В ночь перед рассветом

– Герберт, – брат приподнял голову, отрываясь от чтения каких-то документов. Невероятно повезло, что хоть кто-то из нас мог исполнять обязанности дяди, пока тот не сможет вернуться в строй. – Я собираюсь сходить в карьер. – Зачем? – удивился он. Я пожал плечами, сам ещё не будучи уверенным, что мне там нужно. Мысль промелькнувшая в голове вчера не давала покоя, настойчиво зудя. Она не успела сформироваться во что-то логичное или хотя бы приемлемое для размышлений. Размера они были такого, что в них и без труда пролез бы ребенок. Почему-то это казалось важным. Словно я подобрал с земли ключ и осталось лишь найти дверь, которую он откроет. Я знал, что это за отверстия, и знал об их существовании, но, как и полагается в отношении обыденных вещей, не придавал им значения. Это были трубы, уползающие под город извилистыми лабиринтами, где сливались в одну, которая находила выход в ближней части карьера, где по этой причине никогда не велись работы. Весной во время таяния снега, осенью – в сезон бесконечных ливней, когда уровень воды в реке поднимался до такой степени, что грозил затопить город, эти трубы оказывали горожанам неоценимую услугу, уводя бурные потоки подальше от домов и улиц. Всё сегодняшнее утро, пока Герберт работал, я перебирал стопки старых газет, годичные залежи которых нашёл великое множество и в доме, и в кабинете дяди на фабрике, ища статьи и заметки о пропажах людей в Мистауне и проверяя, правда ли, что ни одно тело не было найдено. – Ты хочешь, что бы я пошёл с тобой? – Нет. Не отвлекайся. Я бы хотел прогуляться в одиночку. Солнце с каждым днём всё сильнее согревало землю, напоминая, что миновала уже половина весны. В тревожно-желтом свете стволы сосен уже издалека полыхали огнём. Я пошёл напрямик. Не стал искать тоненькую тропинку, протоптанную рабочими. Земля с клочками старой, высохшей и только начинающей прорезаться травы пружинила под ногами. За спиной послышались быстрые шаги. Я обернулся, решив, что брат решил меня догнать, но это оказался Донован. Его без труда можно было бы узнать даже издалека по бессменным рубашкам и вязаным жилетам. Правда, было немного непривычно видеть его без папки с бумагами подмышкой. – Я думал вы остались с Гербертом, – сказал я, остановившись и позволяя заместителю поравняться со мной. – Ваш брат сказал, что в помощи моей не нуждается и справится со всем сам. – Да, это на него похоже. Герберт, который и до этого не отличался дружелюбностью, теперь и вовсе перестал церемонится с людьми, что ему не нравились, и не подпускал к себе ближе чем на полтора метра. Спасибо, что для меня всё же делал исключения. Я надеялся, что общая работа немного наладит отношения между ним и Донованом, но этого не случилось. Брат, не скрываясь, смотрел на мужчину как на невероятно надоедливую муху. А взгляд того, в свою очередь, я не мог точно охарактеризовать. Если бы не знал их обоих, подумал бы, что заместитель опасается Герберта, чувствовалась некая настороженность, причина которой была не понятна. Мог ли дядин помощник знать про болезнь моего брата, учитывая, сколько лет он был приближен к нашей семье? – Я решил, что, возможно, здесь буду нужнее. Всё-таки много времени прошло с того момента, когда вы последний раз были в карьере, многое изменилось. Да и инструкция по безопасности… По документам вы не владелец, не рабочий, должны перемещаться с сопровождением. Не хотелось бы, знаете, несчастного случая. – он поморщился. – Ну что-ж, тогда спасибо за заботу. На дне карьера мельтешили люди и грохотала техника. Мы спускались по пологому склону, цепляясь руками за невысокие кустарники, которыми он порос, песок осыпался из-под ботинок, его кристаллики врезались в ладони и застревали под ногтями. Оказавшись внизу, я сразу пошёл в нужном направлении, провожаемый парочкой настороженных взглядов от рабочих. Интересно, были ещё среди них те, кто меня помнил? Северо-западная сторона слегка возвышалась над остальными и вся была покрыта разнообразной зелёной растительностью, где-то торчала парочка иссохшихся, скрюченных точно в судороге деревьев. Темный провал