В ночь перед рассветом

Я никогда не любил закаты, хотя и не оспаривал их бесспорную красоту. Небо, горящее пламенем. Такое невероятное буйство красок не может не восхищать. Однажды брат мне сказал, что чувствует страшное отчаяние каждый раз, когда солнце прячется за горизонт. С тех пор я каждый день начал отмечать тревогу, которая росла в нём и во мне по мере приближения вечера.

Многие думают, что ночь – это маленькая смерть. Почему же они не понимают, что смерть – там, в этих алых разводах на небе?

Тонкая полоска света пробивалась сквозь задёрнутые шторы. Она пересекала темную комнату, точно трещина: проходила по старому ковру, ползла вверх по комоду, выцветшим обоям и останавливалась на пыльной пожелтевшей фотографии, освещая поблекшие лица. За тяжёлой, массивной дверью слышался приглушённый звон посуды, шаги и тихие разговоры. Скорее всего было уже около девяти часов. Я потер глаза. Бессонная ночь не прошла бесследно. В висках неприятно пульсировало, а к горлу подступала тошнота. Ни о каком завтраке и думать не хотелось. Чуть не запнувшись о разложенные возле кровати книги, я встал, безуспешно стараясь разгладить руками мятую одежду. После нескольких лет одинокой жизни, где всё делаешь для себя любимого, было тяжеловато привыкнуть к чужому графику. Я раздвинул шторы и открыл окно, впуская в комнату свежий и прохладный воздух. Ночью прошёл дождь, и теперь мощёные серым камнем дороги блестели от воды. Не было запаха пыли, над домами не возвышались трубы, выпускающие клубы пара. Непривычно. Относительно приведя себя в порядок, я спустился в столовую. Дядя как всегда бодрый и оживленный, активно жестикулируя, разговаривал с миссис Хилл – кухаркой. – Доброе утро, Френсис! – поздоровался он, возобновляя прерванную беседу. Дяде Альфреду шёл уже пятый десяток. На затылке начала формироваться залысина, а виски седели, но жизни в нём было хоть отбавляй. На приветствие мне оставалось лишь рассеяно кивнуть и сесть за стол. Уже лениво ковыряясь в овсяной каше, я заметил, что накрыто лишь для двух человек. Третье место пустовало. Видимо, удивление всё таки промелькнуло на моём лице, потому что дядя вопросительно взглянул на меня. – Разве Герберт не присоединится к нам? – спросил я, надеясь, что голос звучит достаточно ровно и безразлично. Мужчина едва заметно нахмурился, а на лице мелькнула досада. – Он ещё не вернулся. – Но он же ушёл вчера после обеда! – Знаю, – отрезал дядя и постарался уверить меня. – Думаю, всё в порядке. Просто немного загулял. Беспутный мальчишка. – последнее он буркнул уже себе под нос, зажигая трубку. У нас с братом была довольно странная история отношений. Они не были ни плохими, ни хорошими. Просто… довольно натянутыми. Семь лет разницы в возрасте показались мне непреодолимой пропастью ещё с того момента как Герберт появился на свет. Долгое время я пытался списать всё на разные характеры и интересы, но со временем стал понимать, что пропасть была создана мною. А потом в нашей жизни всё так закружилось и завертелось, что на исправление ошибок времени и места не нашлось. А расчет, что с возрастом отношения устаканятся оказался неверным. И вот две недели назад я вернулся в родной Мистаун спустя восемь лет отсутствия. Изменился город, изменились люди. А Герберт теперь не одиннадцатилетний мальчик, а почти взрослый человек. С просто отвратительнейшим, по моим меркам, характером. Он вёл разгульный образ жизни, шляясь целыми днями по кабакам и прочим злачным заведениям, не славящимися хорошей репутацией. И, насколько я понял по его редким разговорам и фразам, частенько играл в карты. Как только братец не спустил все дядины деньги? Это было загадкой даже для самого Альфреда. Я до сих пор помнил нашу первую встречу. Его первой и единственной фразой, адресованной мне в тот день было: – Ой, а что так рано? Мог бы ещё лет на десять задержаться. Из холла раздался звон колокольчика, висевшего над входной дверью. Я вытянулся в струну, вперив взгляд в тарелку, изучая её содержимое с увлечённостью