В ночь перед рассветом

– Итак, – протянул брат, поглядывая со стула за моими приготовлениями. Не сказать, что их было много, но доставили они мне не мало хлопот. Оказывается, выпросить на фабрике фонарь и лопату – дело не из лёгких. – Значит, ты всерьёз решил заняться этим? – Ага. – Зачем ночью? Не усложняй ситуацию, сходи прямо сейчас. – Пойми, – пропыхтел я, пытаясь поддеть жестяную крышку. – Мне нужно, чтобы об этом знало как можно меньше людей. Герберт, вздёрнув брови, скептически посмотрел на меня и издевательским тоном произнёс. – Именно поэтому в поисках человека, который одолжил бы лопату, ты поднял на уши полцеха рабочих и завхоза. Да. Этот цирк и я, и они запомнят надолго. Проблемой оставалось то, что здесь я был никем. А кому попало инвентарь, находящийся под учётом, не отдадут. Надо бы, кстати, закинуть потом удочку. Может, брат поддержит не успевшую воплотиться идею дяди, взять меня на должность инженера-механика. Работой я был бы надолго обеспечен. – Вообще-то ты сам виноват. – Да ты что? – Герберт хмыкнул. – Ты мог без труда воспользоваться своим служебным положением и без лишней суеты попросить выдать мне необходимое. – Я не собираюсь потакать твоим сумасшедшим идеям, – возмутился он на мою наглость. – А помочь любимому брату? – Единственному, Френсис. И вообще, ты мог попросить помощи у своего закадычного друга. Я лишь закатил глаза, привыкший уже за пару дней к подобным выпадам в адрес заместителя, а иногда слегка нацеленных и в меня. Видно, брата сильно напрягали наши тёплые отношения. Неужели недоволен, что все, кроме него самого, прекрасно ладят с Донованом? – Я же говорил тебе, что как можно меньше людей должно об этом знать. На самом деле, это была не вся правда. Что-то не давало мне довериться мужчине до конца и рассказать то, что рассказывал Герберту и Дженкинсу. Каждый раз, когда я собирался поговорить с ним, меня останавливало странное чувство, которое возникало из ниоткуда. Хотя его мнение могло иметь огромное значение. Ведь заместитель годами находился рядом с дядей, а до этого – отцом. Он мог заметить нечто важное, чего не видели остальные, и заполнить пробелы в истории. Но пока посвященными оставались только брат и констебль. Кстати о полицейском. Именно сегодняшняя встреча с ним и некоторая информация, что он узнал, заставила меня с ещё большим азартом ухватиться за идею, перекопать песок в карьере под трубой. Дженкинс, не получив особых успехов от разговора с детективом Клаусом, решил проверить дела всех пропавших почти за последнее десятилетие. Согласно досье, как минимум у четырёх людей было кое-что общее – образ жизни. Мистер Беннет – одинокий алкоголик, миссис Гленн, исчезнувшая года четыре назад, была вдовствующей женщиной с опиумной зависимостью, а мистер Кларк и Лоуренс не проводили ни дня без азартных игр. Одинокие пьянствующие люди, пропадающие пару раз за год или за три. В этом всём никто не видел ничего особенно странного. Такие сгорают быстро и незаметно. Но меня, да и Дженкинса в некоторой степени, смущало именно то, что пропадали они безвозвратно, что странно для смерти по естественной причине, поножовщине на улице или передозировке. Их не нашли ни в одной подворотне, ни в одном подвале. Да и не сильно то искали. Констебль признался, что детективы обычно не горят желанием расследовать такие дела, считая их пустой тратой драгоценного времени. Поэтому просто необходимо было найти хоть какие-то следы, которые могли бы послужить доказательством моей гипотезы. Герберт назвал затею глупой и бесполезной, отказавшись наотрез перекапывать ночью карьер. Но, подумав чуток, очень недовольно заявил, что не может оставить меня – балбеса, совершенно одного, поэтому, на всякий случай, будет дежурить на фабрике и заодно предупредит сторожа, чтобы он «не обращал внимания на одного ненормального, что будет туда-сюда шататься». Даже такой поддержки мне было более чем достаточно. Про ночь брат, конечно, преувеличил. Я собирался выдвинуться к месту часов в девять вечера, когда все рабочие уже точно должны уйти по домам, а