трубы был похож на глаз великана, циклопа, выглядывающего из-под земли. – Френсис, я думал, вы хотите посмотреть, как продвигается работа, – сообщил семенящий за мной по пятам Донован. – Нет. Если честно, меня это не очень интересует. Возможно, будь ситуация немного другой, я бы уже околачивался возле разных машин и доставал рабочих своими вопросами. Но сейчас единственной волнующей меня достопримечательностью карьера был этот угол, с этой старой трубой и тем, что ещё здесь можно обнаружить. Я разглядывал дыру в песчаной стене, приложив руку ко лбу козырьком, закрывая глаза от слепящего солнца. А потом подошёл ещё ближе и встал точно под неё, куда скорее всего и сливались потоки воды, внимательно осматривая поверхность земли под своими ногами. Заместитель сосредоточенно следил за моими действиями, немного изумлённо подняв брови. Он явно был в замешательстве. Ничего. Пусть считает меня чудаком. Не в первой. – Что-то ищете? – скорее кого-то. Ну, кости ведь однозначно раньше были кем-то. – Да так. Я оценивал, насколько разумно было бы попросить у рабочих лопату. Копать лучше, конечно, без свидетелей, но не ночью же сюда приходить. Донован – человек понимающий, но у всего есть свой предел. Если я сейчас заявлю, что собирают искать тут кости пропавших людей, то риск отправиться в психлечебницу раньше брата возрастал в разы. Может быть, полицейские и проверяли версию с трубами – это был довольно очевидный способ незаметно избавиться от тела. Тогда все мои старания бессмысленны (хотя после знакомства с местным детективом у меня возникли сомнения в компетентности здешней полиции). Что ещё играло против этой версии – неужели никто, из работающих здесь целыми днями людей, ничего не заметил? – Что вы всё-таки искали? – спросил мужчина, когда мы направлялись обратно к фабрике. – Это не столь важно, поверьте мне, – я легко махнул рукой, а сам не мог не чувствовать досады, что всё сложилось не так просто, как рассчитывалось. – Не поймите меня не правильно. Возможно, я лезу не в своё дело, но ведь, я действительно, могу помочь. Я хочу быть хоть в чём-то полезным, – развёл он руками. – Донован, не волнуйтесь. В вашей полезности никто не сомневается. – Думаю, ваш брат поспорил бы с этим утверждением. Уже на подходе к фабрике, мы заметили, как внутрь входит уже знакомый детектив вместе с полицейским. Мы с заместителем переглянулись. Каждый из нас на лице у другого прочёл то, о чём думал сам. Ничего хорошего этот визит не значил. С какими бы новостями сюда ни пришли – они явно плохие. Я чувствовал, что страх накатывает на меня волнами, и ускорился, надеясь перехватить их раньше, чем они дойдут до брата. Миновав первый этаж с цехами, мы поднялись наверх, где располагались кабинеты и увидели новоприбывших в конце коридора, рядом уже стоял Герберт. Детектив Клаус повернулся на звук наших шагов с неизменным выражением скуки и отчуждённости на лице. Чуть поодаль от него ссутулился Дженкинс, удручённо рассматривая пол. – Добрый день, господа. Это очень хорошо, что вы тоже подошли, – сказал Клаус так бесстрастно, будто собирался читать невероятно скучную лекцию группе бестолковых студентов. – Мне жаль сообщать вам эту прискорбную информацию, но мистер Глейз скончался пару часов назад в больнице. Мои соболезнования. Почти над моим ухом раздался шумный вздох Донована. Вот так. Мы попадаем в жизнь, а она нас пережёвывает и выплёвывает. Сколько вообще раз человеческое сердце может выносить такие удары? Сколько оно может подвергаться насилию, прежде чем разорвётся на куски? Моё видно уже так устало от плохих известий, что просто судорожно трепыхнулось, отчаянно застонав. Возможно, дело было в том, что меня сейчас больше заботила чужая реакция. Я, не зная, что вообще творится в голове у брата, опасался, что после нападения на дядю, у него окончательно поедет крыша, но он, видимо как и я, удержался за мысль, что тот всё ещё жив, и так хорошо справлялся, что понять, что что-то не так, смог бы не каждый. Но тут я попросту боялся оторвать взгляд от холодных, неприятных глаз детектива и перевести его на брата. Когда мне было восемнадцать я