В ночь перед рассветом

14 октября, 1877 г.

Дорогой мой Френсис,       Я надеюсь, что у тебя действительно всё хорошо. Не знаю, стоит ли задавать какие-то вопросы, потому что понимаю, что ответного письма, скорее всего, не получу.       А у нас всё как обычно. Знаешь, Берти по тебе очень скучает, каждый день спрашивает, когда ты вернёшься, неимоверно раздражая этим отца. Я слышала как он договаривался с каким-то учителем для твоего брата. Кажется, смирился, что ты не собираешься продолжать семейное дело.       Думаю, он будет не против, если ты приедешь на рождественские каникулы. Подумай об этом, пожалуйста.

С любовью,

Мама

Я раз за разом пробегал взглядом по знакомым строчкам, аккуратно выведенным материнской рукой. Это первое письмо, на которое я ответил, и последнее, что от неё получил. Следующее уже было написано размашистым и подрагивающим почерком дяди Альфреда, сообщившее ужасные новости – его я сжёг уже через несколько дней. Словно надеялся, что вместе с истлевшей бумагой уйдут все мои чувства. Единственное о чём я мечтал несколько лет – ничего не чувствовать. Как трусливо. Ведь я даже не нашёл в себе сил приехать на их похороны, оставшись в университетском кампусе и на зимние каникулы, и на всё лето. Не приехал ни через год, ни через два. Лишь регулярно переписывался с дядей, спрашивая, как дела у Герберта. Альфред не призывал к возвращению в Мистаун, не пытался вызвать чувство вины( с этим я прекрасно справлялся сам), но в каждом его письме чувствовался лёгкий укор. Я снова спрятал пожелтевшую бумагу под обложку дневника и сел за стол, перебирая в руках исчерченные карандашом тонкие листы. А стоило ли оно того? Не знаю, что имел ввиду: многолетнюю учебу на инженера-механика или возвращение в город, где не мог найти работу. Почему то я забыл, что Мистаун вычеркнул слово прогресс из своей спокойной и размеренной жизни лет сто назад. Было в этом и какое-то особое очарование и бесконечное унынье. Этой ночью я задумался о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы я не уехал, а внял просьбам отца продолжить его дело. Может быть уже работал его и дядиным заместителем, секретарём или кем-то в этом роде. А Герберт, наверно, или тоже пошёл бы по стопам отца, найдя работу на его заводе, или, что вероятней, по настоянию мамы отправился бы в какое-нибудь частное учебное заведение. Может моё присутствие в их жизни что-то бы изменило, может не случился бы пожар? Если бы дядя знал, о чём я сейчас думаю, то сказал бы что-то возвышенно-торжественное, вроде: «Какой смысл посвящать свою жизнь сомнениям и размышлениям о том, что могло быть, а чего не случилось? Живи так, чтобы они гордились, помни о них и не допускай тех же ошибок». Помни… Я помнил, как мы ссорились с отцом почти каждый день после ужина с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Мать не поддерживала его, но и не вставала открыто на мою сторону, лишь просила не кричать и немного нервно косилась в сторону маленького Герберта. Она всегда была к нему слишком сильно привязана, лелеяла так, будто он стеклянный и разобьётся в любую секунду. Отец часто недовольно бормотал, что она вырастит из него капризную девчонку. Погружаясь в воспоминания, я до сих пор как наяву могу услышать его громогласный голос, который звучал из каждого уголка дома, но не могу вспомнить лица. Ни отцовского, ни материнского. Ведомый обидой, уезжая, я не взял ни одной фотографии. Сначала образы тускнели, а потом стёрлись под натиском прожитых годов. Я видел их так будто по картинке кто-то пустил рябь, сквозь которую было невозможно что-то разглядеть. Это резко пришедшее осознание не на шутку напугало. Мысль назойливо зудела в голове, поэтому я встал и направился в дядин кабинет. Он находился в конце коридора на втором этаже, за тяжёлой дверью из черного дерева с резной металлической