карьер – опустеть, и, если повезёт, к полуночи уже вернуться на фабрику. – Ты сообщил хотя бы констеблю о своих планах? – Нет, иначе он бы пошёл со мной. А если там ничего не обнаружится, я бы хотел чувствовать себя дураком в одиночестве, а не в компании с человеком, которому своими идеями испортил сон. – Значит, ты не до конца уверен? – А в чём, мы вообще можем быть до конца уверены? – Дай-ка подумать. Например, что твоя затея опасна? – Чем? – удивился я. – Боишься, что как только я откопаю кости, они на меня нападут? Герберт недовольно поджал губы и отвернулся к окну. – Не смешно. А вдруг споткнёшься, оступишься и упадёшь? Ты пойдёшь туда один ночью в полной темноте. – Во-первых, не ночью, а вечером. Во-вторых, для этого мне и нужен фонарь. А в-третьих, если я не вернусь до полуночи, а ты будешь волноваться, можешь прийти проверить или связаться с констеблем. Идёт? Некоторое время он угрюмо буравил меня взглядом и я уже стал опасаться, что скандала не избежать, но обошлось. – Ладно, у тебя есть время передумать. За время нашего общения одно я понял точно, если у брата включается тревожная кнопка, то остановить это просто не возможно. До выхода оставалось не больше часа, а меня тоже начало накрывать дурацкое волнение. Можно было бы списать это на странность и непривычность предстоящего мероприятия, но в подобных обстоятельствах за пару недель я побывал уже не раз и не два. Однако тело колошматило так, что твердо на ногах не получалось. – Я предупредил Фрэнка, – произнёс Герберт по возвращении в кабинет. Я на это смог лишь судорожно кивнуть. А ведь у меня и правда ещё есть возможность передумать. Брат, казалось, заметил моё состояние. – Эй, ты чего? Нервничаешь из-за того, что я сказал? Забудь всю эту чушь. Всё пройдёт нормально, – он постоял некоторое время, оглядывая комнату, как взрослый, ищущий игрушку, которая могла бы отвлечь ребёнка. – Чай будешь? Мне было совершенно всё равно, что делать – лишь бы занять чем-то руки. С громким бульканьем заварка разлилась по чашкам, над которыми заструился лёгкий пар. Пальцы коснулись гладкого фарфора, прослеживая мелкие цветочные узоры, что плелись завитками на его поверхности. В старом доме у нас был похожий чайный сервиз, в котором после той злополучной ссоры стало на один предмет меньше. Заметив мой пристальный взгляд, Герберт как бы невзначай бросил. – Это тот самый. Я уставился на чашку уже другим взглядом, прислушиваясь к пробудившимся чувствам и думая о том, сколько значения мы придаём, казалось бы простым, вещам. – Но откуда? – Я убегал в дом пару раз, как только кости после падения срослись, – он резко качнул ногой. – Сначала ходил просто так, потом решил забрать что-нибудь на память. – Почему не какие-то свои вещи? – Хотелось что-то наше, общее. Забрал уцелевшее, принёс дяде, а он уже перетащил его сюда. Я хмыкнул, отпивая из кружки, и поморщился. Горячая жидкость обожгла язык и небо. Чай оказался невкусным. Глаза открывались с таким трудом, будто кто-то щедро залепил их клеем. Голова была тяжёлой, словно по ней хорошо так приложили чем-то тяжёлым, а мысли плыли медленно, прорываясь сквозь вязкий туман сна. Господи. Сколько времени? Я взглянул на окно, за которым распростёрлась чернота. Стояла глубокая ночь. Брат, посапывал на диване, неудобно перегнувшись через подлокотник. Чашки и чайник по прежнему стояли на столике перед нами. Я даже не помнил, в какой момент отключился. Вот мы сидим и пьём чай. Хлоп. И уже ночь. Да и такие поганые ощущения при пробуждении мне доводилось испытывать не часто. Я с подозрением взял чашку с плещущемся на дне напитком и понюхал содержимое. Ничего. Запах трав перебивал всё, что чисто теоретически могло туда попасть и вызвать такой эффект. Посмотрев на Герберта, я задумался. Мог ли он, переволновавшись, решить вопрос таким способом, чтобы не дать мне уйти? Снотворное у него явно имелось. Но пошёл бы он на это? Брат скорее был из тех людей, что скрипя зубами, смиряться с чужим решением, а потом промоют мозги чем-то вроде: «А я же говорил, я же предупреждал». Почувствовав, как