наивно считал, что всё контролирую. А уже меньше чем через полгода жизнь потеряла былую чёткость, свою кристальную ясность. Она утекала сквозь пальцы, судорожно пытающиеся ухватить её за хвост. Я решил в этот миг, что это конец. Нет, не конец нашей жизни, разумеется. Также как последняя страница в книге зачастую не является окончанием пути героев, так и в настоящей жизни, которая состоит из множества предложений и точек, никогда не понятно какая из них будет по-настоящему конечной и завершающей историю, а что останется за пределами от чужих глаз. Для меня это был крах любых возможностей на подобие счастья, которое каждый из нас ещё мог построить на обугленных развалинах. Каждая потеря наносится шрамом на человеческое тело. А подобные этой прорезают мышцы и сосуды, доходя до костей. Можно попробовать жить дальше, но шрамы не уйдут. Они будут прибавляться, периодически напоминать о себе болью, отравляя существование, и возможности сделать вид, что кожа по прежнему чиста, не будет. Мы будем нести их с собой до последнего вдоха. Оранжевый свет от череды небольших ламп под потолком рассеивался по пустому коридору второго этажа. Мы остались единственными людьми, ещё не покинувшими фабрику. Сидя на полу у двери в кабинет, я периодически настороженно косился вправо, где темнота, окутавшая лестницу вниз, была непроглядной. Прошло уже около четырех часов с того момента, когда детектив сообщил нам неприятное известие и ушёл, оставив после себя гнетущую тишину. Дженкинс, я, Герберт и Донован стояли прямо посреди этого коридора и не могли поднять друг на друга глаз. Дядя Альфред был значимой фигурой для каждого из нас. С констеблем они были знакомы много лет и я знал, что полицейский его безмерно уважал. Доновану был прекрасным начальником. Долгое время до ухода из дома, годы переписки, и совсем недолгое время после возвращения, он являлся важной частью моей жизни, хотя мы никогда не были по-настоящему близки. Но именно этот человек стал связующим звеном между мной, городом, прошлым, почившими родителями и взрослым Гербертом. Благодаря этому звену я смог вернуться и попробовать вернуть уцелевшее. Потерять его было всё равно, что потерять опору под ногами. Что чувствовал брат, я представить не мог. Он заперся в кабинете, едва мы все вышли из ступора. Спустя пятнадцать минут настойчивых стуков от двери меня оттащил констебль и вывел подышать, монотонно бубня под нос, что всем нужно время, прийти в себя. Дженкинс ещё долгое время рассказывал какие-то истории о дяде, о его безмерной доброте, которая выручила в своё время полицейского с семьёй. Больше для себя, видимо, так как совершенно не обращал внимания, что его особо не слушают и кивают невпопад. Напоследок он пообещал, что постарается по возможности сообщать о продвижении расследования. Только теперь не покушения на жизнь, а убийства. Остальное время я провёл у кабинета, прислушиваясь к доносящимся оттуда редким звукам, которые по крайней мере показывали, что брат жив и не натворил глупостей, о которых стоило беспокоиться. За последние пару дней усталость настолько укоренилась в теле, что не отступала даже после отдыха. Казалось, стоит сесть, расслабиться на секунду, и сон тут же настигнет, но страх утратить контроль над сложившейся ситуацией и пропустить важный момент, заставляли вырываться из подступающей дремоты. Я сделал глубокий вдох и потёр глаза. Когда же всё это закончится? Прямо в спину с глухим стуком врезалась дверь. Зубы неприятно клацнули друг о друга, но воодушевление от того, что мне наконец открыли, быстро притупило неприятные ощущения от удара. Приглашение на вход было не нужно, я стремительно поднялся на ноги и протиснулся в кабинет. Помещение уже начинало погружаться в полумрак, хотя на бледном небе ещё плясали жёлтые отсветы заката. На небольшом журнальном столике стояла бутылка портвейна, где жидкости было чуть больше половины. Скорее всего она была припрятана когда-то дядей Альфредом здесь для особых случаев и сегодня вынута из какого-нибудь шкафа, коих тут хватало. Герберт облокотился на спинку дивана и быстро прикрыл покрасневшие глаза. – Почему