Неделимые

      В окна очередной съемной квартиры барабанит дождь, в стеклах завывает и бьется шквалистый ветер. Увы, но родной город не спешит распахивать гостеприимные отеческие объятия для блудных сыновей и дочери. Разгневанно он обрушивает стихию на наше временное укрытие, грозит раскатами грома, насылает разящие деревья молнии, то ли недовольный возвращением, то ли протестуя против скорого отъезда. Таким я его и запомню, думаю я и задергиваю шторы, – жестоким, злым, равнодушным к страданиям и мольбам тех, кого породил. В этом городе я родилась, выросла, полюбила оказавшегося вампиром мужчину и умерла, здесь сменила наряды аристократки на рабочую робу, здесь выживала, сражалась, искала, обретала, была счастлива, разочаровывалась, теряла, так недолго, но радикально грезила восхитительной вечностью, на деле обернувшейся увлекательным и непредсказуемым аттракционом. Здесь полтора века назад мне суждено было упокоиться в родовой усыпальнице, если бы картинным, необдуманным самоубийством я своими же руками не переломила ход предначертанного. Без малого двести лет эта земля была моим домом. Несколько раз – в одиночестве или с Жаном – я предпринимала попытки изменить своей малой родине, порой вынашивала планы на измену в более глобальном масштабе, но всякий раз, поджав хвост, возвращалась назад, зализывать раны на знакомых до последнего дерева улицах. Этот город – мое место силы, даже сейчас, когда я готовлюсь поджечь мосты и безвозвратно его покинуть. Всё во мне протестует против необходимости навсегда позабыть о привычном жизненном укладе и оставить дом, дорогие сердцу могилы – матери, отца, скончавшейся от чахотки в 1868 году графини Ольги Анваровны Воронцовой, но я знаю, что не отступлю. Впереди меня ждет последнее сражение, бой, который я и мои секунданты примем с открытыми забралами, не убоимся коварства противника и, как и подобает добропорядочным «дитям тьмы», растворимся во мраке ночи. В новых документах, которые добыл для меня Сережа, моим родным городом указан не Смоленск, в чем я увидела знамение – первый шаг на пути к отречению от родных пенатов. Быть может, утешая меня, Жан был прав, и нам давно надлежало отряхнуть прах с ног своих, оставить прошлое в прошлом и кардинально переписать будущее?              Не вслух, но я признаю, что мой план на эту ночь рискован и непродуман. Отдаю себе отчет в том, что ненависть – не лучший мотиватор к действию, а низменное, разрушительное чувство и палка о двух концах, однако понимаю, что ничто не отвернёт меня от избранной цели. Перед моим мысленным взором до боли реалистичная картина последних минут жизни моей названной сестры: уверенная поступь, глаза, в которых нет и намека на страх, изогнутые в презрительной полуулыбке губы, прекрасная белоснежная шея, по которой мгновение спустя полоснёт лезвие топора ее убийц, самопровозглашенных палачей. Я не могу вслед за Жаном называть убийство казнью. На Анне не было вины ни перед людьми, ни перед Богом, ни перед чертовыми хранителями с их древней бумажкой, под которой ни один из нас не поставил подписи: всё решили за нас и задолго до нас. Я хочу и готова пойти до конца. Костику следует преподать урок и доходчиво объяснить простую истину: кто сеет ветер, тот пожнет бурю. Ему так же следовало помнить, что месть – палка о двух концах. Не стоило превращать нас в своих врагов: унижать, пытать, запирать в клетках для бродячих собак, грозить древними плахами и «самозатачивающимися» топорами. Нужно было хорошенько подумать, прежде чем дразнить и отпускать Жана, прежде чем вкладывать в головы адептов своей сдвинутой на собственной богоизбранности секты мысль: «Нежити не жить». Им не повезло: нежить выжила, ничего не простила и не забыла. «Что ж, дорогой горе-хранитель, – думаю я, отходя от окна, – начал – доведи до конца, а если не смог – пеняй на себя и готовься к возмездию». На мой взгляд, доступные и очевидные истины. Ждет ли Костик нашего визита? Знает ли, что я жива? Утроил ли охрану? Вооружил ли своих людей шокерами и темными очками? Или так привык к роли охотника, что ему и в голову не могло прийти, что загнанная дичь однажды перестанет убегать, соберется с силами и нанесет ответный удар? Всё это я скоро узнаю. По уговору, ровно в полночь мы отправимся в путь.              