Неделимые

      Под бойкий перестук каблучков я проношусь по вымощенной брусчаткой улочке. Крепче сжимаю липкую после выпрошенного мороженого ручонку, героически сражаясь с соблазном сгрести дочь в охапку и воспользоваться вампирской сверхскоростью. Длинные пóлы нового пальто на бегу развеваются, хлещут по икрам, оплетают ноги, заставляя замедлять шаг, чтобы не пропахать носом мостовую на глазах у добропорядочных соседей.              – Maman, qu'est-ce que ça veut dire? Едрить колотить, вылупились святоши хреновы? – Семеня ножками, Аннет переходит с беглого французского на распевный русский с неправильными ударениями, а я в ужасе торможу и выдергиваю руку из детских пальчиков. Замешкавшись, корю себя почем зря за то, что расслабилась при ребенке, забыла о растущей и так пугающей всех нас способности дочери читать мысли по прикосновению к человеку или вампиру. Воистину, как ты лодку назовешь, так она и поплывет, вместе с именем Аннет как будто унаследовала и дар своей покойной тетушки!              – Спроси дедушку, пока он не уехал, – выкручиваюсь я и, собрав в кулак всё оставшееся терпение, стараюсь выкинуть из головы так и просящиеся на язык нецензурные мысли, хватаю Аннет и продолжаю наш забег вверх по улице.              В кондитерскую мы успеваем за минуту до закрытия. С немым укором мадам Дюбуа подает мне коробку с нашим заказом. Чувствуя себя провинившейся школьницей, я бормочу слова благодарности и за руку увлекаю дочь на улицу.              – Мама, почему ты хочешь спалить папин торт вместе с… – к счастью, по-русски начинает Аннет, но я успеваю заткнуть ее поцелуем в лоб.              – Солнышко, не надо читать мамочку, когда она тебя об этом не просит. Просто не прислушивайся, хорошо? – присев перед ней на корточки, прошу я. – Les choses tournent mal aujourd'hui. Je suis en retard partout. Je suis nerveux. Je suis désolée, mа petit.              – Сегодня большой день, – философски изрекает «дедова Анютка» и, словно издеваясь, добавляет «прибаутку», от которой меня трясет вторую неделю, – Опаньки для попаньки.              – Annette, je t'ai dit de ne pas le répéter à voix haute! – сдержанно говорю я и, достав салфетку, стираю с детской щечки незамеченную мной ранее каплю мороженого. – Не нужно всё повторять за дедушкой. Евпатий Коловрат, едрить колотить, ёпсель-мопсель – совсем не то, что следует говорить учительнице. Заменять мадемуазель на мамзель тоже нельзя. Мадемуазель Руже просит, чтобы в школе ты говорила по-французски. И не повторяла дедушкины…              Я вновь торопливо отдергиваю от дочери руку и до боли растягиваю губы в улыбке. «Уже сегодня, – в какой раз за день напоминаю я себе, – сразу после праздника он уедет, и жизнь войдет в прежнее нормальное русло!»              – …дедушкины присказки, – после паузы заканчиваю я, радуясь, что успела скрыть очередную «нецензурщину» от восприимчивой ко всему запретному дочери. – Ты же помнишь, что такое присказки?              – Как прибаутки и поговорки, – радостно отчитывается Аннет, и довольные собой и друг другом мы поворачиваем к дому.              Разумеется, первым, кто встречает нас, опередив даже чуткого пса, оказывается древний вампир, вездесущий Жанов «дедуля». Прихрамывая, он бросается нам наперерез и бесцеремонно выхватывает коробку из моих рук.              – А вот и мои крали. Обе две. Заждался дедушка. Уже в аэропорт пора поторапливаться, а хозяевá не мычат, не телятся. Вот, Олечка, где твоя бабская сноровка? Другая уже бежала бы, извинялась, стол накрывала, Анютку вон к хозяйству приобщала. А эта стои́т, руки в боки, как неродная. Спрашиваю, хозяюшка ты али где? – Настырный старик усиливает напор, а я скрещиваю на груди руки, чтобы не дай бог не дотронуться до Аннет, и мысленно визуализирую большой белоснежный самолет, который уже через несколько часов к херам унесет придирчивого «родственничка» из наших жизней.              – Дедуля, мы с маман так торопились за папочкиным тортом, что по дороге с меня слетела туфелька. Чтобы не жалилась, мне купили мороженое, – щебечет довольная Аннет, как всегда, немного коверкая русскую речь и даже не вспомнив о том, что я просила не рассказывать дома ни о моем опоздании, ни о потере ботинка на бегу, ни о провалившейся попытке подкупа. Скрипнув зубами, я игнорирую пассаж про «хозяюшку», под осуждающее цоканье обхожу деда по широкой линии, сбрасываю пальто и прохожу в гостиную, которая с приездом дорогого гостя превратилась в подобие зала ожидания на вокзале. Куда ни кинь взгляд, повсюду, на каждой свободной поверхности – бесконечные ряды узелков, сумок, пакетов и пакетиков, над которыми царствует каким-то чудом провезенный дедом через таможню древний чемодан Жана, размером и формой напоминающий обшарпанный гроб в натуральную величину.              Когда полгода назад Жан впервые заговорил о том, что созрел закрыть главный гештальт своей жизни и позвонить дедуле, я, как последняя дурочка, обрадовалась и поддержала его порыв. Я знала, что Жан продолжает терзаться из-за смерти Ани, вновь и вновь прокручивает трагедию в своей голове, как бы я ни пыталась переубедить его, продолжает винить себя, и наивно предположила, что разговор с дедом поможет Жану наконец смириться с потерей и жить дальше, однако не могла и подумать, что из-за невинного телефонного звонка Новый 2026 год буду встречать под недовольное кряхтение древнего старика.              – Жан! Сережа! – надрывно вскрикиваю я, «удачно» споткнувшись об одну из дедовых сумок, раскрытая молния на которой не замедлила оставить мне на память длинную зацепку на чулке.              – Олечка, я просил вас не кричать, когда я работаю, – выглядывает из кабинета Сережа, с укором приспускает наушники, но, встретившись со мной взглядом, широко улыбается, корчит умильную рожицу и широко расставляет руки, изображая самолет. – Скоро, – одними губами говорит он, посылает воздушный поцелуй и исчезает. Я опускаю глаза на наручные часы и со вздохом понимаю, что вечерняя сессия моего мужа продлится еще не менее получаса, не явившийся на зов Жан снова задерживается на работе, а мне придется собраться с силами, чтобы хотя бы попытаться изобразить ту самую радушную хозяюшку из дедовых домостроевских фантазий.              – И чёй-то он работает? Сидит взаперти день деньской, выползает только за кофеем или бутербродом. Вот ты студентиков муштруешь у себя в институте. Жанчик больных лечит в больничке, на музей похожей. Анютке и шести нет, а исправно в школу свою для малышни топает. Один пацаненок ваш никуда не ходит, наушники натянет, в экран упрется, как сыч сидит, не общается нормально, только: «здрасти» да «извините» с «пожалуйста». Вежливый, едрить колотить! – возникший на пороге дедуля осуждающе косится в сторону Сережиного кабинета, а я не считаю нужным в десятый раз посвящать его в специфику работы психолога, большинство клиентов которого проживают в России.              Деду, живущему под девизом «хорошо у нас» и «а дома и стены помогают», было не объяснить, ни зачем мы уехали, ни почему отказываемся возвращаться. Для него наш отъезд был и остается трусливым побегом и ошибкой, чтó бы мы ни сказали в противовес, сколько бы аргументов ни привели. Поэтому я не утруждаю себя объяснениями, как сложно пришлось нам на новом месте, как держались мы друг за друга, как помогали не впасть в отчаяние, как росло в каждом из нас, подпитываясь очередным поражением, усиливалось и крепло желание бросить всё и, поджав хвосты, купить билеты на самолет домой. Я могла бы, но не хочу рассказывать деду, как трансформировались, со временем обретали иные смыслы сами понятия «дом» и «чужбина». Постепенно, множество раз оступаясь, мы приходили к, казалось бы, простой и доступной мысли, что истинный «дом» заключен в нас самих, что он не где-то там, куда можно долететь на самолете, а внутри тебя самого, в ласковых взглядах, в улыбках близких, в детском смехе, в заливистом собачьем лае. Снова и снова, набивая синяки, мы учились отпускать, не впадать в пораженческое уныние, переставали всеми конечностями и зубами цепляться за прошлое, концентрироваться на неудачах, приучали себя биться в закрытые двери до тех пор, пока не откроют, привыкали ценить каждый день нами самими избранной жизни, и та наконец начала отвечать нам взаимностью. Больше двух лет у нас с Жаном ушло на аккредитацию по специальности. Сереже с его незнанием языка и незаконченным высшим оказалось и того тяжелее. Обремененные маленьким ребенком, вместо детского питания требующим всё больше человеческой крови, и овампиренным домашним питомцем мы хватались за самые разные работы и подработки, кочевали из города в город в поисках лучшей жизни, пока не осели в Туре – жемчужине Французской Луары, как справедливо уверяли путеводители. У хозяина, который был не против наличия детей и домашних животных, нам повезло снять просторные апартаменты с мансардой, где мы оборудовали чу́дную детскую для маленькой тогда еще не Аннет, а Анечки. Для консервативных и любопытных соседей по документам и на публику Сережа был моим мужем, Жан же проживал с нами под видом моего брата и соответственно любящего дяди нашего с Сережей ребенка. Именно в Туре наконец-то всё пошло, как по маслу, и очень скоро все мы нашли работу по душе и наладили быт. Жану удалось устроиться в Университетскую региональную больницу, где он исполнил давнюю свою мечту и смог не только практиковать, но и передавать накопленные за два столетия знания, обучая азам медицины студентов-медиков. Сереже мы наняли хорошего репетитора и, подучив язык, он получил долгожданную корочку клинического психолога. Последние полтора года он работал дистанционно, заграбастав под рабочий кабинет одну из комнат, а в перерывах самозабвенно играл на гитаре и сочинял песни на двух языках. Я же прошла аккредитацию преподавателя гуманитарного профиля и буквально выгрызла себе место профессора в Турском университете Франсуа Рабле, выбрав своей специализацией французскую и зарубежную литературу. Поначалу читать лекции на языке, в котором я всерьез не практиковалась долгие десятилетия, казалось мне настоящим вызовом, но уже скоро я поднаторела в беглом французском, и мои новые студенты перестали задавать вопросы, чтó у меня за забавный – а для кого-то и весьма очаровательный – акцент.              – Мой муж работает с клиентом, – сдержанно, не желая провоцировать выяснения отношений, отвечаю я на сентенцию деда, а он делает стойку на слово «муж» и улыбается мне в своей язвительной манере.              – Объелся груш твой муж, Олечка, – приторным голоском заявляет он, пуще прежнего расплываясь в улыбке. – А Жанчика чё ж при себе держишь? Раз определилась с мужем, значить запасного держать при себе моветон, уж прости дедуле его французский.              – Вы видели на Жанчике цепи? – отзеркаливаю я улыбку деда. – И я нет. Раз он возвращается сюда каждый вечер, значит, на то его воля. Его собственный выбор.              – Чё ж ты лыбишьси, срамница, с двумя мужиками живет и в ус не дует. Комнат у вас много, а спальня одна, – дедуля резко меняет тон и заканчивает говорить экивоками, – какой пример дитёнку-то подаете? Знамо, на какой такой цепи ты его у себя держишь, паскудника старого!              Я сознаю, как долго дед вынашивал этот разговор, что неслучайно завел его буквально за пару часов до отъезда. Знаю, как болеет он за своего ненаглядного Жанчика, за любимую внученьку, и поначалу честно пытаюсь сдержать закономерное раздражение и придерживаться официальной версии.              – Спальня одна, потому что в нашей семье есть всего один взрослый спящий – это Сережа. Мы с Жаном не спим и ночами работаем. Спальня нам не нужна. И потом, не думаете же вы, что, уйдя от меня, Жан достанется вам? Он не бессловесная игрушка. Вы не сможете загрузить его в свой чемодан и отвезти в Россию. Жан любит Аннет, а она считает его своим дядей. Нас устраивает такой расклад, а у вас нет причин играть в спасателя или моралиста. Тысячелетнему вампиру ни белое пальто, ни ряса поборника нравственности не к лицу.              – Ох и любишь ты какашку красивыми словечками обернуть! Не усидишь же на двух стульях. Олечка, дай Жанчику жизнь свою построить, – говорит дед и, подавшись вперед, цепко хватает меня за руку повыше локтя. Его взгляд не отрывается от моего лица, а мне стóит серьезных усилий не поддаться соблазну наконец испробовать на нем свой гипноз. С минуту мы смотрим друг другу в глаза, и внезапно моя злость на старика сходит на нет. В его взгляде за неприязнью и злостью я замечаю ту же щемящую, неизбывную тоску, которую десятилетиями видела в зеркале. Мы поменялись ролями наконец доходит до меня недоступная прежде, но такая простая и понятная истина: теперь вне семьи он, не я, а «Жанчик» – единственная его хрупкая связь с нами и внучкой. Сколько лет «семья», не скрываясь терпела меня ради того же «Жанчика» – на семейных советах, во время праздничных застолий или редких визитов вежливости. Да, мне исправно выправляли легенду за легендой, скрепя сердце называли «одной из нас» и членом семьи, но не трудились подарить и толики душевного тепла, которым щедро делились друг с другом. Как когда-то дед – патриарх своего семейства, я стала тем остовом, объединившим мужчин вокруг себя и своего ребенка. В случае конфликта, даже легкого недоразумения Жан и Сережа займут мою сторону, прислушаются ко мне, не к нему. По мановению руки я могу одолеть его, отказаться говорить, грубо послать по матери, как когда-то дед, уверенный в своем праве казнить и миловать, не гнушался посылать меня. «Это ты много лет удерживал Жана возле себя на правах домашнего питомца и не давал построить свою семью», – так и тянет меня выпалить ему в лицо годами обид взращенные и выпестованные контраргументы, но, к счастью для возмущенного старика, я отлично помню, как горько чувствовать себя отщепенцем, испытывать одиночество даже среди самых близких людей, и с сочувствием прикасаюсь к сжимающим мою руку пальцам.              – Присядьте, пожалуйста, я сейчас вернусь, – мягко говорю я, и удивленный сменой моего тона дед разжимает пальцы и послушно плюхается в одно из кресел, предварительно скинув с него пухлый пакет.              Выскользнув из комнаты, негромко, чтобы не мешать Сереже, я зову дочь и обнаруживаю ее на кухне за изучением коробки с Сережиным тортом.              – Quand oncle Jean reviendra, on mangera. – Я приобнимаю дочь за плечики и прошу тихонько порисовать у папы в кабинете, но натыкаюсь на точно такой же, как у деда, злой взгляд и стену непонимания.              – Я хочу с тобой и дедушкой! Хочу торт! Сейчас, а не когда вернется Жан! – предсказуемо капризничает голодная и уставшая Аннет – по-русски, что означает крайнюю степень ее раздражения, и сбрасывает с себя мои руки. Обреченно я смотрю на свою маленькую упрямицу, вновь напомнившую мне женщину, в честь которой она была названа. Подбородок высоко вздернут, ноздри ширятся, оттопыренные губки подрагивают, грозя подступающей истерикой. И внешне и по характеру Аннет похожа на меня и, казалось бы, ничем не напоминает Аннушку, но есть нечто неуловимое, что, как сейчас, мелькает в выражении ее глаз. Я вглядываюсь в совершенную синеву двух самых красивых на свете радужек, и меня с головой захлестывают нежность и боль утраты – поблекшая с годами, но нерассасывающаяся, точь-в-точь как навсегда оставшиеся на моем теле шрамы от кесарева и след от удара ножа над левой грудью.              Мне хочется наплевать на самой себе данное слово использовать на дочери гипноз в исключительных случаях и никогда – во имя собственного удобства. При помощи дара я «убедила» Аннет не демонстрировать клыки вне дома, не заговаривать про особенности нашего питания и в принципе не распространяться о том, что происходит за закрытыми дверьми нашего жилища. Я заставляю ее забывать то, что потенциально могло бы навредить ей или всей семье. И, к моей гордости, вот уже три года мне удается соблюдать правило неприменения гипноза без серьезной на то необходимости. Пока у меня получается убеждать дочь другими, «легальными» методами.              – Слушай, – предлагаю я и протягиваю Аннет раскрытую ладонь. Лишь мгновение поколебавшись, она вкладывает в нее свою ручку и настороженно, как когда-то делала ее тезка, прислушивается к моим мыслям. Старательно я обдумываю сценарий Сережиного юбилея, мысленно рассказываю о том, как мы вставим в торт свечи, как попросим Аннет помочь ему задуть все тридцать, потому что одному с таким количеством свечей точно не справиться. Я продолжаю думать о празднике, представляю, как красиво, ни разу не сбившись, Аннет сыграет для папочки разученную нами серенаду, ту, что до сих пор в моем телефоне стои́т рингтоном на его профиле. Дождемся дядю Жана, думаю я. Он расстроится, если мы начнем праздновать без него. Папочка должен закончить работу. А маме и дедушке нужно поговорить.              – Мы вместе задуем свечи? – уточняет Аннет, с интересом, уже без агрессии, и я вслух заверяю ее, что на такое большое количество свечей папе не хватит воздуха, поэтому нам всем придется ему помочь. Я залезаю в холодильник и наливаю немного крови, которую пять лет назад мы договорились называть «лекарством для малышки», в бокал с розовой Минни Маус. Аннет в два глотка осушает посуду и обнажает свои остренькие, как уверяет Жан – молочные, клычки. Отправив успокоившуюся дочь с упаковкой новых раскрасок и карандашей в кабинет Сережи, я возвращаюсь к ожидающему меня деду.              – Я попросила Аннет нам не мешать, – говорю я, опустившись напротив него, и без удивления ловлю на себе его тяжелый взгляд.              – Аннет! – презрительно повторяет за мной он. – Чем Анечка-то не угодила? Недостаточно «парлэ ву франсе»?              – Недостаточно, – соглашаюсь я, и дед вскидывает брови, очевидно, ожидая продолжения, но я лишь пожимаю плечами и, протянув руку, снова легонько касаюсь кончиками пальцев его руки. – Аннет – это не назло вам, не прихоть и не попытка выпендриться. Здесь Аннет – ее имя. Хотя я иногда называю ее Анечкой. И даже Анюткой.              – Анютины глазки, – как будто против воли расплывается в улыбке дед, и я с удовольствием улыбаюсь ему в ответ.              – Это Жан придумал. Когда Анечка родилась.              – Он не рассказывает мне о том, что… – неожиданно осипшим голосом говорит дед, но замолкает на середине фразы и поднимает на меня полный неприкрытой враждебности взгляд.              – Что случилось, когда мы уехали? Почему мы уехали? – переспрашиваю я и, дождавшись одиночного кивка, пожимаю плечами. – Это же Жан. Он всё носит в себе. Я просила его поговорить с вами, но он боится… что вы вините его в смерти Ани.              – Я тебя виню, – вдруг, после паузы выпаливает он и всем корпусом наклоняется ко мне. Кажется, каждая пора его тела сочится болью и ненавистью, и невольно я подаюсь назад. – Ты забрала у меня Жана. Но, как всегда, не насытилась. И навсегда лишила еще и Аннушки.              – Вы потеряли Жана, когда отдали меня хранителям, – по примеру деда, я не хожу вокруг да около и более не считаю нужным щадить его чувства. – Если бы меня убили в подвале Бредихиных, вам было бы легче, но Жан не остался бы с вами. Возможно, и Аня не простила бы мою смерть. Тогда я ее не заслуживала. И уж тем более не заслуживал смерти ребенок, которого я носила. Вы сами всё понимаете. И Жан, и Анна были слишком взрослыми, чтобы до конца своих дней проживать под крылышком у доброго дедушки. Если бы Ваня не погиб, Аня съехала бы к нему. Вспомните, вокруг этих двоих даже воздух искрился. Разве не захотела бы она стать семьей со своим ненаглядным? А Жан? Он своей семьи не заслуживает? Или вас так смущает присутствие в его жизни Сережи?              – Срамница, – второй раз дед выплевывает оскорбление мне в лицо, но я не отвожу и не опускаю глаз. Мне не стыдно – ни за себя, ни за наш образ жизни. Слишком много испытаний мы преодолели втроем, боролись, бились друг за друга не на жизнь, а на смерть, вытаскивали, спасали, любили, чтобы сейчас, потупив взгляд, отрицать очевидное.              – Да, – соглашаюсь я. Губы деда дергаются от моих слов, недоверчиво он смотрит на меня, а я усмехаюсь и пожимаю плечами. – Срамница. Шлюха. Женщина без моральных устоев. Жан не хотел, чтобы вы знали. Даже предлагал на время съехать, но я устала от пряток и глупых игр. Да, у нас одна спальня. И она не только Сережина. Вряд ли вы захотите подробностей, поэтому ограничимся этой информацией.              – Последний стыд потеряла? – чуть ли не с жалостью спрашивает он, и я вновь утвердительно киваю головой.              – Мне не стыдно. Более того, не стыдно и Жану. Всю мою беременность мы укрывались от ваших хранителей, узнавали друг друга, заботились, помогали друг другу выжить. Потом убили Аню, и нам с Сережей пришлось буквально реанимировать Жана, на глазах которого ей безо всякой жалости отрубили голову. Не смотрите так! Не вы один оплакиваете Анну. Жан достаточно настрадался и заслуживает счастья. С теми, кого он сам для себя выбрал. В чем я не права?              – Ты забрала у меня их обоих, – упрямо, но без прежнего напора повторяет дед, тяжело кладет обе руки на мои колени и заглядывает в глаза, будто гипнотизирует. – Ты. Забрала.              – Аню убили хранители. На глазах Жана разыграв вами же придуманный ритуал с казнью. Он не расскажет, но его поставили перед выбором: он или она. А по сути – она или я. Беременность отнимает у вампира силы. Очеловечивает его. Превращает в обычную слабую и смертную женщину. Я вот-вот должна была родить. И без Жана сейчас не было бы ни меня, ни Анечки. Если он не рассказывал, меня убили в роддоме, беременную, прямо в палате. Ножом. Пытались ударить в живот, но мне удалось отвести руку одного из ваших хранителей. Удар пришелся в грудь. Я умерла, а Жан спас жизнь моей дочери и обратил меня. Вас всё еще удивляет, что у нас возникло желание уехать как можно дальше от вас и ваших хранителей мира и равновесия?              