не ушёл домой? – Ждал тебя, – ответил я просто, пожав плечами. Он с трудом поднял голову с обивки, смотря на меня расфокусированным взглядом. – А если я хотел остаться один? – Сомневаюсь. А даже если и так, одному быть хорошо, только когда знаешь, что кто-то всё равно будет поблизости. Брат цокнул и принял прежнее положение. Тонкие пальцы отбивали на коричневой замше подлокотника тихую дробь. – Дверь закрой. На засов. Я беспрекословно повиновался, уже привыкнув к кратковременным вспышкам чужой паранойи. Но с затворенной дверью в кабинете действительно стало по-уютней. Насколько вообще могло быть уютно за пару часов до наступления ночи на большой опустевшей фабрике. Некоторое время я неловко помялся, стоя посреди помещения и осматривая его так, будто видел в первый раз, а после приземлился на свободный край дивана. Пружины недовольно скрипнули. Я оценивающе оглядел Герберта с ног до головы. Выглядел брат не лучше меня. Румянец, появившийся от алкоголя, на контрасте с бледной кожей придавал ему более болезненный вид чем обычно. Он похудел и черты его лица слегка заострились, отчего тот стал казаться старше своих девятнадцати. Всего лишь девятнадцать лет, а обязанностей и проблем больше чем в мои двадцать шесть. – Герберт, ты же знаешь, что я всегда буду готов помочь, если что-то нужно? – я ожидал, что фраза будет воспринята как минимум со скепсисом или в штыки, но этого не случилось, а ответ оставил меня в ещё большем замешательстве. – К тебе это тоже относится. – В смысле? – В последнее время ты слишком много думаешь. Если тебе нужно с кем-то поговорить… – веки приподнялись и взгляд светлых глаз медленно и лениво скользнул в мою сторону. Поговорить я действительно хотел, но не был уверен, что оно этого стоит. Мало того, что мои мысли не имели под собой адекватной основы и были хаотичны, так ещё и момент сейчас, чтобы ими поделиться был не лучший. Хотя, может именно с помощью брата получилось бы это структурировать. Потому что пока возникало ощущение, что я пытаюсь собрать огромный пазл, не зная, какое изображение в итоге должно выйти. – Хорошо. Только предупреждаю, это, скорее всего, полный бред. – я замолчал на миг, думая, как это сформулировать, Герберт не торопил. – Ты в курсе, что последние лет десять-девять с некоторой периодичностью пропадают люди? – дождавшись утвердительного кивка, продолжил. – Вчера в голову мне пришла мысль. Что если тела прячут в трубах, которые ведут от реки? Брат, казалось, задумался, не сильно удивившись странной теме для разговора. – Реки часто прочесывают. Не думаю, что полицейские до этого бы не додумались. Слишком удобное место для сокрытия тела, чтобы его не проверить. Это действительно был довольно логичный довод, о котором я раздумывал и сам, но всё же. – А если к примеру, поиски начинались каждый раз во время подъёма уровня воды? В трубы, заполненные до краёв никто не полезет. Представь, убийцы прячут расчлененное тело, в одно из этих отверстий… – Я сейчас тебя выгоню обратно в коридор, – прошипел Герберт, скорчив недовольное лицо. – Ты сам предложил поговорить. А если короче, то в какой-то момент останки тел, например во время половодья, должны были попасть к нам в карьер, не так ли? И рано или поздно их должны были обнаружить. – Естественно. – сказал он, а потом замер. – К чему ты ведёшь? – Так почему же этого не произошло? – Ну, например, если твоя теория изначально неверна, – пробормотал брат, теряя уверенность с каждым произнесенным словом. – Ты же понимаешь, что причина, по которой убрали и родителей, и дядю, одна и та же? Что если они узнали то, что не следовало? Всё сходится, Берт! – я дёрнул его за локоть. – Предположим, рабочие находят в карьере человеческие останки и, естественно, докладывают об этом нашему отцу, он в свою очередь, говорит об этом не дяде, на тот момент почти не принимавшем участие в делах, а матери. Их убивают, чтобы информация не дошла до полиции. – А дядя? – Да он мог откуда угодно узнать. Может догадался сам, может услышал от человека, который был тоже каким-то образом осведомлён об этом. – Чёрт, – Герберт выдохнул, проведя ладонью