихий вздох, он кивает и пожимает плечами.              – Да, Оля. Я знаю, кто моя семья. Тем не менее, я попросил Аню помочь. Она согласилась. Оля, согласилась с радостью. Она любит нас. Благодарна тебе за спасение Вани. Оля, я не мог не попробовать. Как ты не понимаешь? Просто не мог!              – А как она поможет нам с документами? Сама нарисует? Поставит печать своего отделения? Жан, у нее нет ни власти, ни полномочий…              – Она договорилась с одним из хранителей, – произносит Жан, и мне становится тесно в груди. Готовые к моей реакции, они удерживают меня с двух сторон, словно всерьез боятся, что сказанная Жаном нелепица заставит меня взвиться в воздух.              – Хранитель, мать вашу?! – удается произнести мне, но вырваться из их хватки предсказуемо не получается. Я пробую оскалить клыки, пробую вырвать руку хотя бы из пальцев Сережи, но все старания приводят меня только к бóльшему разочарованию. – Да вы оба в разуме?! Эти люди нас ненавидят! По праву рождения. Впитывают ненависть с молоком матери! Я заглядывала в их глаза, когда…              – Олечка, пожалуйста, ты заводишь сама себя! Дай Жану договорить, я очень тебя прошу, – умоляющим тоном просит Сережа, и, устав, я прекращаю дергаться. Осторожно, как будто опасаясь, что мое смирение – отвлекающий маневр, они отпускают меня и рассаживаются обратно на стулья.              – Он один из тех, кто готовил легенды. Несколько раз Аня помогала ему, а я когда-то вылечил кого-то из его родственников. Он дал понять, что не имеет ничего против нас, понимаешь? Ты же веришь в Анину интуицию? – Жан замолкает, по-видимому, ожидая ответа, и я отрицательно качаю головой. Не верю ни в интуиции, ни в благожелательных хранителей. – Оля, Аня не просто следователь с годами практики. Она вампир, который читает людей и вампиров! Оля! Да что ж ты такая упрямая…              – Если они нашли управу на мой дар в виде солнечных очков, что им мешает поступить так же с Аниным?! – На эмоциях я приближаю лицо к лицу Жана, неотрывно смотрю глаза в глаза, повышаю голос почти до крика. – Она читает мысли и намерения. Думай о том, что ты хочешь помочь бедным вампирам. Убеди себя, что они – твои лучшие друзья! И что еще надо? Аня не будет касаться его дольше минуты. Вы сошли с ума довериться этим людям?!              – Оля, у меня нет времени на скандал. Не сейчас, – отстраняется от меня Жан, и я вздрагиваю всем телом, сопоставив всё им сказанное.              – Нет! Нет, Жан! Нет! Нет, нет, нет! – вскрикиваю я и хватаюсь за его рукав, когда он делает попытку встать. – Ты не пойдешь с ней встречаться! Это может быть ловушкой. Нет! Услышал меня?! Я умру без тебя! Во всех смыслах. Жан, я не дам тебе уйти!              – Я же сказал тебе, что не надо ей говорить! – Обойдя кресло, Сережа берет меня за плечи и тянет назад, к спинке. Удерживая одной рукой, второй – он разжимает мои пальцы, освобождая Жана. Тот тут же, зацепив ногой стул, отходит от меня на два шага назад. С грохотом стул падает на паркетный пол. И тогда, как по команде, я начинаю биться в руках Сережи – царапаю, бью, кусаю, как никогда жалею об утраченной силе и вампирских клыках.              – Оля, хватит! Я прошу тебя! Заклинаю тебя! Умоляю! Пожалуйста! – Жан возвращается и, отшвырнув второй стул, падает передо мной на колени. – Всё, пожалуйста, всё…              – Ты не бросишь меня здесь. Ты меня не бросишь! – повторяю я, но послушно замираю, стóит ему прикоснуться рукой к моему лицу. С надеждой я вглядываюсь в его глаза и с леденящим кровь ужасом понимаю, что он меня не послушает. – Жан, ты не можешь так со мной поступить…              Мой жалобный голос сообщает обоим мужчинам то, что я отчаянно пытаюсь от них скрыть. Я понимаю, что у меня нет власти над Жаном. Нет сил, чтобы удержать его. Он решил встретиться с Анной, и он пойдет на встречу, чтó бы я ни сказала, как бы ни умоляла его остаться.              – Жан…              – Оля, Оля, Оля… – он обхватывает ладонями мое лицо и быстро целует в губы, – я не мог уйти, не сказав тебе. Не…              – Произнесешь слово «попрощавшись», и я сама тебя убью! – вскидываюсь я, пытаюсь высвободится из хватки Сережи, но вновь безуспешно. – Жан, клянись мне, что вернешься. Клянись, что с тобой ничего не случится. Вы чертовы идиоты… И ты, и Аня, и ты, Сережа, идиоты и предатели! Жан! Смотри на меня и клянись!              – Я клянусь тебе, Оля, – наклоняется он ко мне и прижимается губами к моему лбу. – У нас будут документы. Я смогу устроить тебя в Псковскую больницу. Ты родишь, придешь в себя, и мы уедем отсюда. Уедем отсюда далеко-далеко! И никогда больше не вспомним ни про договор, ни про хранителей.              – Жан, будь осторожней! Жан… Жан! – кричу я ему вслед, но он не оборачивается на мой зов. Кивнув Сереже, быстрым шагом выходит из моей комнаты. Какое-то время я барахтаюсь в Сережиных руках и вдруг с суеверным ужасом понимаю, что не сделала главного. – Сережа, пусти меня. Я тебя прошу! Я дам ему уйти. Ничем не наврежу ни ему, ни себе! Пожалуйста. Дай мне его увидеть, пока он не ушел! Сережа! Сереженька!              Мои слезы действуют, как оружие местного поражения. Сережа громко дышит носом, пока внутри него ведут сражение беспокойство за меня с жалостью ко мне же. Почувствовав сомнения, я продолжаю просить, напираю, целу́ю его руки, пальцы – до чего только могу дотянуться!              – Хорошо, – не выдерживает он и даже помогает мне встать. Как могу быстро, я бегу к лестнице и застаю Жана уже у двери.              – Жан! – кричу я, он оборачивается, и я вижу, что первым его порывом было проигнорировать мой зов. Сбежать, будто ничего не услышал. Но Жан не может не заметить, как я, торопясь к нему, с перевешивающим меня животом, не видя собственных ног, опасно балансирую на ступеньках. Вихрем он поднимается ко мне, грубо хватает на руки и спускает вниз.              – Оля, я просил тебя быть осторожней на лестнице! – отчитывает меня он, ставя на ноги, а я, пользуясь тем, что он задержался, через голову стягиваю с себя медальон. Жан сразу же понимает, зачем я за ним гналась, и отрицательно крутит головой. – Оля, нет. Он должен защищать тебя. В нем портрет твоей мамы. Оля, я не возьму.              – Жан, ты его наденешь! – на надрыве приказываю я и отталкиваю от себя подошедшего Сережу. – Жан, ты наденешь его здесь и сейчас! Или я начну рожать, и ты никуда не пойдешь!              – Оля, это так не работает, – отмахивается он, но читает что-то в моих глазах и сдается, вскинув вверх руки в знак капитуляции. Переглянувшись с Сережей, Жан наклоняется, чтобы я надела на него цепочку. – Хорошо. Ты меня защитила. Видишь?              Он крутит в руках медальон, зачем-то демонстрируя мне и Сереже, а затем прячет его под рубашку.              – Жан, если ты почувствуешь, что что-то не так, уходи. Пожалуйста, между мной и Анной, выбери меня. Я без тебя не смогу. Наша дочь без тебя не сможет. И Сережа…              – И Сережа тоже, – слоганом из древней рекламы подтверждает мои слова Сережа и протягивает Жану руку. – Будь осторожен. И помни, если ты задержишься, Оля меня убьет, возьмет машину и поедет на поиски. Слышишь? Береги себя.              Жан пожимает его ладонь, а потом быстро обнимает и хлопает по плечу.              – Береги ее, – прежде чем отпустить, тихо говорит он, но я стою так близко, что не могу не услышать.              – Жан, что угодно сделай, но вернись! – на прощание заклинаю я и, привстав на цыпочки, целу́ю в губы – так, чтобы он понял, ему есть, что терять и зачем возвращаться.              – Оля, люблю тебя, – выдыхает Жан мне в волосы, мимолетно касается рукой моего живота и, пихнув меня в руки Сережи, закрывает за собой дверь.              Когда его шаги затихают, мы остаемся в тишине, настолько оглушительной, звенящей, что мне страшно пошевелиться. Кажется, что стóит нарушить это неестественное воцарившееся во всём доме беззвучие, пусть даже шорохом ткани платья, мировая гармония пошатнется, разрушится – в миг и до основания, а мир вокруг рассыпется на мелкие-мелкие частички, словно картина, собранная из пазлов, и я никогда не сумею собрать его вновь.              – Оля, пойдем, тебе нужно поесть, – говорит Сережа. Я вздрагиваю всем телом и в немом ужасе поднимаю на него глаза. Потрясенно оглядываюсь, будто всерьез изумленная стойкостью окружающего пространства, и наконец понимаю – катастрофа случилась, но я зря искала ее проявления вовне.              – Отвези меня к нему, – неожиданно для самой себя говорю я, и мой голос скрипит, как несмазанные петли. Резкие, грубые интонации заставляют Сережу отступить от меня, удивленный он вглядывается в мое лицо, очевидно не находит в его выражении проблесков проявления разума и невольно делает еще один шаг назад. Инстинктивно я следую за ним, молниеносно, как будто ко мне вернулись утраченные спорость и точность движений, приближаюсь вплотную, наступаю, пока он не упирается спиной в спинку дивана. Мой выдающийся далеко вперед живот буквально вдавливается в тело Сережи. Говорю тем же взвинченным голосом, приказным, не допускающим возражений тоном. – Ты знаешь, где он. Отвези меня к нему.              Сережа смотрит со смесью испуга и жалости. Не знает, чтó ему делать с моим безумием, и шепотом просит меня:              – Пожалуйста…              – Отвези. Меня. К нему, – чеканю слова я. Отдаю себе отчет, что он никогда меня не послушает, никуда не повезет даже под пытками, но замолчать, остановиться, успокоиться – значит смириться с недопустимой для меня правдой, признать, что Жан ушел и возможно никогда не вернется. Слово «никогда» прожигает мозг, громким стоном срывается с губ, я повышаю голос и ору Сереже в лицо те же четыре слова. – Отвези! Меня! К нему! ОТВЕЗИ МЕНЯ К НЕМУ!!!              – Оля, – пробует он еще раз, кладет руки на мои плечи, но я стряхиваю их, замахиваюсь и наотмашь изо всех сил бью его по лицу. В шоке он отшатывается от меня, почти падает на стоящий позади диван, а я кричу, уже без слов, пронзительно, жалобно, выплескиваю из себя свое горе.              – Хорошо, я возьму машину сама, – выпрямившись, говорю я спокойным голосом, будто ничего не было, резким движением утираю слезы и разворачиваюсь к двери.              – Оля, – немедленно оживает Сережа, хватает и крепко стискивает мою ладонь, – он только что ушел. Дай ему время. Один шанс решить нашу проблему так, как он хочет. Оля, он взрослый мальчик! Ему на полном серьезе двести лет в обед! Чем ты собралась ему помогать?!              – Отпусти мою руку, – свистящим шепотом проговариваю я, но он тянет меня к себе и обнимает так, что у меня нет возможности высвободиться из его рук. Я пытаюсь сопротивляться, кричу ему что-то обидное, злое, несправедливое, но его руки будто высечены из камня, и минут через пять борьбы и глупой возни я выдыхаюсь и обмякаю в его объятиях.              – Он не вернется, Сережа. Он не вернется, – всем весом повиснув на нем, простанываю я, а он поднимает меня на руки и укладывает на диван.              – Тебе надо поесть, – повторяет он свою мантру, усевшись так, чтобы моя голова покоилась на его коленях. – Но, если не можешь, давай позже.              – Сережа, он не вернется, – горестно говорю я, всхлипываю, и он с нежностью гладит меня по волосам, руками обтирает слезы с моего лица.              – Олечка, милая, Жан обещал тебе. Он придет, ты и соскучиться не успеешь. Ты видела, как он раскидывает этих ваших хранителей? Я видел, мне хватило! Я верю в него и доверяю его интуиции. А ты?              – У него нет ни везенья, ни интуиции, – с тяжелым вздохом откликаюсь я. – Нужен пример? Многие знакомые в девяностые купили акции «МММ» и успели на этом навариться. Жан ждал до последнего. Уверял, что это пирамида и что вкладываются в нее только идиоты. А потом зачем-то купил акции… прямо на кануне обвала.              – Всё потерял, – улыбается мне Сережа, и я невольно расплываюсь в ответной улыбке.              – Всё, – подтверждаю я. – Он очень хорош в своем деле. Он умный, знаю, что сильный, но…              – Что «но»? Оля, ты предвзята, я тебя уверяю. Ты думаешь, без тебя он не справится?              – Нет, – с сожалением, как будто забыла о недавнем срыве, отвечаю я, нахожу и сжимаю его руку, – разумеется, я так не думаю. Сейчас я была бы ему не помощью, а обузой. Если Аня приведет за собой хвост, я стала бы самой легкой добычей. Ни сопротивляться не смогла бы, ни убежать, ни чем-то помочь.              – Расскажи мне о нем, – неожиданно для меня просит Сережа. – Какую-нибудь историю, где ты им гордишься. Хоть одна такая есть?              – Да сотни, Серёж, сотни, – улыбаюсь я. Хорошо сознаю, что он пытается отвлечь меня, переключить внимание, но сама с радостью хватаюсь за шанс хотя бы на несколько минут перестать представлять Жана, склоняющего голову на древний трухлявый пень. – Чтó бы тебе рассказать… Знаешь, я всегда могла на него положиться. Измены, ссоры – это такие мелочи! Если он был нужен, если со мной что-то случалось, он всегда приходил на помощь. Мне не нужно было просить. Он просто оказывался рядом в нужный момент. И уже одно то, что он был, внушало чувство спокойствия, уверенность в том, что всё будет хорошо. Я не рассказывала тебе, он спас мне жизнь в сорок четвертом. Это было летом. Последним военным летом. Бомбежки были долгие, с большими жертвами, но чувство опасности отступало. Понимаешь… даже к настоящему аду можно привыкнуть. И я перестала спускаться в бомбоубежище. Война близилась к концу, и мне надоело бояться. Ну, знаешь, мне, вампиру, бегать от людишек и прятаться под землей?! Звучит глупо, но тогда мне нужно было за что-то цепляться, чтобы выдержать всё, что навалилось. И я цеплялась – за гордость, за неуязвимость, за свою исключительность. Мы с Жаном почти не разговаривали, не виделись. Он вступил в официальные отношения. Не женился, но переехал к симпатичной девушке из своей больницы. Называл ее «моя невеста». Я видела их иногда. И это было больно, Сережа… так больно…              Я отворачиваю лицо, чтобы Сережа не прочитал его выражение, и вспоминаю очаровательную, вопреки недоеданию и войне пышущую жизнью и здоровьем белокурую девушку, которая кружилась вокруг Жана и, как Сережа меня, заставляла его улыбаться – себе, людям, миру. Ее звали Настенька, эту большеглазую девочку, очаровавшую моего не склонного очаровываться мужчину. Она вернула ему то, что утеряла я в наших долгих изматывающих отношениях – легкость и радость. Порой я часами бродила в районе больницы в дурацкой надежде увидеть его и всякий раз видела их вместе. Он смеялся, искренне, как смеялся когда-то со мной. Обнимал ее. Смотрел восхищенно, чуть удивленно, будто не мог поверить, что всё происходит с ним и взаправду. У меня был соблазн «поговорить» с невестой моего мужа, велеть отступить, разлюбить, совершить что-то, чего не выдержат их отношения, но я не могла опуститься настолько низко. В конце концов я почти смирилась, когда меня попросили совершить памятный перелет – туда и обратно, «доставить депешу, ничего сложного». Чудом я осталась жива и не сумела отказать себе в мелкой, как казалось мне, подлости – дать Жану поверить, что меня разорвало на куски вместе с самолетом. Ценой его страданий я добилась, чего хотела. Он вспомнил обо мне, понял, что я дорогá ему, но не разорвал свои отношения, на рассвете ушел от меня к той, кого продолжал называть невестой. Само существование Настеньки причиняло мне боль, мысли о ней жалили, обжигали, оставляя зудящие ранки на всем моем теле – я расчесывала его до крови, но не получала желанного облегчения.              – В те летние ночи налеты были особенно жестокими. Я понимала, что нужно укрыться, но прожила к тому времени так долго, что просто не верила в возможность смерти. Та же уверенность в собственной неуязвимости привела меня на эшафот. Я спокойно позволила надеть себе на шею петлю, даже не задумавшись, как буду из нее выбираться. Я осталась дома, на втором этаже непрезентабельного кирпичного здания, где у меня была комнатушка в коммуналке. И этот дом разбомбили до кирпичика. Сравняли с землей.              – Оля! – тихонько восклицает Сережа, а я подношу его руку к губам и целу́ю.              – Я не собиралась спускаться в бомбоубежище, Сережа. Не собиралась ни на улицу, ни в подвал. В то время я работала учительницей в вечерней школе и всю ночь проверяла тетради, не обращая внимания на грохот и трясущиеся окна.              – Тебя спас Жан? История про него, – напоминает Сережа, и я благодарно пожимаю его ладонь. Мне не хочется думать о Настеньке и о том, как освещалось ее лицо в присутствии мужчины, которого я любила. Я на самом деле хотела рассказать историю про то, как Жан меня спас. Красивую историю со счастливым концом.              – Позже он говорил, что впервые в жизни поверил в шестое чувство, ангела-хранителя, божье проведение. С самого утра он думал обо мне. Как будто что-то извне настойчиво напоминало ему – Ольга, Ольга, вспомни об Ольге, сходи к Ольге, навести Ольгу. Ночью он вместе со своей девушкой спустился в подвал. И он наверняка приукрасил, но утверждал, что увидел меня, сидящей у окна, горящую лампу без абажура и стопку тетрадей. Увидел на стене, как в кино. А дальше, с его слов, он не думал, вскочил и побежал – через несколько улиц, под разрывающимися бомбами, к дому, в котором я жила. Поднял голову и увидел одинокий огонек на втором этаже.              Я прикрываю глаза, вспоминая, как Жан барабанил в запертую дверь. Как он вынес ее, ударом плеча снял с петель, едва я приподнялась со стула, чтобы открыть. Вспоминаю, как он орал на меня. Вспоминаю сыплющуюся из его рта отборную нецензурную брань, пальцы, как браслет наручника, сомкнувшиеся на моем запястье. Не спрашивая, не дав мне времени, чтобы собраться, он потащил меня вниз, в ближайшее убежище – как никогда сильный, уверенный, непоколебимый.              – Он заставил меня пойти с ним в бомбоубежище. Все полтора часа, что длился налет, мы молчали. Сидели рядом, старались не смотреть друг на друга и делать вид, что мы незнакомы, просто случайные попутчики, которые одновременно спустились в подвал. Потом, когда всё закончилось, мы вышли последними. Я направилась к дому, а он зачем-то пошел за мной. Шел на расстоянии вытянутой руки, не отходил и не приближался. И руины дома мы увидели одновременно. Я обернулась к нему, и он обнял меня. Обнял впервые за полгода. Когда я уже свыклась с мыслью, что быть вместе нам с ним не суждено.              