Долго и пристально дед смотрит в мои глаза, а потом опускает взгляд на свои руки, всё еще сдавливающие мои колени.              – Я хотел, чтобы все жили в мире и по совести, – наконец произносит он. Я знаю, что патриарх распавшейся семьи говорит правду, но не собираюсь его утешать.              – Репрессивный аппарат и власть всегда сопряжены с соблазнами. А людям, подобным вашим дрессированным хранителям, власть застит глаза и кружит головы. Слишком велик соблазн. Слишком упоительна власть. И вот, вы оглянуться не успели, а уже летят головы невиновных. Моргнули, а вчерашний мелкий чинуша уже чувствует себя коронованным царьком и вершителем судеб. Вы живете тысячу лет и не знали, что власть развращает?              – Вы ведь причастны к смерти Костика? – спрашивает дед, так и не убрав от меня своих рук с длинными некрасивыми когтями, но, кажется, я отвыкла бояться кого бы то ни было и по-прежнему не отвожу взгляд.              – Причастны? – повторяю я за ним и, выдержав паузу, нарушаю строжайший запрет Жана. – Я убила его. Отомстила за убийство Ани. За то, что они чуть не сделали с моей Анечкой. Он был плохим человеком. Гнилым. Подленьким. Трусливым. Вам ли не знать, дорогой дедуля. Спрóсите меня, как я это сделала? А взглядом! Повторное обращение утроило мои силы. Или я всегда это могла, только не пробовала. Знаете, никогда не стремилась убивать людей направо и налево. Но! Теперь вам известна наша страшная тайна. Так как? Вот вам я, вот моя шея, вот моя голова. Закон по-прежнему священен? Так рубите! Я ни о чем не жалею.              Не сводя взгляда с его непроницаемого лица, я соединяю перед собой запястья и протягиваю деду руки. С минуту он смотрит на них, будто всерьез сомневаясь, стóит ли налагать на меня арест, а затем одним резким движением обхватывает их обеими ладонями и, прежде чем я успеваю испугаться, подносит к губам и целует пальцы сначала одной, а затем другой руки.              – Пожалуйста, не забирай у меня Жана и Анечку, – просит он с мольбой в голосе, и я не могу вспомнить, слышала ли когда-либо прежде из его уст подобные жалобные интонации. – Я совсем один. Доченька, приезжайте к нам. Иногда. Вас никто не тронет. Я сам буду гарантом вашей безопасности. И мне позволь навещать вас здесь.              – Не думали завести себе… нового Жана? – то ли в шутку, то ли всерьез спрашиваю я, а он хмыкает и отрицательно трясет головой.              – Даже в самые лютые одинокие ночи, когда готов по-волчьи на луну взвыть, я понимаю, что не будет второго Жана. Не будет второй Аннушки. Я не хочу суррогат. Я хочу назад свою семью. Позволь мне быть ее частью.              – Значит, казни не будет? – задаю я вопрос и вновь не могу понять, шучу я или говорю серьезно.              – Ты правильно решила проблему. Девчушка Костикова подрастает. Бог даст, и хорошей хранительницей станет.              – Вы не ответили на вопрос.              – Благодарю за то, что поквиталась за мою кровинушку, – хриплым от волнения голосом произносит дед, еще раз целует мои руки и отпускает. – Мне не за что тебя казнить. Костик Сергеич помер от инфаркта. И документ на то имеется. А я, кажется, начал понимать, чтó Жанчик в тебе нашел. Почему столько лет за юбку твою держится. Сильная ты, Олечка. И сила та светлая. А разглядеть эту силу трудно. Не каждый сдюжит через характер твой продраться. Уж какая ты язва! Какая взбалмошная! Никого-то не слушаешь. Исподлобья зыркнешь, холодом обдаёт. Но коли вытерпишь, по-доброму с тобой сладишь, то вот он свет, аж глазам больно. От улыбки твоей, искренняя когда, на душе тепло становится. И Анютка твоя такая же. Светлая, ясная, видно, какая балованная да любимая. Знаешь, не мое дело, что у вас в спальне творится. А семья хорошая у тебя. Если сами выбрали вот так, все вместе, да об Анечке заботитесь, кто я, чтобы судить?              Смущенная, в этот раз я не выдерживаю его взгляд, отворачиваюсь, украдкой смахиваю нежданно набежавшие на глаза слезы. До этой минуты я не понимала, как важно для меня прощение и принятие бывшего главы клана, к которому мы с Жаном принадлежали много десятилетий подряд. Как и Жан, я винила себя в гибели Анны. В глубине души боялась, что сломала жизнь и ему, и Сереже, лишила налаженного уклада жизни, страны, родных. И сегодня, в особенный для нашей семьи день, я по-настоящему счастлива услышать добрые слова из уст патриарха, воле которого, невзирая на все распри между нами, подчинялась, и по умолчанию уважала.              – Знаю, что раздражал. Спасибо, что терпела, – слышу я голос деда и поднимаю на него глаза. Всерьез задумываюсь, не обнять ли его, но прихожу к выводу, что еще слишком рано и ни один из нас не готов к такому уровню близости.              – Взаимно, Добромир Пересветович, – старательно проговариваю я и, удивленно переглянувшись, мы в голос хохочем над его новыми именем и отчеством, вместе с легендой состряпанными хранителями аккурат к поездке за границу. Так же когда-то мы с ним, Жаном и Анной потешались над памятным «Вернидубовичем», а чуть ранее – над «Славамиром Акакиевичем» и «Жарославом Ярополковичем». С необъяснимым для меня упорством хранители нарекали деда этими вычурными именами, как будто передавая последующим поколениям странную эстафету, и ни разу с тех пор, как более ста пятидесяти лет назад я вошла в семью, у него не было обычных, заурядных имени-отчества, как у нас с Жаном и Аней. Никто из нас за годы сосуществования с хранителями так и не смог разгадать систему, а сам «дедушка Слава» относился к каждой новой легенде философски, как к смене погоды – принимал с благодарностью и ни разу на моей памяти не роптал ни на «Акакиевича», ни на «Пересветовича».              – Вот уж не ожидал застать вас в столь благостной мизансцене, – слышим мы восклицание вернувшегося с работы Жана, но так и не можем перестать смеяться. Воздев очи к небу, он гладит бурно радующуюся его приходу собаку, целует деда в лоб, а меня в щеку и интересуется, где именинник, Анютины глазки и, черт возьми, почему мы до сих пор не уселись праздновать Сережин юбилей?!              Не сговариваясь, мы с дедом скрепляем необъявленное перемирие и в четыре руки расторопно накрываем на стол, пока Жан разливает по бокалам принесенную из больницы кровь. Для Сережи и Аннет сервируются их любимые человеческие блюда, а я достаю из коробки обещанные мной дочери тридцать свечей и украшаю ими именинный торт. До выхода юбиляра я успеваю переодеться в вечернее платье и встречаю Сережу во всеоружии.              – Ты прекрасна, – успевает он шепнуть мне на ухо и тут же попадает в цепкие руки деда. Подарив имениннику странного вида настольную лампу – «антиквариянт», как наименовал презент сам даритель, дедуля поднимает хрустальный бокал и произносит первый витиеватый тост, в котором умудряется не только поздравить юбиляра, поблагодарить нас за прием, пригласить в гости к себе в Смоленск и почем свет обругать Францию, но и затравить несколько уже выученных нами наизусть баек.              Немного посидев со взрослыми за столом, Аннет не выдерживает ожидания и за руку тянет Сережу в гостиную, где торжественно дарит ему один из любимых своих рисунков и объявляет концертную часть вечера открытой. Усевшись за старого-доброго красного франкенштейна с отлупившимися после многолетних мытарств по съемным жилищам стразами, дочка практически без ошибок, лишь пару раз не удержав ритм, отыгрывает для Сережи нашу любимую серенаду.              – Глянь, какой талантище в семье подрастает! – восхищается дед, сделав акцент на слове «семье», и я киваю ему, показывая, что поняла и согласна с каждым сказанным им словом.              С нежностью я обнимаю Сережу за талию и обещаю деду, что на каникулы мы обязательно навестим его в России.              – Аннет нужно познакомить с ее малой родиной, – улыбаюсь я, а Жан и Сережа наперебой принимаются рассказывать с восторгом реагирующей на каждое их обещание дочери о том, чтó она увидит и как ей понравится в дедушкином Смоленске. Меня беспокоит, что мужчины «малость» приукрашивают достоинства нашего родного города, который в их интерпретации выглядит притягательней сказочной Нарнии – с радугами и розовыми единорогами. Стараясь не выглядеть грубой, я сворачиваю истории про волшебный Смоленск и предлагаю Аннет сыграть еще одну недавно разученную нами пьесу. Концертную программу мы продолжаем и заканчиваем втроем с Сережей и Жаном, в шесть рук сыграв забавную детскую мелодию, которой частенько развлекали совсем еще маленькую Анечку. Вернувшись к столу, я позволяю Аннет помочь мне зажечь свечи для папы, и все вместе мы, как я ей мысленно и пообещала, задуваем каждую из тридцати.              – Сереженька, – в завершении праздничного ужина поднимаюсь я, чтобы произнести для Сережи тост, – я не скажу ничего нового. Ничего, чего бы я ни повторяла тебе каждый день нашей совместной жизни. Я благодарна судьбе за то, что однажды мы с тобой встретились. За то, что ты оказался самым упрямым мужчиной из всех, кого я знала. Ты брал меня приступом, измором, буквально купал в любви и заботе. Я не смогла долго сопротивляться. И очень этому рада. Ты подарил мне нашу чудесную девочку. Я счастлива видеть, как ты растешь, развиваешься, каким удивительным мужчиной и необыкновенным человеком ты становишься. Ты талантливый музыкант, яркий, тонко чувствующий, остроумный поэт, отличный психолог. Ты прекрасный отец, замечательный муж, наша опора и лучший друг. Ты знаешь, какой подарок ждет тебя, и хочу верить, что он принесет тебе счастье.              – Присоединяюсь и подписываюсь под каждым Олиным словом! – громко говорит Жан и, прежде чем наши бокалы успевают соприкоснуться, понизив голос, полушутя-полусерьезно сетует мне на ушко. – Меня ты поздравила тремя словами «С Днем рождения». В следующий раз я спрошу с тебя со всей строгостью.              – Я сочиню для тебя поэму, а Сережа положит ее на музыку, – легковесно обещаю я, с удовольствием прислушиваюсь к мелодичному перезвону бокалов и залпом допиваю оставшуюся кровь. Синхронно все мы, кроме Сережи, выпускаем клыки, наслаждаясь вкусом рубиновой жидкости, дарующей нам силы. А мгновение спустя дедушка Слава охает и, причитая, бросается собираться.              Пакеты, пакетики, сумки и свертки споро летают по комнате, дедуля шустро перемещается из одного угла в другой, складывает, запихивает, аккуратно сворачивает, перетаскивает. Какие-то приглянувшиеся девочке безделушки он с радостью отдает внучке, и Аннет задумчиво замирает, не зная продолжать ли ей печалиться из-за дедушкиного отъезда или как следует порадоваться обретенной фаянсовой статуэтке и плетеной корзинке для мелочей.              