ручкой. Тихонько постучав и подождав пару секунд, я заглянул внутрь. Над столом, как ни странно, склонился Герберт, дядя Альфред сидел рядом, показывая ему на какую-то строчку в документе и что-то негромко втолковывая. Услышав скрип, он снял очки, протирая их тряпочкой, и поднял на меня немного расфокусированные глаза. – Френсис, ты что-то хотел? Я не ожидал, что дядюшка будет не один, поэтому немного стушевался, бросая короткий взгляд на брата. – Да… Видя, что я медлю, Альфред произнёс: – Берт, если не сложно, выйди на секунду. Герберт пожал плечами и, не посмотрев на меня ни разу, выскользнул за дверь. – Я слушаю. – Не будет ли слишком странной просьба… посмотреть семейный альбом. Если дядя и удивился, то виду не подал, за что я был ему безмерно благодарен. Он открыл средний ящик своего стола, достал оттуда альбом в кожаном переплете и протянул его мне. Весь путь до двери я рассыпался в благодарностях. Брат, ожидавший в коридоре пока мы закончим, хмыкнул, увидев, что у меня в руках, и снова скрылся в кабинете. Альбом я нёс в комнату так, будто это было самое ценное из всех сокровищ на земле. Я вернул его только перед ужином. Дядя Альфред до сих пор был у себя в кабинете, но уже один. Он, накинув на плечи пальто, собирал документы в портфель. – Ты ведь забрал оттуда какую-то фотографию? От этого вопроса мои уши покраснели. Не то что бы я считал, что я не имел на это права, но спросить всё же стоило. Заметив, что я сконфузился, дядя проговорил: – Ничего-ничего. Всё нормально. – Вы куда-то собираетесь? – Да, – он устало потёр глаза. – Мне нужно срочно прийти на завод, у них там опять какие-то проблемы. Не ждите меня сегодня. Я рассеяно кивнул, осматривая пресс-папье с ручкой в виде лебедя, стоящее на столе, и решился спросить. – Что произошло в тот день? – уточнять не пришлось. Дядя Альфред заметно поник, заставив меня пожалеть о том, что вообще решил затронуть эту тему. – Это случилось ночью. Я очень мало знаю о том, что было, только то, что пожар начался где-то на втором этаже. Причину возгорания так и не нашли, списали всё на несчастный случай. Я замер, зацепившись за последнюю фразу. – Вы считаете, что это было подстроено? Дядюшка замялся, стряхивая с полов шляпы, видимый только ему мусор. – Так считает Герберт, – наконец выдавил он. – Вы ему верите? – Это сложный вопрос… Я искренне верю, что он действительно так считает. Я был удивлён этой странной формулировкой. Дядя всегда своеобразно изъяснялся, обходя острые углы, но сейчас он точно что-то не договаривал. – Но? Он шумно вздохнул. – Понимаешь, Берт всё же был ребёнком, а у детей бурная фантазия. Особенно в случае травмирующих ситуаций. А он всегда был немного… нервным. Боюсь, большего я не знаю. – дядя сделал пару шагов к двери, но тут же остановился. – Френсис, маленькая просьба. Я с готовностью кивнул. – Конечно. Всё, что угодно. – Не говори об этом с братом. Не стоит. – с этими словами дядя Альфред выключил лампу и вышел из кабинета. Этот вечер я снова проводил в одиночестве. Миссис Хилл ушла домой, накрыв на стол, а Герберт к ужину не явился. Хотя дядя относился к таким ситуациям спокойно, я, привыкший и знавший брата лишь маленьким, любящим ошиваться рядом с кем-то, не мог не волноваться. Скажем так, я даже не был уверен, что он ушёл куда-то гулять, так как у него была удивительная способность – незаметно исчезать и так же незаметно появляться. А ещё эта дурацкая привычка бесшумно перемещаться, которой пару раз он меня до ужаса напугал, появившись из-за спины. Часы пробили восемь и я решил попытать удачу и проверить его комнату, что соседствовала с моей. Дверь была чуточку приоткрыта. Брат в принципе редко закрывал дверь на ключ. На моей памяти такое произошло лишь вчера. Я открыл её нараспашку, пропуская туда свет из коридора. Хозяина комнаты на месте не