Я вспоминаю, как обернулась, и как впервые за вечер, впервые с тех пор, как в январе меня отправили в пригород заведовать складами, мы встретились взглядами и не отвели глаза. «Оля», – сказал он, наплевав на данное мне хранителями имя «Марина». «Жан», – произнесла я его настоящее имя, хотя помнила, что по легенде его звали Сашей. И будто сработал секретный пароль, пали злые чары, отпустила сковывавшая грудь боль, ушли обиды, канули в небытие невысказанные и произнесенные вслух претензии. Он мой, поняла я. Моя плоть, моя кровь, душа, счастье. Единственный родной, самый близкий, человек, без которого существование теряет смысл. Я хотела спросить, как он меня спас, как почувствовал опасность, зачем пришел ко мне этой ночью. Но я смотрела в его глаза, и они, откровенные, жадно не сводящие с меня взгляда, рассказали мне всё, что я хотела знать. Он пришел за мной. Пришел, чтобы уберечь от опасности, отобрать у самой смерти. Без меня его существование так же бессмысленно, как и мое без него. «Жан», – повторила я. «Оля, – откликнулся он. – Моя всё еще Ольга».              – Вы сошлись? – спрашивает Сережа о том, что кажется мне таким очевидным.              – На два года. Сначала жили у деда, потом нам дали небольшую квартирку. Помогли хранители. За одну услугу, которую я оказала. Специфическую и весьма опасную. Не буду углубляться, но мне задолжали, а потом честно заплатили по счетам.              – Ты думаешь, он пришел за тобой, потому что именно он тебя обратил?              Я смотрю на Сережу, обдумывая ответ, не знаю, как рассказать и стóит ли об окончании ночи, когда Жан во второй раз выхватил меня у смерти буквально из пасти. Он не думал о том, надо ли идти за мной и почему. Ощутил зов и пошел, просто потому что не мог не пойти. Есть ли реальная связь между обращенным и обратившим? Весь мой жизненный опыт говорит за то, что эта связь есть. Истина в том, что Жан почувствовал что-то – смутное, неосознанное, а я никогда не верила в увиденное им «кино на стене бомбоубежища». Он смог распознать, вычленить это чувство, верно интерпретировать. Ко мне он пошел, потому что понял – я могу быть в опасности. Жан спас меня, и когда мы оба увидели, где и как нашла бы я свой конец, не приди он за мной, с нас спала броня – всё наносное, показное, демонстративное, всё безразличное и воинственное. Как будто без кожи стояли мы на ночной улице, друг против друга. Вокруг бегали и ходили люди. Кто-то кричал. Кто-то плакал. А мы стояли, смотрели друг другу в глаза, пока он не протянул мне руку. «Куда мы пойдем?» – спросила я, без сомнений в том, что уйдем мы вместе. «В мой кабинет. А завтра я отведу тебя к деду». У меня не было ни возражений, ни встречных предложений. Я вложила свою руку в его ладонь, и мы медленно двинулись в сторону больницы.              – Я думаю, что между обратившим и его обращенным на самом деле есть связь. Мы много говорили с ним на эту тему. Думали, анализировали. Но это только догадки. Что-то на уровне интуиции. У меня нет объяснений, как это работает, – говорю я и на мгновение крепко зажмуриваюсь. Перед моим мысленным взором тут же возникает полупустая пережившая ночной налет больница. Петляние коридоров и лестниц. Кажущиеся бесконечными звучащие из самых неожиданных мест: «здрасьте, Сансаныч», «доброй ночи, Сансаныч». Долгое ковыряние ключа в замочной скважине. Его глаза – огромные, почти черные в рассветных сумерках. Внезапная дрожь в губах и горестный всхлип: «Мои тетради, Жан! Мои тетради…» Последующая пауза, ответный всхлип, хриплые слова, со слезами, намочившими мои волосы: «Оленька, родная моя, что же ты наделала?!» Я вспоминаю его руки на своем теле, пальцы, запутавшиеся в волосах, губы, губы, губы, которые, как мне чувствовалось в ту волшебную ночь, были везде и повсюду. Он целовал меня так, будто я вновь явилась к нему с того света, возродилась из мертвых, была потеряна и вдруг нашлась. Он обнимал меня, раздевал, прижимал к себе и не мог разжать рук. А я сходила с ума – от его прикосновений, близости, запаха. Обвивала руками, оплетала ногами, смотрела и не могла наглядеться. Та ночь, что должна была стать для меня последней, обернулась лучшим, невыразимо прекрасным воспоминанием. Снова и снова он шептал мне слова любви. Я ловила их, отвечала на каждое поцелуями, прикосновениями, шептала, что никогда никому не отдам его, никогда не выпущу из своих объятий. Мы занимались любовью – весь остаток ночи, в разных позах, на подоконнике, на кушетке, на заваленном бумажками столе. Оба мы не могли насытиться друг другом. Поцелуями, ладонью он закрывал мне рот, чтобы громкие стоны не разносились по всей больнице. А мне было плевать, что нас слышат. Я забывала, кто я, где, помнила только – с кем, и это было единственным, что имело для меня значение. Я была с ним. Видела его. Говорила с ним. Прикасалась. Бредила его именем, произносила его снова и снова, повторяла и не могла остановиться. «Ты сознаешь, что вновь обвел смерть вокруг пальца?» – одеваясь, спросила я его под утро. «Ты принадлежишь мне, – ответил он словами, которые меня тронули, несмотря на явственно прозвучавший в них высокомерный мужской шовинизм. – Я пришел и забрал свое». «Ты прав, – тихо сказала я и в одних штопанных-перештопанных чулках и малосимпатичных цветастых хлопковых трусах-панталонах подошла к нему и притянула к себе для поцелуя. – Навсегда твоя всё еще Ольга». «Tu t'appelles toujours Olga. Tu es à moi pour toujours», – обхватив мое лицо ладонями подтвердил он, накрыл мои губы своими и резким собственническим движением вновь рванул вниз хлопковую тряпицу.              – Вот видишь, между вами есть незримая связь, – возвращает меня в реальность Сережа, ласково гладя меня по щеке. – Если вдруг с ним что-то случится, ты почувствуешь. А сейчас прислушайся к себе. Что ты чувствуешь? Всё хорошо?              