Все вместе, по команде деда присев на дорожку, мы вываливаемся на улицу провожать гостя до вызванного такси. По очереди, начиная с «вечной» собаки, дедуля обнимает каждого из нас и лишь чуть, почти незаметно замешкивается, прежде чем раскрыть объятия для меня.              – Олечка, спасибо тебе, хорошая, – шепчет он мне в волосы и в последний раз берет с меня обещание в первые же каникулы привезти к нему Анютку и Жанчика. Напоследок перекрещивает всех нас. Со смиренной тоской поднимает глаза в небо и, бросив на прощание: «Хорошо взлетел – удачно приземлился», усаживается в такси.              Без пакетов и громоздкого чемодана гостиная выглядит странно осиротевшей. Аккуратно я расставляю вещи по своим прежним местам и вынужденно признаю, что ворвавшийся две недели назад в нашу упорядоченную до мелочей жизнь дедуля занимал собой и многочисленным своим скарбом не только и не столько физическое пространство, но сумел-таки оставить в сердцах каждого из нас неизгладимый след.              – Я скажу ужасную вещь. Катастрофически неправильную. Невозможную. Я буду скучать по твоему деду, Жан, – шепотом говорю я, когда, уложив уставшую после насыщенного дня Аннет, мы по традиции собираемся в ее комнате. Стиснув в кулачке подаренную дедушкой статуэтку, малышка сладко посапывает под нежно-розовым одеяльцем с изображением любимых мультяшных героев. Совершенно обычная девочка, ничем не напоминающая вампиров из фильмов ужасов. Маленький белокурый ангелочек, который с большим удовольствием пьет кровь, умеет выпускать остренькие клыки и считывает чужие мысли прикосновением ладони. Как всегда, когда я смотрю на свою дочь, у меня щемит сердце от любви и страха за ее будущее. Какой она вырастет – первый известный нам гибрид вампира и человека? Сможем ли мы обеспечить ей достойное и, главное, безопасное будущее? Смертна ли она? В кого влюбится, когда повзрослеет? Сумеем ли мы сберечь нашу тайну? Куда в конечном итоге заведет нас жизнь? Не под крылышко ли к тысячелетнему вампиру, который готов принять своих блудных детей, как бы ни оступились и какие бы ошибки ни наделали?              – Дедуля такой, да. И в твоей душе с боем отвоевал себе местечко, – так же тихо откликается Жан, склоняется над кроваткой и поправляет розовое одеяло. С некоторым удивлением поднимает взгляд на нас с Сережей и произносит непрошенное признание. – Я никогда не испытывал такой любви к собственным детям. Знаете, смотрел на новорожденного младенца и, грешным делом, думал, хорошо бы господь прибрал себе лишний рот. Жили мы бедно. А жена моя дурнела с каждыми новыми родами.              – Голова твоя дурнела, а не жена, – тихонько перебиваю его я и, оставив Роберта на его боевом посту – охранять сон своей обожаемой маленькой хозяйки, увлекаю обоих мужчин к лестнице. Впереди у нас долгая особая ночь, и последнее, что я хотела бы сейчас обсуждать, отношения Жана с его самой первой, французской женой.              – Ты не рассказывал, что был женат, – к моему неудовольствию, начинает Сережа, когда мы принимаемся за уборку кухни. – Я имею в виду, до Оли.              – Оля у него вторая русская жена, – с улыбкой говорю я и по пути к раковине чмокаю Жана в щеку.              – Третьим женам слова не давали! – смеется он, на мгновение привлекает меня к себе и с нежностью поглаживает пониже спины.              – Иди ко мне, моя первая и единственная, – подзывает меня Сережа и вместе с поцелуем презентует мне убранные со стола грязные бокалы.              – Тридцать лет, – пропевает Жан, повязав фартук и пристроившись к раковине. – Тебе всего тридцать лет, Сереженька. Поговорим еще через тридцать. А ты, Оля, отдай мне бокалы и возьми полотенце. Моветон в вечернем платье отдраивать грязную посуду.              – Моветон – в мой последний вечер заниматься домашними делами! – не выдерживает Сережа и, ухватив Жана за пояс фартука, оттаскивает от раковины с недомытой посудой.              – Это не последний вечер, Сережа, – возражаю я и ойкаю, когда он подхватывает меня на руки, выхватывает и отбрасывает мокрое полотенце и, окликнув Жана, направляется в нашу спальню.              – Опусти меня, присядь и подожди, – командую я, оказавшись в комнате, и прикрикиваю на Жана, чтобы помог.              – Оля затарилась свечами на всю оставшуюся нам вечность, – усмехается тот и подает мне одну из подготовленных нами зажигалок. – Именинных по понятной причине было тридцать, а эти я сбился считать, пока расставлял.              – Жан, не порть романтический момент, – прошу я, и вместе мы принимаемся зажигать расставленные по всей спальне свечи.              – Могли бы и на лепестки роз раскошелиться, – чтобы скрыть смущение, шутит Сережа, но мы не обращаем на него внимания, пока не загорается самая последняя свечка. Без указаний и просьб Жан гасит электрический свет, и комната, освещенная мерцанием множества свечей, погружается в таинственный полумрак.              – Сережа, – зову я, и, как и Жан, он понимает меня без слов. Поднявшись, он приближается ко мне вплотную, разворачивает к себе спиной и аккуратно дергает вниз бегунок на молнии моего вечернего платья. – Жан, – произношу я второе имя и, когда Жан останавливается передо мной, развязываю пояс фартука, кидаю его на стоящий рядом стул и принимаюсь расстегивать пуговицы на его рубашке.              – Оля, – произносит Сережа, а я, не дожидаясь просьбы, поднимаю вверх руки, чтобы он мог стащить с меня узкое платье.              Это правильно, думаю я, помогая Жану и Сереже освободиться от более никому из нас ненужной одежды. Сегодня, здесь и сейчас, за закрытой дверью нашей спальни должны звучать только наши имена, другие слова кажутся неискренними, излишними, едва ли не оскверняющими момент. Эта ночь особая, никогда мы не делали этого прежде и вряд ли захотим повторить. Поэтому только имена, только треск пламени горящих свечей, звуки дыхания и вздохи удовольствия.              Первая я тянусь поцеловать Сережу, нашего наконец-то повзрослевшего мальчика, своего мужчину, отца моего ребенка. Мои губы скользят по его коже, прижимаются к губам, раскрываются во влажном, упоительном поцелуе, рукой вслепую я нахожу голову Жана, пальцами зарываюсь в его волосы, притягиваю ближе, чтобы слиться с ними в единое целое, оплетаю руками, льну к телам – всё плотнее, всё крепче, жарко и жадно целу́ю, ласкаю, отвечаю на поцелуи. Наш единый организм, трехглавый, шестирукий, с одним на троих дыханием, одним кровотоком, сердечным ритмом, живет, дышит, чувствует – острее, ярче, полнее, любит до самозабвения искренне. Без слов мы падаем на кровать, широкую, удобную для троих – венец наших долгих поисков. Сегодня, в день юбилея, всё внимание сосредотачивается на Сереже, ему все наши ласки – губами, пальцами, языками, распаляя, мы доводим его до исступления и позволяем самому выбрать, как он хочет завершить свое празднество. Догадываемся, знаем о его решении, но покорно останавливаемся до тех пор, пока он не усаживает меня на себя.              Наш организм не распадается на составляющие, по-прежнему единый в трех лицах, он извивается и изгибается телами в почти животной страсти. Руками и ртом я приближаю Жана к пику наслаждения, и оргазм накрывает нас одновременно, волна за волной возносит всё выше и выше, пока изнеможденные, бесконечно счастливые, удовлетворенные мы не падаем на простыни, по-прежнему тело к телу, единые, неразрывные. Неделимые.              – Оля, – шепчет куда-то в потолок Сережа.              – Сережа, – шепотом откликаюсь я.              – Жан, – зовет он.              – Сереж, мы рядом, – голос Жана срывается от волнения. – Не нужно бояться.              – Оля, – вновь произносит Сережа, как будто упрашивая – ускориться ли или наоборот отложить страшащее всех троих событие, то, что Сережа назвал церемонией инициации, как в какой-то любимой им в подростковом возрасте книжке.              – Мы с тобой, родной мой, с тобой, хороший, – губами я прижимаюсь к его шее, к щеке, накрываю губы своими – легко, невесомо, успокаивающе.              – Когда будешь готов, – говорит Жан.              – Сейчас, – без паузы отзывается Сережа и даже пробует пошутить. – Уже поздно, я не хочу на утреннюю сессию являться с синяками от недосыпа.              – Неудачная шутка, Сереж, – мягко говорю я и дожидаюсь, когда Жан вернется с «реквизитом» для церемонии.              – Нам некуда торопиться, – вторит мне Жан, протягивает мне остро заточенный нож и улыбается Сереже. – Больше тебе не придется высыпаться, чтобы чувствовать себя отдохнувшим.              – Ты всегда будешь чувствовать себя хорошо отдохнувшим, – с нежной улыбкой проговариваю я и переглядываюсь с Жаном.              – Ты готов?              – Ты уверен?              Наши с Жаном голоса сливаются в один, а Сережа с минуту таращится в потолок, а затем заливисто смеется – громко, радостно, с облегчением.              – Я хочу быть с вами. Быть полноценной семьей. Мы ждали достаточно. Что, если бы я умер где-то вдали от вас, вам не приходило в голову?              – Если бы ты знал, сколько Оля из-за тебя плакала, когда ты задерживался или не брал трубку с первого звонка, – с нервным смешком произносит Жан, и я пихаю его кулаком в плечо.              – А то ты был спокоен, как камень! Волосы на себе драл от волнения, – передразниваю я и, усевшись над телом Сережи, тыльной стороной ладони глажу его по щеке. – Люблю тебя, хороший мой.              – Ну… ты не так плох, как казался, – начинает Жан, но сам себя останавливает и набирает в грудь воздуха для долгожданного, первого на моей памяти признания. – Люблю тебя, Сереж. Не как Олю, но…              – Жан, «люблю» достаточно, – перебиваю я и, не сводя взгляда с бледного лица Сережи, поднимаю нож. Жан, усевшийся с другой стороны, отзеркаливает мое движение. Переглянувшись, мы киваем друг другу, в последний раз улыбаемся живому Сереже-человеку и с силой вонзаем ножи, метясь в область солнечного сплетения. Мгновение он хрипло глотает окровавленным ртом воздух и затихает.              Серьезные, сосредоточенные, мы с Жаном протягиваем друг другу руки и окровавленными лезвиями проводим по запястьям. Боль обжигает руку и, пока не затянулись раны, мы отбрасываем ножи и подносим окровавленные запястья к губам Сережи.              – С возвращением, – произношу я, когда он открывает глаза.              – Один из нас, – довольно улыбается Жан.              – И я вас люблю, – сиплым, едва слышным голосом умудряется выговорить Сережа.              – Добро пожаловать в вечность, – говорю я, смеясь и плача от облегчения. – С твоим днем, любимый!