исследователя, корпящего над научной работой. Это действие не ускользнуло от внимательного взора дяди. Может он и хотел что-то сказать, но Герберт в это время ввалился в столовую, и мужчине оставалось лишь неодобрительно цокнуть, внимательно осматривая племянника поверх очков. Растрёпанные волосы, измятая одежда и лилово – фиолетовый синяк, разлившийся по переносице. Ну и видок. Но новоприбывшего это, казалось, нисколько не волновало. Брат уселся на свободное место, вальяжно откидываясь на спинку стула. В какой-то момент наши взгляды пересеклись, задерживаясь друг на друге. Я постарался вложить в свой максимум неодобрения, но младший лишь насмешливо поднял бровь. Как бы говоря: «С чего это ты решил, что твоё мнение имеет для меня какое-либо значение?». – Берт, – дядя прервал наши гляделки. – Что случилось на этот раз? – Ничего особенного. Просто не все остались довольны исходом игры. – Ты понимаешь, что когда-нибудь всё может закончиться хуже, чем разбитая губа, фингал под глазом или шишка на лбу? – Я этого не допущу. Дядя, видимо, хотел продолжить разговор, но, вспомнив про меня, осёкся. – Зайди ко мне в кабинет после завтрака. А сейчас сходи и приведи себя в порядок. – Хорошо, дядя. – братец поднялся из-за стола и беспрекословно отправился в свою комнату. Я недовольно и с непониманием посмотрел на мужчину. – Вы имеете на него влияние. Почему бы просто не запретить ему это делать? – Да, я могу бесконечно читать ему нотации. Могу чем-то пригрозить или даже запереть в комнате, но проблему это не решит. И он не научится жить без человека, стоящего за его спиной с кнутом. – То есть вы пускаете всё на самотёк? – Ни в коем случае. Я позволяю совершать ему свои ошибки. Он из таких людей, которые не в состоянии вынести суть из чужого опыта. – он сделал паузу, отпивая чай. – Когда-то я сказал, что даю ему полную свободу действий, но нести ответственность за эти действия будет он сам. Не я. – Но это опасно! Вы сами понимаете, что его могут там покалечить! – мне казалось, что я спорю со стеной. – Френсис, дорогой мой, если мы сейчас начнём избегать всего, имеющего хотя бы потенциальную опасность, то в жизни не будет смысла. Тем более, твой побег в другой город в восемнадцать лет почти без средств существования тоже не был благоразумным решением. Я задохнулся от возмущения. – Это был не побег. Я уехал учиться. – Называй это как хочешь. На лестнице раздались нарочито громкие шаги. Вниз спустился Герберт, чистый и аккуратный. Я решил, что с меня достаточно этих семейных разговоров и, наспех закончив завтракать, удалился в свою комнату. Ближе к вечеру я решил выбраться на прогулку и подышать свежим воздухом. Дядя ещё после завтрака заперся у себя в кабинете, работая над какими-то документами, а Герберт опять был чёрт знает где, поэтому бродил по улочкам я совершенно один, рассматривая знакомые места, которые теперь казались какими-то чужими. Вон в том последнем доме, что по улице, жила престарелая мисс Тренфил, каждое утро она сидела на скамейке в тени деревьев у набережной и кормила уток. Сейчас уже нет ни доброй старушки, ни скамейки, ни деревьев, а набережная дикая и серая. Чувства вообще одолевали странные. Словно мыльный пузырь, который окружал меня долгие годы, неожиданно лопнул, разрушая все созданные границы и оставляя один на один с этим миром. Знаете это ощущение чего-то уютного и родного, когда возвращаешься домой после продолжительного отсутствия и каждый предмет содержит в себе теплое воспоминание о прошлом? Так вот, я этого не чувствовал. Совсем. Пазл не сложится, если хотя бы один кусочек будет испорчен. А этих испорченных кусочков было слишком много. Погрузившись в воспоминания и размышления, я не заметил как покинул центр города, оказавшись в более старом районе. Внутри что-то ухнуло от чувства отдалённого узнавания. Дальше ноги понесли меня сами. Сначала вперёд мимо бакалеи, потом два поворота направо, потом снова вперёд и налево. Улица, ещё одна, площадь с фонтаном и вот оно… Солнце напоминало