Я задумываюсь, вызываю в памяти лицо Жана, четкий, почти живой образ. Сережа прав, я не чувствую ничего плохого. Тревожность обусловлена исключительно пугающими и неутешительными вводными: Жан доверился Анне, Анна доверилась хранителю. Всё, что я знаю, всё, о чем кричит мне мой опыт, – хранителям, как и в целом людям нельзя верить. Сережа – мое пресловутое исключение из правил. Единственное и неповторимое исключение.              – Сереженька, прости, что я тебя ударила, – выговариваю я и смущенно смотрю на него сквозь смеженные ресницы. – Я не хотела сделать тебе больно.              – Моя щека, как и я весь – целиком и полностью – в твоем распоряжении, – отшучивается он и вдруг поднимает голову, с неудовольствием смотрит куда-то поверх меня. Я слышу цокот коготков по каменному полу и через мгновение к моей ладони прижимается мокрый нос. Сережа закатывает глаза и объявляет – скорее самому подошедшему псу, чем мне. – Если он просит есть, я не пойду ему за кровью.              – Он ест два раза в день, – больше предполагаю, чем утверждаю я. Усевшись, внимательно рассматриваю своего питомца, такого же красивого, лоснящегося и доброжелательного, как и при его собачьей, довампирской жизни. Глаза Роберта смотрят на меня с выжидающим интересом, я протягиваю ему руку, и он с готовностью кладет на нее морду, как делал с первого дня нашего знакомства, как будто произошедшее несчастье и его последствия привиделись мне в кошмарном сне.              – Оля, не нужно было этого делать, – вторит Сережа моим собственным мыслям. – Это противоестественно. У нас вот-вот должен родиться ребенок, а вы делаете себе вечную собаку! Я понимаю, что Жан не выносит твоих слез. Но, прости меня, не настолько же! Вы должны понимать, что всему есть предел!              Привыкшая к бурчанию Сережи я не обращаю на него внимания. Глажу пушистую шерстку, машинально провожу рукой по груди, где в память о несчастном случае не осталось даже маленького шрамика.              – У Жана есть сердце в отличие от тебя, – отмахиваюсь я от недовольства Сережи, не прекращая гладить своего трагически погибшего неделю назад пса, в ответ на мою ласку счастливо виляющего хвостом. Вновь заглядываю в оживленно поблескивающие глаза Роберта и утверждаюсь в неукладывающейся в голове мысли, что после чудесного воскрешения из мертвых единственной переменой в его привычной и упорядоченной собачьей жизни стала смена рациона – с собачьего корма на поставляемую Жаном кровь.              Несчастный случай произошел в саду в один из последних солнечных летних дней. Мой Роберт наслаждался излюбленным, полностью поглощавшим его занятием – охотой за насекомыми. В азарте погони за большим жуком с наскока он прыгнул в густые кусты и грудью напоролся на толстый и острый сук. На мой крик прибежали и Жан, и Сережа. Собаке не пытались помочь – с первого взгляда было понятно, что единственной помощью ему может стать остановка агонии. Мои всхлипы и причитания заглушали предсмертный собачий хрип. Не в силах поверить в необратимость случившегося я рыдала на груди Жана так, что у меня, утратившей на последних месяцах беременности остатки вампирской физиологии, носом пошла кровь. «Да черт с тобой!» – в сердцах вскрикнул он и, перепачкав руки и рубашку в моей крови, аккуратно передал меня в руки Сережи. Решительно Жан склонился над умирающей собакой, протянул руку к кусту и, чуть скривившись, провел запястьем по острому убившему Роберта суку́. «Давай, малыш. Порадуй мамочку», – сказал он и капнул кровью в раззявленную песью пасть. Как зачарованные, мы с Сережей следили за действиями Жана и не сводили с собаки ошалелых взглядов. Пес захрипел, застыл, а в следующее мгновение распахнул глаза и пошатываясь поднялся на ноги. Несколько раз он глухо гавкнул, как будто проверяя работу голосовых связок, опустил морду в лужу собственной крови, понюхал и вылизал ее до капли. Машинально я отметила, что ставший вампиром пес не выпускал клыки, не скалился, с удовольствием лакал кровь, неряшливо разбрызгивая алые капли во все стороны, как до этого пил молоко или воду. А потом он вильнул хвостом, подошел ко мне, лизнул в протянутую ладонь, оставив на ней кровавый след, и побежал по своим собачьим делам.              «Что это было?» – первым пришел в себя Сережа. «Я же спрашивала тебя, ты сказал, что…» «… мы не можем обращать существ не своего вида, – закончил за меня Жан и пожал плечами. – Оля, я соврал. Я не хотел, чтобы вокруг тебя собрался зоопарк из «овампиренной» тобой живности». «Какого черта, Жан?!» – попробовала возмутиться я, но благодарность требовала выхода, и я с нежностью обняла его за шею. «Олюшка, – мягко сказал он, погладил меня по волосам и протянул очередной белоснежный платок, – возьми и утри с лица кровь. Я не мог смотреть, как ты убиваешься. И потом, твой Роберт хороший пес. Было бы жаль его потерять. Да еще так глупо!» «А если ваш Роберт нас сожрет ко всем чертям?!» – вскинулся Сережа, но Жан отрицательно покачал головой и, отобрав у меня платок, сам принялся очищать мое лицо от крови. «Сережа, если бы я допускал одну такую возможность, я никогда не сделал бы ничего подобного. У нас вот-вот появится ребенок, и я не собираюсь рисковать его или Олиной, да даже твоей безопасностью. Ничего подобного не произойдет. Много лет я проводил эксперименты с животными. Прежде всего я должен был понять, может ли кровь человека превратить зверя в вампира. У меня были белые мыши и крыса. Все «овампирились» от одной капли моей крови. Далее мне нужно было выяснить, как они будут себя вести. Я сажал их в клетку с обычными живыми мышами, и они спокойно с ними взаимодействовали, если я оставлял для них блюдечко с кровью. Это тоже было частью эксперимента – им не нужна была кровь своего вида, они спокойно пили кровь других животных и человека. Из чего я сделал вывод, что так же можем питаться и мы. Я пил кровь животных неделю и чувствовал себя вполне сносно, кроме постоянной изжоги, да и на вкус она кажется неприятной». Жан рассказал, что, если он вовремя не поставлял своим мышам-вампирятам кровь, они накидывались на собратьев, но не выпивали