Бесшумно я подхожу к колыбельке, поправляю одеяльце и задерживаю взгляд на личике своего сладко посапывающего ангелочка. «Анютины глазки», – улыбаюсь я, зачарованно наблюдая, как трепещут во сне рыжеватые реснички дочери. Она кажется мне идеальной, а еще почему-то очень похожей на мою маму. Вновь мне приходится отгонять крамольные мысли, что я поторопилась с выбором имени. Мне следовало назвать дочь Еленой, в мамину честь. Я вглядываюсь в совершенные черты крошечного лица, повторяю про себя, словно сокровенное заклинание-оберег, очаровательное прозвище «Анютины глазки» и вновь невольно напрягаю память в напрасных попытках вспомнить, какого цвета были мамины глаза, потому всё, что я на самом деле помню о ней – это улыбка и заразительный смех. Яркая, легкая, воздушная, мама ненавидела и отвергала прозаичную серость будней, заполняла собой пространство, обладала уникальным даром обращать в праздник любое, самое заурядное событие, казалось, само ее присутствие и было тем самым праздником. На нее невозможно было злиться, одной улыбкой она искореняла душевную смуту, гасила ярость, излечивала от скуки, прикосновением нежных рук развеивала уныние и отводила печали. Конечно же, потеряв ее так рано, я не могла не романтизировать образ матери. Всё свое отрочество я верила, как в аксиому, что с уходом мамы домочадцы лишились солнца и утратили способность к искренней радости. Неутолимая тоска проклятием легла на нашу семью. А случившаяся годом позже смерть моей старшей сестры – угловатой и болезненной, с бледной до прозрачности кожей и шелестящим, едва различимым голосом, к своим семнадцати годам чудом просватанной за соседа-помещика – окончательно превратила отчий дом в ледяной склеп. Спеленатые по рукам и ногам нашим общим горем, мы с отцом, как два эмоциональных инвалида, много и натужно шутили, кривили в улыбках лица, в четыре руки музицировали на мамином пианино, говорили крикливо, смеялись всегда заливисто, раскатистым звучным смехом, но наши громкие голоса тонули и увязали в обволакивающей тишине нашего дома-склепа, не были в силах заглушить или скрасить поселившуюся в сердцах безысходную меланхолию. В опустевшем без мамы доме даже в летний зной было зябко и бесконечно муторно. А всё, что осталось мне от нее на память, уничтоженный в войну портрет и миниатюра в отнятом хранителями медальоне. Я стараюсь, но не могу вспомнить, какого цвета были нарисованные на портрете глаза. Зеленые, как у меня? Ларимаровые, как у моей дочери? Страстно я хочу медальон обратно. Пусть на миниатюре невозможно будет разобрать цвет глаз. Мне нужно вещественное доказательство того, что она, моя мама, была. Что я не придумала себе сказку. Что действительно прожила в этом городе сто девяносто один год. Медальон служил моим моральным компасом, не давал сбиться с пути, не позволял забыть, кто я и где мои корни. Титулы и – лишь на словах голубая – дворянская кровь не играли для меня никакой роли. Важно было другое. Когда в минуты безысходности или тихой грусти я откидывала крышечку медальона, мне хватало одного взгляда на изображенное на миниатюре обманчиво строгое лицо, чтобы обрести утраченное душевное равновесие, прийти в себя и обрести надежду на лучшее. Нарисованная кистью талантливого художника мама как будто убеждала меня не отчаиваться, напоминала о силе улыбки, о том, как прекрасна и бесконечно восхитительна жизнь. Медальон был больше, чем моим талисманом. В нем я черпала силы, чтобы идти вперед. В нем находила успокоение и утешение.              – Мамочка вернет себе свою мамочку, – шепотом, одними губами произношу я похожую на абракадабру словесную конструкцию и улыбаюсь в некрасящем меня предвкушении. Не знаю и не хочу знать, всегда ли я была такой безжалостной и кровожадной, но в одном я уверена непоколебимо твердо – покушение на убийство моей дочери я не прощу. Даже если бы захотела, я не забыла бы свой ужас и скрежет лезвия по ребру. Счастье, что Жан был рядом. Чудо, что у него получилось вырвать у смерти нас обеих. Костик почти добился желаемого, так пусть расквитается за это «почти»!              Подняв голову, я рассматриваю аккуратно развешенные на стульях дождевики – длинные черные плащи на подобии судейских мантий, которые этим утром приволок для нас троих артистичный, склонный к перформансам Сережа. Примерив свой, я действительно почувствовала себя судьей и поняла, что эта роль, максимально далекая от моих представлений о самой себе, подходит мне так же идеально, как черный цвет «мантии» оттеняет по-аристократически белоснежный тон моей кожи.              – Оля, давай всё отменим, – от двери слышу я тихий голос Жана и отрицательно, с долей сожаления качаю головой. Мгновение я балансирую на грани соблазна – покидать вещи в багажник, собрать ребенка и, вооружившись новыми документами, рвануть из Смоленска на самой высокой скорости, которую способен выжать автомобиль Сережи. Но нет, ни ради безопасности дочери, ни ради любви к Сереже и Жану я не сдам назад. Слишком далеко мы зашли, чтобы забыть, простить и отпустить с миром.              – Жан, мы всё уже обсудили, – без эмоций говорю я и, преодолев расстояние между нами, с нежностью кладу руки ему на плечи.              – Давай я пойду один, – упрямо продолжает он, ловит мой взгляд и придает лицу строгое и уверенное выражение. – Твой план шит белыми нитками. Я не могу рисковать тобой и Анечкой. Я боюсь за вас. Боюсь очередной ловушки. Если мы вновь попадем в клетки…              – То повторим судьбу Ани, – договариваю я и заставляю себя улыбнуться. Один раз я уже отпустила его одного и чуть не потеряла навсегда. Я тоже боюсь и не хочу рисковать – им, Анечкой, смертным Сережей, но я не уеду из Смоленска, хотя бы не попытавшись вернуть себе медальон и восстановить попранную хранителями справедливость. Как завещал нам дедов Договор? Смерть за смерть? В этот раз Костик не сбежит от ответственности и не останется безнаказанным. Наши игры в прятки закончились. Я не загнанный зверь, чтобы убегать всю дарованную мне любимым мужчиной вечность.              – Оля! – с мольбой в голосе произносит он, но я вновь отрицательно качаю головой.              – Жан, милый, нет! Будь что будет. Я повторю то, что говорила уже не раз. Если мы вновь сбежим, то рискуем провести в бегах всю оставшуюся жизнь. Я не хочу, чтобы мою дочь воспитывали вздрагивающие от каждого шороха тру́сы. С тобой или без тебя, но я заберу у Костика свою свободу. Мы с Сережей согласились переехать в Европу. Переехать, Жан, а не трусливо сбежать.              – Какая же ты упрямица! Оля! Для тебя не существует полутонов! – с трудом удержавшись от крика, восклицает Жан, высвобождается из моих рук и, отойдя, патетично падает в кресло. – Я не предлагаю тебе трусливо сбега́ть. Всего лишь хочу, чтобы ты задумалась о безопасности – своей и нашей дочери.              – Наша дочь будет в порядке, чувак. Как и Оля, – объявляет вслед за Жаном появившийся в дверном проеме Сережа. – Мы будем рядом и проследим, чтобы с нашими девочками не случилось беды.              – Вы оба самонадеянны до безрассудства! Это не компьютерная игра, мальчик. Человек, напавший на Ольгу, доказал, что хранители пойдут до конца в ненависти к нам. Как нечего делать, он попытался ударить ножом в живот беременную женщину. И не стал прикрываться древним ритуалом. Они давным-давно нас расчеловечили! – Жан убежденно продолжает сгущать краски. – Оля, еще не поздно. Давай хотя бы Анечку оставим дома. Если тебе так важно воевать, то пусть Сережа…              – Нет, – твердо, даже не дослушав его, отвергает предложение Сережа, по пути заглядывает в колыбельку и усаживается на подлокотник кресла Жана. – Мы пойдем с Олей. Ради всего святого, мы не звери, и на нас нельзя охотиться! Жан, мы не проиграем. В нашей команде два сильных вампира…              – Ты и младенец! – с саркастической улыбкой подхватывает за ним Жан, но не отталкивает меня, когда я опускаюсь к нему на колени. Легонько, едва касаясь, я целу́ю его в шею, прикусываю мочку уха и довольно смеюсь, почувствовав, как его член, словно по команде, упирается мне в бедро. Снизу вверх его пальцы пробегаются вдоль моего позвоночника, зарываются в распущенные по плечам волосы и притягивают мое лицо к лицу Жана. Близко-близко он приближает губы к моим губам и продолжает, буквально выдыхая каждое слово мне в рот. – Оля, ты тоже веришь, что мы втроем и Анечка пяти дней отроду можем составить этакую великолепную, несокрушимую дрим-тим?!              Не оставаясь в стороне, Сережа осторожно наматывает на ладонь мои волосы, оттягивает мою голову вбок и первым накрывает мои губы своими, уверенно и спокойно, как человек, не сомневающийся в естественном ходе происходящего – его оправданности, логичности и закономерности. Не желая усложнять то, что приносит удовольствие всем троим, я отвечаю Сереже со всей страстью, на которую способна. Продлеваю поцелуй, опускаю руку и массирующими движениями провожу по увеличивающемуся в размерах бугорку на брюках Жана.              – Мы твоя дрим-тим, Олечка? – по примеру бывшего соперника, рот-в-рот спрашивает меня Сережа, а я счастливо улыбаюсь и обхватываю рукой шею Жана, чтобы обменяться с ним поцелуем. Оба они на самом деле моя команда мечты, идеальные партнеры, люди, не раз и не два на деле доказавшие мне, что я целиком и полностью могу на них положиться. Второй рукой я пробираюсь под футболку Сережи, провожу ногтями по его груди, чувствую, как под моими пальцами его кожа покрывается мурашками, откликаюсь на ответную ласку и изгибаюсь в руках Жана, помогая освободить меня от лишней, так мешающей нам сейчас одежды.              Прикосновения и поцелуи как будто электризуют каждую мою клеточку, напитывают энергией, наполняют силой, возносят на непостижимые прежде высоты блаженства. Я теряю контроль – над собой, над ситуацией, с наслаждением слагаю с себя бразды правления собственным телом, полностью отдаюсь во власть обоих своих любовников, чувствительная и податливая каждому их порыву, позволяю им сыграть в четыре руки, становлюсь по-хорошему безбашенной, разрешаю делать с собой всё, о чем ранее не желала и думать.              – Поцелуй его, – неожиданно срывается с моих губ, когда, приподняв, Жан насаживает меня на себя и одним резким толчком, как мне нравится, входит в меня. Моя ладонь, как будто сама собой обхватывает у основания напряженный ствол Сережиного члена и медленно начинает двигаться – в такт заданному Жаном ритму. Мысли путаются, ускользают, с громким стоном я повторяю свою странную, непонятно кому адресованную просьбу и не могу прочитать в потемневших то ли от гнева, то ли от страсти глазах Жана, оскорбляют его мои слова или заводят.              – Да господи! Что ты как девственница на первом свидании?! – не выдерживает Сережа и, взяв Жана за подбородок, разворачивает к себе и коротко, грубовато прижимается губами к его губам. Я не понимаю, отказываюсь понимать свое извращенное сознание, но от одного вида их поцелуя окончательно теряю голову, несколько раз конвульсивно дергаюсь и до боли прикусываю губу, чтобы в голос не закричать от захлестывающего волнами непередаваемо яркого, неописуемого словами оргазма.              Несколькими движениями пальцев я довожу Сережу до пика и увлекаю обоих с кресла на линялый хозяйский палас. Не сговариваясь, они делают так, как мне и хотелось, вытягиваются на спине рядом друг с другом и позволяют мне удобно устроиться сверху.              – Ну что, Жан? – уткнувшись губами в его шею, спрашиваю я. – Мы твоя дрим-тим?              – Нет, – тяжело дыша, с блаженной улыбкой на губах откликается он. – Вы оба – мое чертово проклятие! Vous êtes un couple de fous!              – Жё ма пель Серж. Же ван катран. Жё сьюи музисьен, – нещадно коверкая слова, но с подчеркнутым старанием произносит Сережа. – Может, понизите планку? На самую малость. Хотя бы до тех пор, пока я не выучу, как по-французски будет «пафосный ублюдок».              – И я позволил этим губам касаться моего рта! – экспрессивно закатывает глаза Жан.              – Tu es un connard arrogant, – подсказываю я на ушко Сереже, и оба мы прыскаем от смеха, когда он крайне неудачно пытается воспроизвести услышанное.              – Дорогие мои, упрямые осел и ослица, – приподнимается на локте Жан и, чтобы я не соскользнула, свободной рукой удерживает меня за поясницу. – Я даю вам последний шанс задуматься над последствиями. Дом Бредихиных может охраняться, как неприступная крепость. Я знаю, как вам нравится геройствовать, но…              – Не убоюсь зла, ибо вы со мной, – перефразирую я Писание, и Жан наконец смиряется. Аккуратно перекладывает меня на Сережу и, поднявшись на ноги, принимается собирать разбросанную по полу одежду.              – Взойду на небо, выше звезд Божьих вознесу престол мой, – кинув мне платье, цитирует он и с трагичным лицом, как заправский богослов, договаривает. – Но низвержен будешь в ад, в глубины преисподней.              – Атеист ты мой ненаглядный, – улыбаюсь я и, поднявшись, помогаю Сереже встать. Бросаю взгляд на часы и, вмиг посерьезнев, командую. – Собираемся. Время пришло!              Ни один из нас не торопится. Медленно, с расстановкой мы одеваемся, аккуратно застегиваем каждую пуговку, все до единой молнии, причесываемся, столпившись перед единственным зеркалом – так, словно собираемся на первое в жизни свидание.              – Возьмем собаку с собой? – спрашиваю я, в третий раз чуть не упав, споткнувшись о путающегося под ногами Роберта, получаю категоричный отказ и пожимаю плечами.              Во мне нет страха, я чувствую себя спокойной, уверенной и исполненной сил. Кажется, что одним пальцем я способна сокрушить целое войско. То, что произошло между нами в кресле, вывело нашу близость на новый уровень. Испытываемое возведенное в абсолют доверие кружит голову. Резко обернувшись, я раскидываю руки в стороны и, не дожидаясь просьб, меня приподнимают и с двух сторон заключают в объятия. Крепко зажмурившись, я вдыхаю их запах, стискиваю на плечах пальцы. Так же, как минуты назад, до искр переполняюсь энергией, отставляю последние сомнения, поворачиваю голову сначала в одну сторону, а потом в другую и, сорвав с их губ два поцелуя, разжимаю руки и делаю шаг назад. Незатейливым способом подпитав решимость, я широко улыбаюсь и впервые в одном предложении признаюсь им в любви – обоим, а не каждому по отдельности.              – Люблю вас, – говорю я, и мужчины подхватывают мои слова, повторяют их вслед за мной по несколько раз, как воинственный клич перед решающим сражением, как волшебное заклинание, призванное уберечь и сохранить дорогих сердцу людей.              В шесть рук, как за последние дни успели приноровиться, мы собираем в дорогу Анечку: меняем подгузники, кормим, одеваем и укладываем в слинг на моей груди. Мне помогают облачиться в одну из трех «судейских мантий»-дождевиков, и я объявляю, что мы готовы двинуться в путь. Уже на выходе, у двери Жан вытягивает передо мной руку, мешая пройти, и заглядывает в глаза полным смирения взглядом.              – Оленька, ты и Анютины глазки – самое дорогое, что у меня есть, – произносит он и тут же опускает руку, освобождая для нас с Анечкой проход.              – Ну да, ну да, пошел я нахер, – из-за двери доносится до нас смех Сережи, а мы с Жаном переглядываемся, с одинаковым выражением лица картинно возводим глаза к потолку и наконец покидаем наше временное убежище.              