во мне закипает раздражение просто от мысли, что могло быть дело его рук, я спешно собрал приготовленные заранее вещи, вышел из кабинета и бегом направился к черному ходу, расположенному с задней стороны фабрики. Оказавшись на улице, махнул зажжённым фонарём сторожу, прогуливающемуся по периметру территории, он подал знак рукой, показывая, что увидел, и я со спокойной душой отправился в темноту. Но решимость ослабела быстро. Поспешность сыграла злую шутку, и я потерял тропинку, но заметил это не сразу, по инерции некоторое время двигаясь наугад. Когда спохватился, было уже поздно. Пришлось прилично плутать и сделать огромный крюк, чтобы выйти к нужному месту. Несмотря на кажущуюся тишину, всё вокруг было полно разнообразных звуков, вместе сливающихся в непрерывный гам. Сверчки наперебой стрекотали в высокой траве, перекликаясь, изредка затихая и снова заводя свою монотонную мелодию. Им вторили ночные птицы, разрывая сон звонкими кричащими переливами, и почти неслышимое сипение ветра раздавалось между верхушек сосен. Реденький перелесок казался теперь бесконечным и непролазным. Молодые кустарники и деревца клонили трясущиеся ветки, норовящие больно хлестнуть по лицу, цепляющиеся за одежду в попытке остановить, задержать незваного гостя. Пару раз, споткнувшись о торчащие корни и потеряв равновесие, я чуть не распластался на земле. Ручка фонаря неприятно лязгала и поскрипывала, стоило мне чуть сильней дёрнуться. Его яркий свет тоже не помогал. Пару раз я порывался его погасить, с содроганием понимая, что с ним меня видно на много-много метров вокруг, а сам остаюсь всё также слеп. Как и многие люди, имея страх перед темнотой, я не мог не оглядываться, не вертеть головой во все стороны, преследуемый мыслью, что могу быть здесь не один. Как назло фантазия разыгрывалась всё сильнее. Ведомый этим чувством я периодически либо останавливался как вкопанный, боясь даже дохнуть, либо переходил на бег, во время которого накатывало ещё больше жути от животного инстинктивного ощущения погони. Мчась между деревьями, я невольно чувствовал себя маленьким зверьком, убегающим от опасного хищника. Дорога к карьеру ещё никогда не была такой длинной, но ветки в конце концов расступились, выпуская меня наружу. Кое-как найдя показанную тропинку в ночи, я скользнул, почти свалился на дно и выдохнул. Здесь в окружении песчаных сводов, ограждающих точно крепость со всех сторон, от сердца медленно отлегло. Коричнего-серые тучи отодвинулись, обнажая полную луну, нависшую громадным шаром на небосводе. Она была такой большой, что я мог различить серые вкрапления кратеров. В её свете россыпи звёзд были блеклыми точками, а фонарь оказался ненужным, так как землю залило серебром. Вонзая лопату в песок, я выбрал место, с которого начну копать, вонзая лопату в песок. Толстый черенок сделал её довольно тяжёлой, поэтому усилий пришлось прикладывать больше чем ожидалось изначально. Уже спустя пару минут стало жарко, несмотря на ночную прохладу. Возможно, что дел здесь было не на пару часов. До сюда не долетал шум из перелеска, слышался только стук лопаты, скрип песка и собственное рваное дыхание. Эта монотонная работа успокаивала бы, если бы я копал без определенной цели, а не в попытке что-нибудь найти. Но с каждым развороченным квадратным метром земли уверенность в своих силах таяла. Я уже собирался было плюнуть на всё и возвращаться, как внизу что-то неприятно хрустнуло. Здесь, конечно, было достаточно камней, которые могли бы издать похожий звук, но этот был более тонкий, будто железо пробило нечто более хрупкое. Осторожно отбросив лопату и опустившись на колени, я зарылся в прохладный песок руками, разбрасывая вокруг комья. Пальцы нащупали жёсткую пористую ткань. Пара рывков и крупный свёрток с осыпающимися с него влажными комьями оказался на поверхности. Он был аккуратно завернут, а когда-то скорее всего крепко перевязан верёвками, но те уже истлели и висели рваными прядями. Грязное тряпье начинало затираться в некоторых местах, образовывая проплешины. Не нужно было