их до смерти. Прикусывали, пили, а потом, когда не помнящая нападение жертва приходила в себя, продолжали спокойно сосуществовать с ней в одной клетке. «Они не были дикими кровопийцами. Ни мыши, ни крыса, ни «овампиренный» мной позднее дворовый кот. Я брал их на руки, давал поиграть детям. Приводил животных других видов. Экспериментально доказано, что вампиризм не добавил им агрессивности. Они сменили рацион, у них появилась регенерация, и жизнь стала, если не вечной, то долгой». «Сверхспособности? Сила, скорость? Телекинез или телепортация?» – спросила я, а Жан сдержанно улыбнулся. «Не обнаружил. Они спали, но гораздо меньше обычных сородичей, реже испражнялись, были активными, выносливыми, но ничего сверхординарного я не увидел». «А куда они делись, твои вечные животные?» – Сережа задал вопрос, крутящийся у меня на языке. «Не говори, что казнил кошку и маленьких мышек!» – взмолилась я и облегченно вздохнула, когда он отрицательно покачал головой и рассмеялся. «Оля, я их просто выпустил. И если их не убило пожаром, бомбой, не съели или не разорвали другие животные, они где-то бегают. И им сейчас больше ста лет».              Результаты недельных наблюдений за моей «овампиренной» собакой полностью соответствовали экспериментальным данным Жана столетней давности. «Что и требовалось доказать», – удовлетворенно подвел итог тот и предложил нам не ломать голову над свершившимся фактом. «Я подарил тебе вечную собаку, которая пьет кровь, делов-то? – пожал плечами он и не удержался, чтобы не подколоть Сережу. – Попробуй придумать подарок круче, мой мальчик! Чтó переплюнет вечную собаку?!» «Может быть, ребенок? Ты не задумывался о том, что ребенок всяко круче «овампиренного» сеттера?» – не ударил лицом в грязь Сережа. «Зато мою собаку не нужно вынашивать девять месяцев», – нахмурившись, продолжал упорствовал Жан. «Ребенок не будет валяться в блевотине и жрать собственное дерьмо!» – грубовато привел еще одно «значимое» отличие Сережа. «Ты еще многое не знаешь о детях, хороший мой!» – усмехнулся Жан, и по выражению лица Сережи я поняла, что с давно вышедшим из-под контроля спором пора кончать. «Дорогие мои, если вам по какой-то причине показалось забавным сравнивать моего ребенка с животным, «овампиренным» или нет, спешу вас разочаровать. Это мерзко и низко. И, Сережа, ты не подарил мне ребенка. Подарки, к твоему сведению, и тут Жан прав, не вынашивают внутри себя девять месяцев. Закончили?» – с напором спросила я. «Да», – в два голоса смущенно ответили мне, а я улыбнулась и сочла за благо промолчать о том, что согласна с Жаном. «Вечную» собаку, по моему мнению, не смог бы переплюнуть никакой подарок! Со вздохом я вглядываюсь в умильную собачью морду и прикусываю губу, чтобы не напугать Сережу слезами. Так, как знал и понимал меня Жан, никто и никогда не узнает и не поймет. С глухим стоном я откидываюсь на спинку дивана. Неужели я мысленно начала готовить себя к тому, что он не вернется?!              – Оленька, с ним всё хорошо, слышишь? – уверяет меня не спускающий с меня глаз Сережа и в попытке отвлечь совершает немыслимое – подхватывает Роберта на руки и собачьей лапкой гладит меня по руке. Приподнявшись, сквозь слезы я улыбаюсь обоим своим мальчикам, а Сережа прижимается щекой к собачьей морде и заговаривает высоким «детским» голоском. – Дорогая мамочка, после того как папочка Жан меня «овампирил», не поинтересовавшись мнением папочки Сережи, у меня открылась чудесная способность. Я могу предсказывать будущее. Мамочка, хочешь, я расскажу тебе, что будет дальше?              Сережа часто моргает и тихонько гавкает, заинтриговав впавшего в буйный восторг от его внимания Роберта.              – Ну, расскажи мамочке, какое будущее ее ждет, – включаюсь в игру я, ласково глажу вихрастую собачью голову, перевожу взгляд с собаки на Сережу и обратно.              – Я еще не научился заглядывать далеко вперед, – устами Сережи извиняется передо мной Роберт. – Но я могу сказать, что случится через пару часов. Входная дверь откроется и вернется папочка Жан.              – Принесет вкусняшек? – спрашиваю я, и на последнем слове собачья голова дергается от вожделения. – Я и забыла, что ты научил его этому слову.              – Не так он и плох, – Сережа чешет собаку за ухом и спускает на пол. – А как предсказателю будущего ему нет равных! Оль… правда, с Жаном ничего не случится.              – Ты очаровательно лаешь, предсказатель мой, – заставляю себя улыбнуться я и сжимаю руки Сережи в своих. – Я не верю в хороших хранителей. Хороших по отношению к нам. Они надзиратели. Они палачи. В них просто неоткуда взяться сочувствию по отношению к чудовищам, популяцию которых они контролируют. Более того, я уверена, что про нас не забыли и не отпустили с миром. Жан рассказал тебе, как «красиво» он расстался с главой хранителей?              – Засунул его в шкаф? – переспрашивает Сережа и сосредоточенно кивает. – Да. Он сказал, что убил одного из тех, кто… плохо к тебе отнесся.              – Да уж, не хорошо. Бьюсь об заклад, что тебе Жан рассказал о том, чем его так взбесил человек, которому он свернул шею. Молчи! По глазам вижу, что рассказал, – на этот раз вполне искренне улыбаюсь я и мягко глажу его по щеке тыльной стороной ладони. – Жан не хотел, чтобы я знала, и я не стану тебя допрашивать. Я просто хотела, чтобы ты понял, чего я боюсь. Кого. Они каратели, Сережа. А нас с Жаном есть за что покарать. Аня зря им доверилась. Я более чем уверена. Хочу ошибиться. Как же хочу! Но, Сережа… я права. Я знаю, что я права. Они с Жаном загоняют себя в ловушку, а я ничем не могу им помочь.              Всхлипнув, я прячу лицо у него на груди, и он крепче прижимает меня к себе. Не оспаривает мои слова, но продолжает нашептывать, что с Жаном не случится ничего плохого. Я бы почувствовала, горячо заверяет меня он. Была бы в настоящей истерике и уже ехала по направлению к Великим Лукам.              – Так и знала, что он договорился о встрече там, – ловлю его на слове я и, приподняв голову, встречаюсь с Сережей глазами. – В том же кафе, куда водил меня?              – Оля, я привяжу тебя к кровати и запру в спальне, – грозит мне Сережа, но я вижу, что ему приходится приложить усилия, чтобы звучать уверенно и убедительно. – Даже не думай отправляться его спасать. Теперь мы оба обычные слабые люди.              – Сережа, если бы я этого не понимала, мы бы с тобой не разговаривали. Я уже была бы там, с ним. Не волнуйся, хороший мой. Я не обезумела от страха. Пойдем наверх. Мне нужно в туалет. И покормить нашего голодного дампирчика.              Вслед за мной Сережа кладет руки на мой живот и улыбается мне грустной улыбкой.              – Ты же ненавидишь слово «дампир», – мягко упрекает меня он, а я киваю и с его помощью поднимаюсь на ноги.              – Ну тебе-то оно нравится, – говорю я, первая двигаюсь в сторону лестницы, но позволяю ему обогнать меня и помочь преодолеть вставшие передо мной бесконечными рядами крутые ступени. – Жан сообразил взять с собой оружие? У нашего хозяина точно был пистолет. И вряд ли один.              Замешкавшись перед дверью моей спальни, Сережа поворачивает ко мне растерянное лицо.              – Оля, я понятия не имею. Но думаю, что нет, – честно отвечает он и виновато трет переносицу. – Вряд ли он думал про возможность засады. Он доверяет вашей Анне. И… может быть, не зря? Вы рассказывали про ее способности. Она умеет читать людей. И если они оба поверили в искренность того хранителя, значит…              – Значит, что они оба легковерные и небитые идиоты! – заканчиваю за него я и, обойдя его, захожу в комнату. – После дня, проведенного в подвале хранителей, я никогда и ни за что не поверю в искренность хотя бы одного из них! Ради чего ему предавать товарищей и идеалы, которым его учили с раннего детства? Ради денег? Не верю, Сережа. Прости, но не верю. Они фанатики. Представь себя на их месте. С младенчества тебе внушают, что ты избранный, особенный, тебе доверяют величайшую тайну, о которой человечество не подозревает. Твои родители знали и чтили эту тайну. Их родители знали и чтили. Весь твой род преданно служил Договору. Они запросто, по приказу готовы отрубить голову провинившемуся вампиру. Неужели ты веришь, что кто-то из них отступится от идеалов, которым следовал всю свою жизнь? Чтобы помочь убийцам своих же друзей уйти от заслуженного наказания?! Разве я говорю что-то, противоречащее логике, Сережа?! Если бы вы посоветовались со мной, я сразу сказала бы вам, что план Жана и Анны – глупая утопия.              Мы переглядываемся с Сережей, и я вижу, что ему нечем мне возразить.              – Оля, мне жаль, – произносит он страшные слова, от которых мне хочется в голос взвыть, разреветься, словно до смерти перепуганный ребенок. Как могу быстро, пока он сервирует стол для моего ужина, я скрываюсь в ванной и прислоняюсь пылающим лбом к прохладной поверхности зеркала. Судорожно всхлипываю, но не позволяю слезам пролиться. Слезы будут значить, что я сдалась. Поверила в худшее. Растеряла остатки питающей душу надежды. Я открываю воду и умываюсь ледяной водой. Вглядываюсь в перекошенное горем лицо зеркального двойника и заставляю себя уверенно улыбнуться. «С Жаном ничего не случится», – говорю я себе и выпрямляю спину. Не за тем мы выживали столько лет, выходили победителями из самых безвыходных ситуаций, чтобы он так глупо погиб от руки полоумных фанатиков! Плевать на закон, плевать на деда, от души плевать на Костика, мать его, Сергеевича, мой Жан не заслуживает смерти! За две с половиной сотни лет земной жизни он спас стольких людей, что заслужил индульгенцию от любой вины! Мой дорогой Жан, всегда осторожный, благоразумный, но искренне верящий членам своей семьи. Я знаю, как близки они с Анной, и не могу винить его за то, что именно ей он доверил наше будущее.              Время замедляется. Почти останавливается. Мне не на что отвлечься. Я не могу спать, не хочу есть, не в силах притворяться, что не схожу с ума от одной лишь мысли о том, что происходит в этот момент в Великих Луках. Вспоминаю Жана, сидящего напротив меня в злополучном кафе, представляю на месте себя Анну и внутренним взором вижу заглядывающего к ним в кабину притворившегося официантом Константина Сергеевича. Не испытывая голода, заставляю себя поесть. Говорю с Сережей, раскладываю пасьянс, берусь за вышивание и тут же откладываю. Стараюсь не смотреть на часы, кожей чувствуя неумолимое течение вновь убыстрившегося времени. «Он уже должен был вернуться», – слова, застревающие в горле. «Почему его всё еще нет?» – бессмысленный вопрос, который я, кажется, никогда не решусь задать вслух.              За окнами давно темно. Шторы задернуты, и я не вижу ни луны, ни звезд, как будто окружающий мир перестал существовать, схлопнулся до размеров моей спальни, поглотил, украл, навсегда отобрал у меня самого близкого, самого дорогого мне человека. Сережа без просьб обнимает меня. Успокаивающе гладит. Просит не думать. Предлагает поспать. Сбивает для меня подушку. Приносит из холодильника остатки крови. «Тебе будет легче. Попей, – убеждает он, поднося бокал к моим губам. – Наша девочка поест и придаст тебе сил». Я знаю, что он прав, знаю, что должна быть ему благодарна, но изо всех сил, с омерзительным злорадством бью его по руке, и кровь выплескивается на нас с Сережей, на одеяло, на заснувшего у меня в ногах Роберта. «Ну что же ты?» – беззлобно спрашивает Сережа, а я наконец не выдерживаю. Хватаю его за запястье, выворачиваю так, чтобы видеть циферблат наручных часов, и зажимаю ладонью рот. Полтретьего ночи. Жана всё еще нет. Жан никогда не вернется домой. Я издаю странный высокий звук, более всего похожий на предсмертный мышиный писк, а Сережа, изменившись в лице, берет меня за руку и решительно наклоняется ко мне.              – Оля, Жан велел увезти тебя из дома, если он не вернется до двух ночи. Я дал ему на полчаса больше. Одевайся, пожалуйста, и спускайся к воротам. Я выведу машину.              В отчаянии я смотрю на него, в один миг растерявшего последние крохи мальчишеской нерешительности. Серьезный, строгий, он спокойно встречает мой взгляд и велит перед уходом не забыть сходить в туалет, взять шкатулку с украшениями и надеть поводок на собаку.              – Он найдет нас в условном месте. Это перестраховка, – говорит Сережа, и я цепляюсь за эти слова, так хочу в них поверить, что без споров и пререканий выполняю его приказы. Захватив шкатулку, держа Роберта на поводке, я выхожу из комнаты и, уже дойдя до лестницы, резко поворачиваю обратно.              В комнате Жана идеальный порядок, как будто он никогда в ней не жил. Ноздрями я втягиваю воздух, но не чувствую ни его запаха, ни присутствия. Метнувшись к шкафу, я вытаскиваю один из его галстуков и подношу к лицу. Тонкий аромат его любимой туалетной воды вопреки логике заставляет меня почувствовать себя лучше. Я обматываю галстук вокруг шеи, зачем-то крещусь сама и перекрещиваю комнату перед тем, как закрыть за собой дверь. Во мне нет ни надежды, ни веры, но галстук Жана придает мне сил двигаться дальше.              – Делай, что должно и будь, что будет, – говорю я, обращаясь к довольно виляющей мне хвостом «вечной» собаке Жана, и медленно, придерживаясь за перила, спускаюсь на первый этаж.              Напоследок, понятия не имея, вернусь ли когда-то обратно, я оглядываю холл дорогого мне дома. Вспоминаю, как Жан поддразнивал меня за впитанное с молоком матери пристрастие к богатой и праздной жизни, тяжело сглатываю, балансируя на грани слез, утыкаюсь носом в обмотанный вокруг шеи галстук, судорожно вдыхаю и выдыхаю.              – Делай, что должно и будь, что будет, – повторяю я спасительную мантру и решительно распахиваю входную дверь. Вижу свет фар выведенной из гаража машины и, не успев шагнуть за порог, чтобы не упасть, хватаюсь за наличник и медленно сползаю по нему на пол. Выпускаю собаку, откладываю шкатулку, прислоняюсь спиной к стене и наконец позволяю себе заплакать.              Они выступают из темноты, два силуэта, странно поддерживающие друг друга. Направляются к дому. Из-за слез и слепящих фар сливаются в одно черное медленно надвигающееся на меня пятно.              – Оля, всё хорошо! – кричит мне Сережа, и у меня перехватывает дыхание.              Жан молчит. Несмотря на застилающие глаза слезы, я вижу, как шатает его при ходьбе. Он слишком далеко, чтобы я разглядела выражение его лица, но мне не нужно напрягать зрение, чтобы понять – Сережа ошибся. Ничего хорошего нет и не будет. Случилась беда, возможно непоправимая, я отдаю себе в этом отчет. Но Жан жив, и это единственное, что имеет для меня значение.              Они приближаются, и я не свожу с силуэтов жадного взгляда. Двигаются долго, мучительно медленно. Це́лую вечность спустя Сережа подтаскивает ко мне еле-еле передвигающего ноги Жана. Я вижу белое, как мел, лицо, темные впадины глаз, заострившиеся, словно у покойника, черты, вскрикиваю: «Жан!» Зову его, тяну руки, не в силах подняться ему навстречу, а он наконец замечает меня, узнаёт и, оттолкнув Сережу, обрушивается передо мной на колени.              – Олюшка, – хрипло, едва слышно шепчет Жан, а его руки гладят мое лицо, волосы, как будто он пытается убедить себя в моей реальности. – Ты была права. Господи, как ты была права!              Я обнимаю его, за шею притягиваю к себе, не задаю вопросов, с облегчением вбираю его запах, упиваюсь им, мочу слезами его пиджак, пальцами зарываюсь в волосы, пытаюсь, но не могу поверить, что он на самом деле вернулся ко мне.              – Оля, не сиди на холодном! – Сережа, единственный из нас сохранивший самообладание, присаживается рядом с нами на корточки, протягивает мне руку, но я не успеваю за нее ухватиться.              – Я ее убил, – произносит Жан, и мы с Сережей невольно отшатываемся от страшного, не укладывающегося в голове признания. Я хочу заткнуть уши, но не нахожу в себе сил хотя бы пошевелить руками. Медленно я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с пугающе равнодушными глазами Жана. Он растягивает губы в неуместной, пугающей широкой улыбке, и наш кошмар наяву продолжается. – Аню. Я убил Аню.              Я очень хочу отключиться, картинно лишиться чувств, не слышать, не видеть, не принимать никаких решений. К несчастью, самоустраниться не получается. Я в сознании, ясно и четко слышу слова, с истинностью которых, кажется, никогда не сумею смириться. С удивленным недоверием я прислушиваюсь к себе и понимаю, что для меня по-прежнему имеет значение только одно: он сдержал слово и вернулся ко мне.              – Милый, ты дома, – горячо шепчу я ему и нежно прижимаюсь губами к его щеке. – Чтó бы ни случилось, чтó бы ты ни сделал, теперь ты дома, и всё будет хорошо.              Он смотрит на меня, несколько раз смаргивает и, приподняв руку, касается своего галстука на моей шее. Неожиданно для нас с Сережей из груди Жана исторгается душераздирающее рыдание. Его качает из стороны в сторону, вперед и назад, и, не сговариваясь, мы с Сережей раскрываем руки и с двух сторон заключаем его в объятия.              – Ты сдержал слово, – шепотом, уткнувшись губами в ухо Жана, проговариваю я. – Обещал мне вернуться и не подвел, а для меня важно только это.              – Ты дома, – вторит мне Сережа. – Теперь всё будет хорошо.              Все трое мы не можем не сознавать, что начиная с этой промозглой ночи наши жизни навсегда изменятся. Что «хорошо» уже не будет, и очень-очень долго. Однако каждый из нас повторяет, снова и снова, как будто заклинает само провидение смилостивиться над нами: «Всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо».              Мы с Сережей стараемся не смотреть друг на друга, отказываемся думать об отдающем безысходностью признании – «Я ее убил. Аню. Я убил Аню» – понемногу успокаивающегося в наших руках Жана.              Я открываю глаза и в просвете между их головами наблюдаю, как в свете непогашенных фар наворачивает круги по лужайке радующаяся нежданному ночному приключению наша «вечная» собака.              «Я ее убил», – рефреном звучит в моей голове.              – Всё будет хорошо, – вслед за моими мужчинами произношу я вслух.              – Теперь всё будет хорошо, – нестройным двухголосием откликаются они.