С безрассудной смелостью машина Сережи продирается сквозь стену дождя и бушующую «за бортом» стихию. Бесполезные дворники суетно размазывают по стеклу мощные струи, усиливая ощущение, что мы заперты внутри погрузившейся на самую глубину океана подводной лодки. Фары беспомощно выхватывают очертания других автомобилей, помогая виртуозно лавирующему по дороге Сереже не сбиться с курса. Мой мальчик едет практически вслепую, выросший в этом городе, он знает дорогу, как свои пять пальцев. Ему не страшны громовые раскаты, разрезающие небо всполохи молний, он не боится съехать в кювет, столкновений с другими машинами, я смотрю на его будто из камня высеченный профиль и прихожу к несколько пугающему меня выводу, что рядом со мной он не боится ни бога, ни черта. Уверенно и непринужденно наш капитан управляет штурвалом своего четырехколесного корабля, замечает мой взгляд и награждает меня беспечной улыбкой.              – Смотри на дорогу! – с заднего сиденья доносится до нас тысячное причитание Жана. Вновь он называет нас ослом и ослицей, и мы с Сережей, как ненормальные, хохочем в самое лицо бури.              Мы оставляем машину неподалеку от огороженного высоким забором владения главы дедовой секты и, не боясь быть замеченными, накидываем капюшоны черных дождевиков, проскальзываем в темноте к контрольно-пропускному пункту, и мои спутники расступаются, пропуская меня вперед.              Костик на самом деле оказался самонадеянным глупым мальчишкой. Он не утроил охрану. Не собрал вокруг себя свое послушное приказам войско. В крохотном помещении КПП я обнаруживаю всего одного человека, стучу в стекло и, встретившись взглядами с охранником, подавляю желание отпрянуть и спрятаться за спины мужчин. Крепче я прижимаю к себе свое сладко посапывающее в слинге сокровище и делаю традиционный комплимент уставившимся на меня глазам, в этот раз беззащитным без темных линз очков.              Я заставляю пропустить нас на территорию и на подкашивающихся ногах прохожу в открытые ворота.              – Оля? – каким-то чудом разглядев выражение моего лица, Сережа кладет руку мне на плечо, но я сбрасываю ее, собираюсь с силами и захожу в будку охранника.              – У меня есть, что тебе сказать, – вкрадчивым голосом начинаю я, не сводя взгляда с расширенных зрачков человека, который в нашу последнюю встречу вместе со своими дружками вынес мне смертный приговор. – Тебе понравилось быть палачом? Было так весело поиграть с беременной женщиной. На ней были наручники, а на тебе темные очки. Удачный расклад. Но жизнь, хороший мой, не стои́т на месте. Нужно думать, кого ты делаешь своим врагом, жалкий человечек. Сейчас ты позвонишь своим друзьям и подельникам. Всем, кто участвовал в задержании графини Ольги. Всем, кто вместе с тобой поиграл с ней в казнь. Тем, кто наивно решил, что идея группового изнасилования плененного вампира – удачная идея и может остаться безнаказанной. Скажешь, что Константин Сергеевич отдал приказ всем вам отправиться в одно место, – говорю я, делаю небольшую паузу, чтобы не ошибиться в цифрах, и называю адрес усадьбы моей мечты. Мне трудно поверить в наше везение, и на всякий случай я повторяю комплемент прекрасным и умным глазам своего визави. – Вы взломаете ворота, обыщите каждый уголок дома, оставите как можно больше своих отпечатков. Найдёте медицинское оборудование и разнесёте его на мелкие кусочки. В саду, под одной из яблонь, зарыты человеческие останки. Их нужно откопать и вызвать полицию. Ты вспомнишь, что приезжал в этот дом в апреле, поругался с хозяином, Робертом Николаевичем, и столкнул его с лестницы. По-честному, мне всё равно, поверят тебе или нет. Попытаться стóит, как думаешь? Скажи, чтобы связались с его сыном, Славой. Пусть он достойно похоронит своего отца и вступит в права наследства. Всё запомнил, хороший мой? А теперь послушай еще кое-что.              Я глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю и упираюсь взглядом в глаза Костикова холуя. Больше я не в положении жертвы, растерянная, испуганная, скованная и усмиренная не столько древним металлом на запястьях, сколько угрозой Костика причинить зло Жану. Я даю себе время ощутить себя хозяйкой положения, чьих приказов не в силах ослушаться ни человек, ни вампир. Осваиваюсь в новой роли, всё глубже пробираюсь в голову замершего напротив меня мужчины, подсаживаю его на крючок, дергаю и подсекаю.              – Твой обмен веществ замедляется, – проговариваю я, чувствуя, как энергия сублимируется внутри меня и выплескивается вовне, полностью порабощает, подчиняет моей воле зачарованную моим взглядом жертву. – Ты чувствуешь, как стареешь. Каждый прожитый час будет отнимать у тебя год жизни. Волосы начинают седеть. Появляется одышка. Очень скоро ты станешь немощным стариком. Выполнишь мои приказы и начнешь забывать лица родных и друзей. Тебя ждет деменция. Быстрая и благословенная. А сейчас собирай людей и отправляйтесь в путь.              Я щелкаю пальцами перед лицом охранника и отступаю назад в темноту и дождь.              