принюхивается, чтобы почувствовать затхлых запах. Закрыв глаза и посчитав до десяти, я потянул за краешек ткани, разворачивая содержимое. Что-ж, мне невероятно повезло, что останки пролежали достаточно долго, чтобы плоти на них почти не осталось. И, судя по всему, спасибо за то, что череп оказался на самом дне. Некоторые кости поддавались ещё определению, другие же были переломаны и раздроблены, и какие из них от удара лопатой – уже не имело значения. Интересно, сколько таких вещиц ещё здесь можно найти. Вместе с отвращением и долей страха я ощущал также детскую радость, почти восторг, от того, что всё-таки, несмотря на сомнения, оказался прав. Всё это был не бред. Оставалось решить, что делать дальше. Я мог оставить свёрток так, потому что закапывать обратно его не очень хотелось, но был риск, что его могут обнаружить раньше, чем получится привести сюда полицейского. Тащить с собой – тоже не самая приятная перспектива, но в таком случае я мог проследить за сохранностью улики. Запихнув свёрток в холщовую сумку, которую я так кстати приготовил, предполагая этот вариант развития событий, я начал нелёгкий подъём. В одной руке у меня была лопата, в другой – фонарь, и переброшенными через плечо болтались кости. Со стороны я выглядел как весьма подозрительная личность, которую обязательно отправили бы в участок для разбирательств. Представив всю комичность, я громко фыркнул. Настроение в целом у меня было потрясающее. С плеч свалился тяжёлый груз нерешённой загадки. Всё остальное – дело полиции. Пыхтя и отдуваясь, я схватился за край, выпрямился в полный рост и чуть не сорвался вниз от неожиданности и испуга. Передо мной возник человек. – Господи! – я выронил фонарь и он потух и, позвякивая, покатился вниз, цепляя за собой песок. – Чёрт возьми! Донован! Зачем так делать?! Отдышаться всё никак не получалось, а руки стали трястись как у заправского пьяницы. Донован никак не реагировал, скользя оценивающим взглядом по мне и дну карьера. – Ну что? Нашли, что хотели? – наконец спросил он. И этот привычный вежливый и мягкий голос не вязался с абсолютно пустым лицом, с которого раньше я без труда мог считать эмоции. – О чём вы, Донован? Я не понимаю. – Всё вы понимаете, – осёк меня заместитель. – Вы достаточно умны, раз находитесь здесь. Поэтому, не надо юлить. Так нашли? – Нашёл, – прохрипел я, ощущая растущую угрозу. – Жаль… – выдохнул мужчина напротив и снова немного помолчал. – Знаете, Френсис, ведь вы мне правда понравились. Я даже дал вам шанс избежать сложившейся ситуации. Просто не думал, что вы не допьёте чай. Да. Это я подмешал снотворное. Третий человек, кроме меня и Герберта, у которого был беспрепятственный вход в кабинет. Я был зажат между Донованом и краем обрыва, точно между молотом и наковальней, и чувствовал, как внутри что-то рушится. – Что происходит? – Давайте, думайте, соединяйте точки, это у вас прекрасно получалось. Хотя я бы предпочёл, чтобы вы напоследок во мне не разочаровывались. Но каждый человек заслуживает правды, не так ли? – его взгляд, как мне показалось, немного погрустнел. – Послушайте, – под моими пятками осыпалось ещё немного почвы. – Может вы заметили, но я сейчас немного не в том состоянии, чтобы думать. – Что-ж, согласен. Я – то самое чудовище, что вы ищите. Я опустил глаза на сумку и снова неуверенно посмотрел на него. – Вы убили этих людей? – Нет, не их, – коротко ответил он, почти впиваясь взглядом в моё лицо. Я замер, смотря в черные глаза, пытаясь осмыслить то, что слышал. В голове стоял противный звон, мешающий сосредоточиться. Нет. Этого просто не может быть. Я ведь просто всё не так понял? Так ведь? Или это просто сон и, на самом деле, я всё ещё на фабрике? – Не знаю, важно ли это для вас, но я не хотел никого из них убивать. Ничего личного. Так сложились обстоятельства. – Что за бред вы несёте? Пропустите, я собираюсь вернуться. – Ну же, вы уже всё поняли, Френсис, осталось только осознать и принять, – устало произнёс он. Я вздохнул и прикрыл глаза. – Дядя? – кивок. – И родители? – второй кивок. – Но как же? – Алиби? – Донован