по лицу. – Ты же понимаешь, насколько это невероятно звучит? Френсис, я слишком долго пытался смириться с тем, что убийца никогда не будет найден, чтобы в один момент поддаться ложной надежде. Даже если справедливость действительно восторжествует, их нам уже никто не вернёт, понимаешь? Мысль, что станет легче – иллюзия, не больше. – То есть, по-твоему, убийце нужно позволить гулять дальше? – Нет, конечно. Просто… не возлагай много надежд, ладно? Я почувствовал себя уязвленным. Отчасти из-за того, что брат думал, что таким образом я рассчитываю вернуть родных, отчасти из-за того, что он был прав. Прошлое, к сожалению, невозможно ни исправить, ни починить. Мёртвые так и останутся лежать в земле, сколько бы наручников не сомкнулось на чужих запястьях. Я встал, подошёл к столу, взяв в руки фотографию, которую разглядывал несколько дней назад и стёр с неё тонкий слой пыли. Теперь уже трое из пяти людей, запечатленных на ней, покинули этот мир, оставив после себя лишь горькие воспоминания. – Знаешь, что говорил дядя? – Герберт рассеяно смотрел на рамку, что я держал, и продолжил, не дожидаясь ответа. – Что помнить надо не смерть, а жизнь человека. Странно, правда? Учитывая, что именно воспоминание о смерти остаётся самым ярким, а все остальные со временем затираются. А у него получалось этому правилу следовать, во всяком случае, мне так казалось. Последние пару лет был таким радостным, будто ничего и не происходило. Дядя ни разу при мне не показывал, что ему плохо. Ни разу. Раньше я задумывался только о том, как много значил для брата дядя, но не думал над тем, какое значение для него самого имел Герберт. Пусть последний это и не понимал, но в тот тяжёлый период они оба удержали друг друга на плаву. – Мистер Эйрнел, – кивнул Дженкинс, завидев меня издалека. Я слегка ускорился, чтобы не заставлять полицейского ждать. – Если вы насчёт подробностей расследования, то пока ничего нового нет. Разве что детектив считает, что мистер Глейз знал нападавшего, судя по месту расположения его тела в комнате. – Теория, я так понимаю, основывается на том, что вряд ли дядя повернулся спиной к человеку, которого не знал? – спросил я, поравнявшись с констеблем. – Именно так. Как, кстати, ваш брат? – Он на сегодня нагрузил себя огромным количеством работы, так что, думаю, пока терпимо. Мы свернули на другую улицу, петляя змейкой между рядами домов. Патрулирование квартала больше напоминало неспешную прогулку. – Я на самом деле не насчёт расследования хотел спросить, хотя мне кажется, что эти вещи могли быть связаны. Герберт сказал, что было бы неплохо с вами посоветоваться. Мужчина удивлённо приподнял брови, выглядя немного заинтриговано. Застряв давно на низшем полицейском звании, он явно был очень польщён тем, что его совет кто-то мог счесть полезным. Я рассказал всё, чем вчера делился с братом. Дженкинс некоторое время обдумывал услышанное. – Это выглядит довольно логично, но, к сожалению, ваш брат прав – фактов очень мало. Помехой ещё, несомненно, служит дело о пожаре, преждевременно закрытое. Слишком много важных деталей было тогда упущено. – он поджал губы. – Но думаю, я мог бы попробовать намекнуть детективу Клаусу хотя бы об объединении в одно дело этих двух происшествий. Насчёт остального обещать не могу. Попрощавшись с ним, я свернул на нашу улицу. Стоило зайти домой, чтобы показаться на глаза миссис Хилл, а то бедная женщина уже которые сутки весь рабочий день в пустом доме проводит. Её возмущенный вопль встретил меня у самой двери. – Мистер Эйрнел! – она уперев руки в бока, вышла из кухни, грозно загородив собой проход. – Доброго вам утра. – Доброго, – всё-таки кивнула кухарка. – Я готовлю, готовлю, а они и дома не появляются. – Непредвиденные обстоятельства, миссис Хилл. Уж что-что, а становится тем, кто сообщит ей о дядиной кончине, я не хотел, пусть она и обидится на меня, когда всё же узнает. Женщина вздохнула, вытирая руки о фартук. – Сегодня хоть придёте? – Постараемся, но обещать не буду. – Ну ваше дело, – она критично осмотрела меня с ног до головы. – Пообедаете, может? Я, признаться, действительно был