Меня не спрашивают, получилось у меня или нет. Во мне и моих талантах не сомневаются. Мои мужчины расступаются, пропускают меня вперед и след в след следуют за мной через сад к дому. Бережно я прижимаю к себе дочь, то ли в попытке защитить, то ли ища защиты. Где-то там, на заднем дворе находится дверь в пыточный подвал. Там, в самом начале моей беременности, мне предстояло расстаться с жизнью, если бы от неминуемой гибели меня не спасли двое идущих на шаг позади меня мужчин. Невольно я вспоминаю подставленную подножку, занесенный над головой топор, тесноту кладовки, в которой меня заперли, треск разрываемой на груди ткани, вгрызающиеся в кожу металлические браслеты таких тяжелых «неубиваемых» кандалов и руки, руки, руки, руки – на лице, на груди, на горле, на заднице, неумолимые, бесцеремонные. Насилие ради насилия. Ничем не оправданная жестокость. Пусть в глазах мужчин, во власти которых оставил меня Константин, я была чудовищем и убийцей, из этого никак не вытекало, что беременную женщину можно и нужно было дважды пустить по кругу, несколько раз швырнуть об стену и запереть в крошечной клетке, набитой грязным и сгнившим сеном. Я выдыхаю и распрямляю плечи. В этот дом я войду не в качестве заключенной. Я судья, пришедшая зачитать обвинительный приговор.              Втроем мы подходим к парадному входу, решительно я поднимаюсь вверх по ступеням, шаг в шаг вслед за мной ступают мои верные спутники, не так давно я научилась отбрасывать сразу две тени.              Плечом я надавливаю на запертую дверь, и она распахивается от всего лишь одного сделанного усилия. Внутри на стуле дремлет еще один горе-охранник, которого я вспоминаю, стóит ему приподнять голову. Я помню, как он смеялся мне в лицо, сдавливал руками горло, пока я не начинала задыхаться, за волосы оттягивал голову назад, с энтузиазмом засовывал язык мне в рот и снова хохотал, как будто радовался удачной шутке. Не хочу, отказываюсь вспоминать о том, как перелетала из рук в руки, как трещала по швам порванная одежда, как пыталась под темными линзами очков разглядеть признаки человечности, но видела лишь свое отражение – с всклокоченными волосами и полными животного ужаса глазами.              – Сережа, – прошу я, и тот понимает меня без слов. Сделав выпад, он хватает за шкирку обалдевшего спросонья охранника и притягивает к моему лицу.              – Сейчас ты снова уснешь, проспишь до самого утра и будешь видеть самые страшные кошмары, – миновав ритуал с восхищением глазами жертвы, с нежной улыбкой говорю я. – А проснешься ты совсем седым. Каждую ночь твоей никчемной жизни ты будешь видеть кошмары. До тех пор, пока не решишься прервать мучения. Выбирай веревку. Весьма неэстетичная смерть. Как раз то, что тебе подходит.              Сережа отбрасывает заснувшего хранителя обратно на стул и поворачивается ко мне, ласково я провожу рукой по его мокрому от дождя лицу, оглядываюсь на Жана, несколько устало улыбаюсь ему, и мы продолжаем путь. Оба они считывают меня по походке и, поддерживая с двух сторон, помогают преодолеть крутые ступени лестницы.              Поднявшись на второй этаж, с четвертой попытки мы находим дверь в хозяйскую спальню. Глава хранителей спит не один. С нескрываемой радостью я оглядываю торчащую из-под одеяла блондинистую шевелюру и, бесшумно ступая, подхожу к кровати. Присев рядом, я наклоняюсь так, чтобы не разбудить дочь, и выпускаю клыки. Мои спутники в судейских мантиях безропотно ждут, когда я утолю голод и восполню растраченные на охранников силы.              – Оленька, возьми, – шепотом говорит мне Жан и протягивает белоснежный платок промокнуть губы.              – Как будем его будить? – спрашивает Сережа, но, как только он договаривает последнее слово, как будто в ответ на его вопрос тишину разрывает младенческий крик. Костик дергается, перепуганный оглядывается по сторонам и по-детски прячется под одеяло, завидев возле своей кровати три фигуры в черных мантиях.              Прежде чем полностью посвятить внимание своему врагу, я тщетно пытаюсь укачать надрывающуюся в крике дочь, пока, смирившись с неудачей, не склоняюсь над покрасневшим от натуги личиком. С волшебными словами «Анютины глазки» я ловлю взгляд ларимаровых глазенок, и в следующее мгновение комната вновь погружается в тишину.              – Спи, моя радость, – приговариваю я, прижимаясь губами к нежному лобику и продолжая укачивать не сводящего с меня взгляда ребенка. Поднимаю глаза на так и не выглянувшего из-под одеяла Константина и разражаюсь смехом.              – Возьмите мальчика! – в полный голос отдаю я приказ, а моих спутников не нужно просить дважды. В пару секунд они выволакивают Костика из его «убежища» и подтаскивают ко мне. – Доброго здравия, Константин Сергеевич. Простите наше вторжение. Зимой вы так настойчиво приглашали меня в гости, а я покинула ваш дом по-английски. При первой же возможности мне захотелось загладить свою грубость.              