вздёрнул бровь. Передо мной точно на плёнке пронеслись события последних дней. Я вспомнил разговор с миссис Хилл и поморщился. Как глупо. – Перевели часы? – Пожилого человека просто ввести в заблуждение. Боже. Передо мной стоял убийца моих родителей и дяди. Нет, не просто стоял. Я с ним общался, разговаривал о брате, считал его хорошим человеком и почти готов был назвать своим приятелем. А дядя Альфред? Он, ничего не подозревая, восемь лет работал с человеком, убившим его сестру, друга и едва не убившим племянника, водил его в свой дом, доверял. Самое страшное, что я не чувствовал злости, только оцепенение. Мне стыдно это признавать, но в тот момент я готов был разреветься как потерявшийся среди незнакомцев ребёнок. – За что? – Моей семье не нужны были проблемы, а ваш отец заявлением в полицию о нахождении человеческих останков мог эти проблемы создать. Про мистера Глейза я вообще молчу. Невероятно умный был старик. Ведь в тот вечер помедли я пару секунд и всё. Сидел бы в тюрьме, ожидал приговора. Если честно, после этого убийства мне уже нет смысла себя сдерживать. В том момент я отчётливо понял – мне конец. Расстояние между нами составляло меньше метра. Одно движение его руки и я полечу вниз со склона, и даже лопата, которая всё ещё лежала грузом в руке, не спасёт. Я просто не успел бы защититься. Я должен был умереть сегодня без свидетелей, тихо, случайно, сломав шейные позвонки, при падении в карьер, где утром моё остывшее тело нашли бы рабочие. По этим холодным глазам я видел, что это уже решено. Но то, что произошло дальше невозможно было просчитать. Послышался звук быстро приближающихся шагов. Донован своей фигурой полностью загораживал обзор, мне никого не было видно. Но и он испуганно дёрнулся, оборачиваясь. Так, значит, в планы это не входило. В тишине громко прозвучал знакомый голос и я, не выдержав, выглянул из-за чужой спины. Это был Герберт. – Что ты здесь делаешь? – рыкнул он заместителю, быстро сокращая между нами расстояние, и повернулся ко мне. – А ты? Ты обещал вернуться к двенадцати. Знаешь сколько сейчас? Три с лишнем часа ночи! Что я по-твоему должен думать? Мы стояли, несколько ошеломлённо переглядываясь, рядом друг с другом. Убийца и неудавшаяся жертва. Довольно комично. Маска на лице Корнелла треснула. Испуг и замешательство проглядывали так явно, что он стал похож на себя прежнего. Но я уже не понимал, где настоящий человек, а где игра. С появлением брата мои шансы на выживание явно повысились. Убьёт меня – придётся убить и его. А Герберт, в отличие от меня, не был в ловушке, у него имелись пути отступления. Да и два трупа не были уже похожи на несчастный случай. Уверенность и спокойствие Донована сменились ступором. Он, молча, моргал, не совсем понимая, как теперь выкручиваться. Брат, который вообще не знал, что происходит, раздражённо разглядывал нас двоих. – Мне кто-нибудь что-нибудь объяснит? – Это он, – еле выдавил я. – Замолчи, – раздалось тихое шипение. – Что он?! – Убийца! Крик пронёсся над карьером и лесом и звоном растаял где-то вдалеке. События стали развиваться с невероятной скоростью, словно окаменение, держащее всех на местах, спало. Он психанул. Иначе объяснить это не получалось. Донован Корнелл умел держать себя в руках, отличался терпением и спокойствием, всегда действовал с холодным расчётом, когда дела шли по сценарию, но стоило чему-то пойти не так – поступал глупо и необдуманно, рискуя всем. Так произошло, когда дядя его рассекретил, и сейчас, когда он любым способом хотел заставить меня замолчать. Но уже поздно. Всё, что надо, было сказано до того, как я почувствовал удар в грудь. Земля ушла из-под ног, а небо крутанулось перед моими глазами и исчезло, сменившись шумно осыпающимися потоками песка. Сверху раздался громкий вопль. Я покатился вниз, ожидая, что в любой момент раздастся хруст и наступит вечная тьма, но падение, казалось бесконечным и не заканчивалось. Говорят, перед смертью вся жизнь перед глазами пролетает. Это не правда. Слишком мало времени, чтобы осознать. Ты ни о чём не думаешь. Просто