было. Кровать идеально заправлена – ни одной складочки, книги на полках расставлены в алфавитном порядке. Даже предметы на тумбочке были расположены, следуя согласно какому-то правилу. По сравнению с моей комната выглядела так, словно в ней никто не жил очень давно. Боясь нарушить царивший внутри порядок, я прикрыл дверь и спустился вниз. Стоило мне шагнуть с последней ступени, как входная дверь с привычным звоном открылась. В прихожую вошёл Герберт. Мы замерли, смотря друг другу в глаза. Он решил первым нарушить повисшую тишину. – Где дядя? – Ушёл. – Я заметил, гений. – съязвил брат, расшнуровывая ботинки. – Можешь называть меня просто Френсис, я не обижусь, – я готов был поклясться, что он пытался подавить улыбку. – Дяде пришлось уйти на завод по делам. Сказал его не ждать. Герберт кивнул, доставая ключи из кармана, провернул их три раза в замочной скважине и подёргал ручку, а после сунул связку под ковёр. Я следил за этим действом с непониманием. – Зачем так баррикадироваться? – мой вопрос проигнорировали. Брат скрылся на кухне, гремя посудой. Я же сел на диван в гостиной, откидывая голову на спинку и прикрывая глаза. Звон и шуршание, доносящиеся с другого конца дома, жужжание тусклой лампочки под потолком, тихие разговоры на улице медленно убаюкивали меня. Идиллию нарушил громкий стук почти над ухом. Герберт поставил передо мной чашку на стол с такой силой, что чай в ней заколыхался как море во время шторма. Я недоверчиво на него взглянул. – Чай отравлен? Или же ты от меня что-то хочешь? – Хочу. Поговорить. Да неужели. – Я не имею ничего против. – Прекрасно. Ответь честно, зачем ты вернулся? – это звучало бы грубо, если бы за показным безразличием, не проглядывал искренний интерес. – Прошло восемь лет. Чёрт возьми, ты даже ни разу не приехал, не написал мне письма. Ни разу за восемь лет. Не дяде, а мне. Я прекрасно понимал, что когда-нибудь эта тема была бы поднята – если не сегодня, то завтра, но готовым ответить на этот вопрос я себя не чувствовал. – Просто не смог, – я не поднимал на него глаз. – Ты нас настолько ненавидел? Фраза прозвучала как гром среди ясного неба. Это было естественно. Что ещё может думать ребёнок, когда его бросили? – Я никогда вас не ненавидел, Герберт. Я мог злиться, обижаться, но ни ненавидеть… – Врёшь. – Было слишком больно и стыдно возвращаться. Мне тут же показалось, что стоило промолчать. Признание своих чувств прозвучало по-детски глупо в данной ситуации, словно они могли всё оправдать. – Френсис, – он впервые обратился ко мне по имени. – Мы говорим сейчас не о паре месяцев. Восемь. Чёртовых. Лет. Ты делал вид, что меня и их не существовало. – Это не так. – А как? Как я должен это понимать? Может быть ты просто наконец признаешь, что был эгоистичной свиньёй? – Прекрати ругаться! – Ты потерял право командовать мной уже очень давно. – Слушай, – я устало прикрыл лицо рукой. Мне казалось, что оно пылало, – я просто хочу тебе объяснить, чтобы ты меня понял. Герберт прищурился. Он ужасно злился, но разговор заканчивать не собирался. Видимо, решил довести дело до конца. Я чувствовал, что этот момент должен стать переломным в наших отношениях: либо мы разругаемся в пух и прах, либо придём ко взаимопониманию. От следующих моих слов зависело слишком многое. – Я был трусом, Герберт. Вот и всё. Мне было слишком страшно приехать и столкнуться с реальностью. И, наверное, я чувствовал себя отчасти виновным в случившемся. – брат внимательно слушал меня. – Не было ни дня, когда я не думал про них. Про тебя. Я искренне верил, что мне здесь нет места, что я здесь буду лишь чужаком. После моей исповеди Герберт долго молчал, но потом всё же произнёс. – Знаешь, что забавно? – я удивлённо вскинул брови. – То как ты похож на него, хотя всегда пытался это отрицать. – Почему это? – Как и он, ты так ничего и не понял.