С удовольствием я наблюдаю за тем, как меняется выражение лица Костика. Усыпленное моей вежливостью бдительное отчаяние сменяется робкой надеждой. Точь-в-точь, как почти девять месяцев назад я понадеялась на отсутствующую в нем человечность. «Ольга, к сожалению для вас, я не настолько глуп, как бы вам хотелось. Дома у вас больше нет и не будет. Если вы доносите своего ребенка, то ближайшие девять месяцев проживете в условиях, которые будут сильно отличаться от тех, к которым вы привыкли. Если нет, то ваши страдания прекратятся раньше», – невольно в памяти всплывают слова, сказанные осудившим меня на смерть человеком, прежде чем передать своим холуям. «Если ты что-то выкинешь, – сказал он так, чтобы услышала только я, – подставишь своего доктора. Лично мне, все равно, кому из вас рубить головы. Важно соблюсти правило – смерть за смерть».              – У меня есть гипноз, сила и команда моей мечты, – говорю я всё тем же вежливым и мягким тоном. – И вы не поверите, Константин Сергеевич, для нас так же, как и для вас, важно соблюсти правило – смерть за смерть.              – Я всего лишь следовал Договору, – блеющим голоском вскрикивает Костик, и Жан встряхивает его, как котенка.              – Я тебе в жопу этот договор засуну! – вступает Сережа, а я осуждающе качаю головой.              – Сереженька, дорогой, мы не поддерживаем столь… ммм… радикальные методы, – нежно проговариваю я и одаряю Константина извиняющейся улыбкой. – Простите великодушно, Константин Сергеевич. Гарантирую, что ваша пятая точка останется неприкосновенной.              – В отличие от Оли, я Сереженьку вполне поддерживаю, – не выдерживает длительного молчания Жан и наклоняется к самому уху своего пленника. – Мы назвали нашу дочь Аннушкой. В честь женщины, которую ты убил без суда и следствия. Не нужно было меня отпускать. Смертельная ошибка. Уёбок ты хренов!              – Жан! Сережа! – В притворном осуждении я качаю головой и жестом подзываю Константина к себе. Не сговариваясь, мужчины выпускают свою жертву, и Костик осторожно, очевидно видя во мне защитницу, подбирается ближе. – Нежити не жить? – задаю я вопрос и жду, наслаждаясь упоительным зрелищем – в корчах умирающей надеждой своего врага.              – Я не хотел. Ольга… Ольга Анваровна… я обещал, что дам вашему ребенку родиться…              Взмахом руки я прекращаю натужные блеяния и, склонив голову на бок, растягиваю губы в широкой улыбке.              – О да, ты обещал «достойные условия» и визиты Жана как моего доктора. Рассказать, чтó со мной сделали в твоем подвале? Чудом без твоего ведома чуть не убили, несколько раз попытались изнасиловать, облили ледяной водой и бросили в собачью клетку, что, видимо, и являлось теми обещанными условиями. Но это дела минувших дней. Как говорится, кто старое помянет…              – Ольга… Ольга Анваровна, я не отдавал приказа… – с проснувшейся надеждой начинает Костик, но я отрицательно качаю головой, и он с покорной готовностью замолкает.              – Нежити не жить? – переспрашиваю я, а Костик, выдавая себя с головой, дергается, как от удара.              – Нет! Я не говорил! Это не я! Это…              – Милый мой, я понимаю. Каждый может ошибиться, – медленно произношу я и по-садистски безжалостно радуюсь вновь всколыхнувшейся в нем надежде. – Нежити жить, мой дорогой. Нежити жить. Посмотри на нее.              Я расстегиваю дождевик и приспускаю ткань слинга.              – Вот она, та самая нежить, которую ты послал убить.              – Нет! Я… Нет! – буквально взвизгивает Костик, бросается к двери, но тут же оседает в руках моих секундантов. – У меня тоже дочь! Пожалуйста! У меня тоже…              – Ты не пожалел меня, беременную. Ты убил нашу сестру. И самая большая твоя вина – вот эта кроха. Ее ты почти убил. В материнской утробе. Но тебе не повезло. Отпущенный тобой Жан спас мою девочку. А потом обратил меня снова. И, скажу тебе по секрету, ко мне вернулся мой дар, – я выдерживаю паузу, дав Константину осознать безысходность своего положения, и ловлю его взгляд. – Какие же у тебя лицемерные и гнусные глаза, мерзотный ты человечишка.              Удерживая зрительный контакт, я вспоминаю составленный мной в пыточном подвале после почти случившегося группового изнасилования незатейливый текст, впервые позволяю себе всерьез поверить, что внушить человеку умереть – еще одна доступная опция моей вампирской способности. Я концентрируюсь на глазах Константина Сергеевича. Мысленным взором нахожу уязвимую точку в его мозгу, сосредотачиваюсь и привожу приговор в исполнение – импульсом посылаю в нее жестокое, беспощадное намерение. Точно пули, одно за другим, прицельно всаживаю слова ему в голову.              – Ваше сердечко колотится от испуга, бьется, трепещет, словно пойманная птичка в клетке. Вот оно пропускает удар, сжимается, как будто его сдавливают в сильных ладонях. Сбивается с ритма. Еще и еще раз. Сбивается с ритма. Пропускает удар за ударом. Его биение замедляется. Замедляется. Останавливается. Сердце больше не бьется. Нежити жить, а вы умерли, Константин Сергеевич. Вы умерли.              