ждёшь. Волна боли обрушилась на меня только, когда я шлёпнулся на дно. Я резко глотнул ртом воздух, лёгкие расправились с сильной резью, прострелившей в спину и шею. Кажется, подыхать придётся долго. Сверху стоял невообразимый шум, из которого не представлялось возможным вычленить отдельные звуки, да и представить, что там происходит – тоже. Внутри разрасталась пустота и усталость. Просто ужасная усталость. Но я помнил, что закрывать глаза нельзя. Чернильная синева начала блёкнуть. Звёзды и луна подёрнулись прозрачной дымкой. Стеклянная хрупкость ночи отступала. Клочки разорванных облаков окрасились в нежно-розовые и светло-желтые цвета, загорающегося на востоке мягкого пламя рассвета. Острые тени проснувшихся ласточек скользили в потоках воздуха, выписывая зигзаги. Бьющий по перепонкам, протяжный звук полицейского свистка заставил их броситься в рассыпную. Я сидел на песке, смотрел, как солнечные лучи проходят сквозь бегущую воду, запуская по ней яркие блики и освещая зелёные комки водорослей, несущихся по её поверхности куда-то далеко, и швырял в реку камешки. Они, булькнув уходили на дно, ложась к десяткам таких же. – Странное место для встречи. Вам так не кажется? – тень констебля Дженкинса спрятала меня от солнца. Обернувшись, я посмотрел на выглядывающий из-за ряда старых густых деревьев опалённый каркас второго этажа. – Да нет, после всех событий – в самый раз. Здесь всё началось, пусть здесь и закончится. Полицейский вздохнул и, немного погодя, присел рядом. – Как себя чувствуете? Вчера хоронили дядю Альфреда. Рядом с нашими родителями. Под конец церемонии Герберт почти не слышно буркнул, что рад, что там сегодня не появилось ещё и четвёртой могильной плиты. Я вздрогнул, представив эту картину. Если бы брат опоздал на пару минут, если бы Донован толкнул меня немного сильнее или левее, где склон был крутым, то ушибами и сломанными рёбрами не обошлось бы. – Неплохо. Как сами? – Премия и двухнедельный отпуск. По-моему, отлично. Проведу время с женой и детьми. – он ненадолго замолчал. – Мистер Корнелл наконец-то дал показания. Вы хотели бы услышать всю историю? Я знал много, но недостаточно для того, чтобы иметь цельную картину в своей голове. – Естественно. – Донован Корнелл был четвёртым и по совместительству внебрачным ребёнком некоего мистера Флита. Вам это имя ничего не скажет, а вот вашему брату оно наверняка известно. Он владелец известного заведения на пересечении Аптекарской и Фонтанной улицы. Думаю, на фабрику ваш знакомый устраивался без какого-то умысла, просто хотел иметь нормальную работу и доказать свою значимость родственникам. И всё было хорошо, пока вместо обычного паба у его семьи не появилась опиумная курильня и казино. Полиция закрыла глаза на это с условием, что владелец отвечает за жизнь посетителей. Естественно, это условие соблюдалось только на словах, что было вполне предсказуемо. Тела умерших или уже близких к этому, как вы правильно догадались, они просто прятали в трубах. Пока один из работающих в карьере не обнаружил останки. Он не стал о них распространяться всем, сообщил только мистеру Эйрнелу, тот в свою очередь вашей матери и, на беду, мистеру Корнеллу, уже занявшему должность заместителя. Донован как хороший сын сообщил об этой промашке отцу. Не знаю, какие мистер Флит имел на него рычаги давления, но, так или иначе, уговорил его разобраться. – Неужели для него было так просто пойти на убийство невинных людей? – Не забывайте, в какой семье он рос. К тому же, к убийству он пришёл не сразу. Сначала оттягивал момент вызова полиции, напоминая вашему отцу, что работу в карьере могут попросить на время остановить, что застопорит производство. Но когда ситуация начала выходить из-под контроля, назначил встречу вечером в кабинете в вашем доме. Позвольте, я упущу подробности убийства ваших родителей и скажу только, что тогда снотворное тоже имело место быть. После, тела перенёс в спальню, что соседствовала с кабинетом, и поджёг дом, чтобы скрыть следы. Чудесное спасение вашего брата его, конечно, изрядно напугало. Теперь