голоден, поэтому с энтузиазмом прошёл на небольшую кухню. Миссис Хилл тут же загремела тарелками и кастрюлями, попутно делясь со мной разнообразными сплетнями, которые та собирала, стоя в очередях в продуктовых лавках и проходя изо дня в день путь отсюда до своего дома на окраине города, где жила вместе с мужем. Я не знал и трети людей, называемых ею, но, не желая обидеть, старался кивать и участливо задавать довольно глупые вопросы. Но женщину, кажется, это вполне устраивало. – В булочной цены на хлеб в два раза выросли. Нормально, а? И ещё эта миссис Фоссет! Да видели вы её, уверяю. Сдаёт комнату вашему мистеру Корнеллу. – Вы имеете ввиду Донована? – Его самого. Мало того, что она носит эту страшную зелёную шляпу, – я хмыкнул. – Так ещё и назойливая до ужаса. Решила почему-то, что мы подруги. Как начала сегодня утром болтать, а я и уйти не могу – надо же хлеб свежий взять. Ну разве ж мне интересно слушать, как давеча ей пришлось полчаса ждать открытия мясной лавки? Я ей говорю, что, мол, бывает. А она дальше причитает, что вовремя выходила из дома. Нашла из-за чего проблему создавать. Вот есть же такие люди! Вот держите, – она протянула мне свёрток. – Брата накормите, а то совсем оголодает на этой вашей фабрике. Услышав два знакомых голоса, я передумал стучать и замер перед дверью. В кабинете шёл разговор на повышенных тонах, мне не пришлось ни на капельку напрягать слух. – Это немного другая сфера деятельности, я мог бы помочь. – Я прекрасно и сам справлюсь с этой работой. – Но это же мои непосредственные обязанности! Ваш дядя всегда поручал эти дела мне. – Значит, я освобождаю вас от этих обязанностей, – прозвучало беспрекословное заявление. Заместитель, собирался что-то ответить, набрал в грудь побольше воздуха и, видно, передумал, с таким же шумом сдувшись. – Хорошо. Я вовремя услышал шаги и успел отскочить. Донован вылетел из помещения как ошпаренный, громко захлопнув за собой дверь. Нельзя сказать, что он был зол. Скорее расстроен и раздражён. Но даже такие его эмоции были непривычны. Стоило ему меня заметить – взгляд карих глаз смягчился. – Иногда он просто невыносим, – словно извиняясь, пробормотал мужчина. – Не удивлюсь, если вскоре на моём столе появится заявление на подпись о том, что я уволен. – Не думаю, что до этого дойдёт, – неуверенно протянул я, следуя за ним по коридору. Но Герберт последнее время немного перегибал палку. – Если нужно, я с ним поговорю. – Не стоит. Может это и к лучшему будет. – В смысле? – Устал, если честно, от всего этого. Хочется всё бросить и уехать куда-нибудь далеко. Думаю, вы понимаете. – я действительно понимал. Только меня скорее гнал страх остаться здесь навсегда, скованным в тиски старым городом, чем усталость и однообразная рутина. – Кажется, что там свобода? Поднявшись по ржавой лестнице, мы вышли на крышу. Яркий дневной свет отражался на железных гладких и теплых листах кровли, которые громыханием реагировали на каждый наш шаг. От высоты и вида захватывало дух, даже не смотря на то, что колени предательски подрагивали и небо кружилось перед глазами. Ветер, который здесь был сильнее чем внизу, тормошил волосы и шуршал одеждой. Донован, спокойно облокотившись на ограждение, повернулся ко мне и прищурился, когда солнечные лучи упали ему прямо на лицо, заставляя кожу отливать золотом. – Возможно. Не хочу сидеть здесь словно собака на цепи. – А семья? – А что семья? Я уже достаточно сделал для них, пора и о себе подумать. Вот расследование закончится и уеду, и проживу оставшуюся половину жизни как заблагорассудится. В этот момент я понял, что Донован вообще-то старше меня, и ему уже должно быть за тридцать. – Что-ж, если так, тебя здесь будет не хватать. Он рассмеялся, не капельки не смутившись, что я резко перешёл на ты, оглядывая дома, вырастающие из земли под нами, и маленьких человечков, снующих туда-сюда точно муравьи. – Приятно это слышать. – он немного помолчал. – Френсис, мистер Глейз вам в тот день не передавал каких-нибудь записей, заметок? – Нет, – ответил я, немного озадаченный. – А что? – Да ничего. Значит, не найду уже. Они нужны были для работы.