о себе лишь слабыми цветными бликами, оставшимися на небе, отливающим тёмно-синим. В сумерках развалины особняка выглядели жутко. Крыша обвалилась, погребя под своими обломками второй этаж, лишь кое-где устояли железные покорёженные пруты, окна зияли чёрными пугающими провалами, а в некогда светлый фасад навсегда впиталась копоть и сажа. Сердце протяжно заныло. Я надавил ладонью на грудь, будто это могло уменьшить давнюю боль, и выдохнул. Глупо было надеяться, что спустя годы станет легче. Вьюн разросся ещё сильнее, превратив кованый забор в одну сплошную зелёную стену, закрывавшую сад по ту сторону. Не на что особо не надеясь, я дёрнул на себя калитку. Либо её не удосужились закрыть, либо замки уже давно сломались, но вопреки всем ожиданиям, она открылась с отвратительным лязгом, прорезавшим вечернюю тишь. Всё поросло бурьяном, лопухами и репеем, даже выложенная плиткой дорожка почти утонула в траве, сорняки опутали высохшие коряжки – розовые кусты, что всегда росли по обеим её сторонам, иногда цепляясь своими острыми шипами за одежду. На старой яблоне так и висели самодельные качели. Оставалось только удивляться, как веревки ещё не сгнили. Дверной проем казался входом в подземный туннель – такой же тёмный и неизведанный. Я потоптался на месте, опираясь рукой на косяк и решая, заходить или нет. Вдоль позвоночника выступил холодный пот, а дыхание невольно стало сбиваться. Мне было страшно. По-настоящему. Впервые за долгое время я оказался на месте, где произошло то, что разделило нашу жизнь на до и после. Первый этаж не так сильно пострадал как второй. Он хотя бы был… Кухня и холл были завалены обломками, обгоревшими досками. Лестница, ведущая вверх к спальным комнатам, была полностью обрушена. Я перешёл в относительно целую гостиную. Мебель стояла также, как и в последний раз, ничего не поменялось. Лишь только мягкую обивку кресел и дивана покрывал слой пыли и пепла, а в ножках кофейного столика словно блестящая сеть висела паутина. Каминная полка, ранее заполненная причудливыми статуэтками и фотографиями, была пуста. В ковёр втоптаны осколки стекла, почти перетёртые в порошок – всё, что осталось от красивой люстры. Они неприятно потрескивали под ботинками, когда я пересекал тёмную комнату. На полу камином так и лежали игрушки, будто прямо сейчас маленький поезд, управляемый детскими пальчиками помчится по железной дороге, издавая протяжный гудок. Но ни он, ни оловянные солдатики, ни плюшевый слон, грустно восседающий в кресле так и не дождались возвращения своего хозяина. Я старался открыть входную дверь как можно тише, чтобы никого не потревожить, но несмотря на это, над головой предательски раздался насмешливый перезвон. Время уже клонилось к полуночи, и все обитатели дома должны были расползтись по своим кроватям, но ни тут-то было. Из гостиной прямо в коридор струился рассеянный жёлтый свет лампы. Понимая, что незамеченным наверх мне всё равно не прошмыгнуть, я сам заглянул в комнату и с удивлением обнаружил Герберта, сидящего в кресле и уже оторвавшегося от чтения книги. – И где ты был? Я чуть не подавился воздухом от такой наглости. И это он мне такие вопросы задавать будет? – Гулял. Герберт, прищурившись, осмотрел меня с ног до головы. – И где же ты так гулял? Волосы мои были взлохмачены, манжет и воротничок рубашки испачканы сажей. – Какая разница? – Да нет, никакой. Не знаю, что двигало мной в этот момент. – Вообще-то, я кое-что тебе принёс, – брови брата удивлённо взметнулись вверх. Я достал из-за спины того самого слона, которого унёс с собой, так и не сумев побороть чувство острой, совершенно не свойственной мне ностальгии. Герберт, сначала подавшийся в кресле вперёд, замер будто оглушенный. Он долго смотрел на слона, потом на меня, потом снова на игрушку, поджав губы. И вдруг, не говоря ни слова, резко захлопнул книгу и встал. Я непонимающе смотрел за тем, как он протиснулся мимо меня, поднялся по лестнице и скрылся в комнате. Послышался глухой звук провернувшегося в скважине ключа.