взгляды бросаемые заместителем на Герберта мне стали понятны. Он боялся его всё это время, не переставая. Все восемь лет. Вдруг вспомнит, вдруг узнает. Интересно, была ли неприязнь брата к нему простым совпадением или интуитивно верным чувством? – Долгое затишье заставило его расслабиться, – продолжил констебль. – Но потом мистер Глейз нашёл на фабрике старый ежедневник вашего отца, где в день пожара была назначена встреча с Донованом, и обо всём догадался. Единственная глупая ошибка, которую он совершил – повернулся спиной, когда спешил позвать меня в дом. Испугавшись разоблачения, ведь в этот раз угроза нависла не только над семьёй, а в большей степени над ним, мистер Корнелл воспользовался первым попавшим под руку предметом, нанёс удар, незаметно выскользнул из дома и отправился к себе… – Где перевёл часы, чтобы обеспечить алиби, – закончил я. – Именно. Всё остальное мне уже было известно. События, произошедшие той ночью, были чередой удачных и не очень совпадений (но удачных, судя по исходу, оказалось больше). Собираясь в свой поход и подняв на уши некоторых рабочих, я невольно предупредил Донована о своём плане. Совершенной случайностью было то, что Герберт заварил чай, в который так удобно было подмешать снотворное, также случайностью стало то, что выпили его мы оба. Кто знал, что напиток я не допью и проснусь раньше утра, а на брата, из-за частоты употребления, лекарство подействует слабее, и тот успеет проснуться как раз вовремя, чтобы заметить моё отсутствие? Никто не мог этого предугадать. И преступник тоже. Выпади из этой цепочки хоть одна деталь, кто знает, что бы было. Так получилось, что охранник заметил не только меня, но и то, как, спустя время, какой-то человек последовал за мной. О чём и сообщил Герберту, вышедшему узнать что-нибудь обо мне. Заподозрив что-то неладное, он отправил Фрэнка за констеблем, который к счастливому стечению обстоятельств дежурил той ночью, а сам бросился к карьеру и поспел вовремя. Собственно, как и Дженкинс, успел разнять Донована и брата до того, как случилось нечто непоправимое. Как сказал полицейский: « Ещё пара минут и даже не знаю, кого бы мне пришлось заковывать в наручники». Смириться с предательством Корнелла мне оказалось легче чем Герберту. А ведь я считал, что всё произойдёт совершенно наоборот. Но брат меня удивил, когда на вопрос ответил, что хотя мужчина ему и не нравился, но даже заподозрить его в убийстве никогда бы не смог. «Если бы он не столкнул тебя в карьер, то я бы решил, что ты сбрендил». Мы неспешно прошли вдоль реки, обогнули древесные заросли и свернули на улицу, подходя к особняку с лицевой стороны. – Что собираетесь делать дальше? Я слабо пожал плечами. – Жить, по возможности. Оказалось, что это не так просто. – Очень надеюсь, что больше в подобные истории вы не будете влипать. – Желанием не горю. Дженкинс остановился, разглядывая некоторое время развалины. Теперь они не казались такими пугающими, как в тот вечер, когда я увидел их впервые. – Я слышал, что его решили сносить, – сообщил мне констебль. – Да? Не знал. – Не жалко? – Нет. Уже нет. Вскоре мы распрощались, а я остался стоять у зеленеющего забора, с иными чувствами разглядывая особняк. Калитка всё так же противно скрипела, двор за неделю зарос ещё сильнее, а одна из веревок, удерживающих качели, всё же лопнула. Дом так и оставался открытым. Дверь сорвало с одной петли и она немного покосилась. Прислонившись к косяку, я заглянул внутрь. Сквозь почти отсутствующий верхний этаж заглядывало солнце, из-за чего на темном полу светились жёлтые проплешины. Гниющие доски заскрипели и захрустели под ногами. Пахло пылью и древесиной. На секунду дом показался мне таким, каким был до пожара: светло-зелёные обои на стенах коридора, на коврике несколько пар башмаков, брат стоит на лестнице и скатывает по периллам машинку, из гостиной слышится мелодичный смех матери и звучный голос отца. Будто в нём ожили призраки моих воспоминаний. Пусть это место останется именно таким. Я сжал шершавую, покрытую коррозией ручку и закрыл дверь.