Без жалости и восторга я наблюдаю за воплощенным в жизнь триумфом своего дара. Глаза Костика стекленеют, лишаются выражения, из открывшегося рта некрасиво выпадает язык. С отвращением Жан берет на руки тело, укладывает в кровать, рядом с бледной, как смерть, но дышащей подругой, проверяет пульс и, обернувшись к нам, кивает головой.              – Нежити жить, – повторяет мои слова он, – а Константин Сергеевич умер.              – Оля, пожалуйста, никогда и никому в сердцах не желай смерти! – то ли в шутку, то ли всерьез восклицает Сережа и легонько подталкивает меня к двери. – Уходим. Нам нельзя здесь задерживаться!              – Стой! – вскрикиваю я, вдруг вспомнив о главной цели своего визита. – Господи… мой медальон… Жан! Я забыла у него спросить… я забыла… Жан, я забыла…              Растерянный Жан переводит взгляд с меня на бездыханное тело и с полпути к выходу возвращается к кровати. Ни на что не надеясь, я смотрю, как он расстегивает пижамные пуговицы, и замираю, не в силах поверить в то, что видят мои глаза – как через голову Жан стягивает с покойника серебряный медальон.              – Костик думал, что на портрете ты, и прятал его под рубашкой, возле сердца, – говорит он, пока мы спускаемся на первый этаж. – Заставляет задуматься.              – Костик носил его, как трофей, и ты прекрасно об этом знаешь, – с мягким укором возражаю я и крепче сжимаю в кулачке драгоценную реликвию.              – Одно не противоречит другому, – глубокомысленно изрекает Сережа, захлопывая за нами дверь дома. – Он мог надрачивать на твой портрет, параллельно радуясь одержанной над вами победе.              – Сережа, господи! – кривлюсь я и ускоряю шаг.              Стихия продолжает бесноваться, пока мы добираемся до машины, но дождь потихоньку слабеет, а небо больше не обрушивает гром и молнии на наши защищенные капюшонами дождевиков головы.              Опустившись на сиденье, я удобнее укладываю в слинге Анечку и подрагивающими руками открываю медальон.              – Они зеленые! – вскрикиваю я и только усилием воли заставляю себя понизить голос. – Глаза моей мамы. Зеленые! Я не могла вспомнить. Думала, что никогда не узнаю…              – Когда Анечка подрастет, можешь передать его ей как фамильную драгоценность, – заводя мотор, добродушно предлагает Сережа.              – Позволь мне, – раздается с заднего сиденья голос Жана, вытянув руку, он забирает у меня медальон и аккуратно, как будто совершая церемониальный ритуал, надевает серебряную цепочку мне на шею.              – Спасибо, – с искренней благодарностью проговариваю я, с нежностью касаясь пальцев Жана, пока он не убрал от меня руку. – Вам обоим. Спасибо вам за эту ночь.              – Мы вернули себя себе, – не отвлекаясь от дороги, заявляет Сережа, а я согласно киваю и, протянув руку, глажу его покоящуюся на руле ладонь.              – Ты прав, хороший мой. Никто не посмеет поставить на колени ни одного из нас.              – Олечка, скорее я поставлю раком…              – Сережа! – обрываю его я и совсем не шутливо хлопаю по плечу. – Ты не забыл, что в машине, рядом с тобой твоя дочь?!              – Она же совсем кроха! Оль, ну ты что?! – Сережа останавливает автомобиль на светофоре и удивленно трет ударенную мной руку.              – А сколько ей должно исполниться лет, чтобы ты перестал выражаться в ее присутствии? – начинаю я, когда на мои плечи ложатся ладони Жана.              – Ребята, – мягко говорит он, наклонившись к нам между сиденьями, – давайте жить дружно. Мы победили. Оля может убивать людей взглядом. А я должен сказать вам что-то важное.              Смущенные, мы с Сережей устремляем глаза на дорогу, а Жан, прежде чем откинуться назад на свое сиденье, целует меня в щеку и ерошит Сережины волосы.              – Вы не моя дрим-тим. Вы – моя семья, – говорит он.              – Дождь стих, – стараясь не показывать, как его тронули слова Жана, торопливо проговаривает Сережа.              – Интересно, какой дар будет у наших Анютиных глазок? Если Оля умеет словами останавливать человеческое сердце, может быть, Анечка будет повелевать стихиями? Подобно Зевсу насылать на провинившихся громы и молнии.              – Умоляю тебя! Силь ту пле, – просит напуганный обрисованными Жаном перспективами Сережа, а я в зеркале заднего вида ловлю взгляд единственного мужчины, на которого не действуют «мои штучки».              – Конечно же, мы семья, глупый ты, – с улыбкой говорю я, прижимаюсь губами к пушистым волосикам дочери, перевожу взгляд на профиль Сережи. Вот они, самые дорогие, самые близкие мне люди, семья, которую я тщетно искала всю свою долгую жизнь и отчаялась обрести.              – Люблю вас, – себе под нос буркает еще более смущенный Сережа и резко выкручивает руль, сворачивая на дорогу, ведущую к нашему последнему пристанищу в этом городе. Уже завтра мы покинем его навсегда, думаю я и облегченно выдыхаю, не ощутив и намека на привычную тоску. Кажется, Оля научилась не только убивать взглядом, но и отпускать.              – Я готова к отъезду! – торжественно объявляю я, и, чтобы быть понятой, больше мне не нужно ничего объяснять. Нежити жить.